Когда сгорает рассвет
Девушка стиснула зубы, чувствуя, как внутри ворочается странное, колючее чувство. Она яростно погнала его прочь, не давая ему ни имени, ни формы. Это было неуместно. Опасно.
Вальтер дрался за неё. Он заслонял её так, будто его жизнь ничего не стоила по сравнению с её собственной. Это осознание мешало Лили «дышать» и её пальцы, прижимавшие ткань к его плечу, снова задрожали. Девушка не понимала, почему ей так трудно смотреть на его израненное тело. Раньше всё было проще: он был инструментом, Охотником, средством для достижения цели. Но сейчас, глядя на его бессильно лежащие на камнях ладони, она чувствовала внутри странный надлом. Это не была жалость — она не знала этого слова. Для неё, привыкшей к иным законам, этот прилив тепла был пугающим, чужеродным.
Она не должна была этого чувствовать. Не к нему.
— Не смей подыхать, — жестко прошептала Лили, пытаясь вернуть себе привычный холод.
Она твердила себе, что эта забота — лишь расчет. Умрет он — рухнет план. Но почему тогда сердце сжималось при каждом его вдохе? Девушка заставила себя смотреть только на рану, стараясь видеть в нем лишь проводника. Но молитвенные символы на коже продолжали ей жечь глаза, напоминая: этот человек жив. И он защищал её ценой собственной жизни.
Защищал просто потому, что не умел иначе.
***
Прошло около часа, прежде чем Вальтер пришел в себя. Сознание возвращалось рывками, сквозь ватный гул в ушах. Он медленно поднял руку, коснулся плеча и нащупал грубую ткань — импровизированную повязку, которую наложила Лили.
Охотник огляделся, щурясь от непривычно яркого света, и попытался привстать. Но как только плащ Лили соскользнул, открывая его наготу, Вальтер замер.
Осознание своего положения заставило его покрепче перехватить края ткани и остаться на земле.
— Что произошло? — хриплым голос спросил Хейл.
Лили сидела рядом. Она не сводила с него пристального взгляда, в котором странным образом смешивались тревога и холодная решимость.
— Тебя укусил оборотень, — ровно ответила она.
— Черт… — Охотник выдохнул, закрыв глаза.
Он, как никто другой, знал, что это значит. Укус оборотня — это таймер, отсчитывающий время до того, как человеческая кровь проиграет зверю.
— Но есть и хорошая новость, — добавила Лили.
Мужчина взглянул на неё, и она едва заметно кивнула в сторону прохода, который образовался после обвала. Вальтер, преодолевая слабость и головокружение, поднялся на ноги. Обмотав тяжелую ткань вокруг своего торса, Хейл затянул её на узле чуть выше бедер и, пошатываясь, направился к выходу из пещеры.
Там, где хребты Олтении встречались с небом, среди вечных снегов и мертвого камня, в самое сердце черной скалы был вбит предмет, ради которого они преодолели сотни верст.
Вальтер подошел к безжалостному и прекрасному в своем величии оружию. Его пальцы крепко обхватили холодную сталь и вырвали её из камня.
В ту же секунду древние руны, выгравированные на металле, вспыхнули ослепительным белым пламенем, приветствуя потомственного Охотника. Вальтер взглянул на серебряный кол в своей ладони и понял, что он находится в шаге от того, чтобы покончить с первобытной тьмой. В шаге от того, чтобы заставить кровососущих тварей захлебнуться собственной желчью. В шаге от того, чтобы отомстить за свою разрушенную жизнь, отомстить за свою любовь — за Камелию.
ГЛАВА 19. БЕЗ МАСОК
Они спускались с Карпат в тяжелом, вязком молчании. Лили снова и снова прокручивала в голове бой в Чистилище, а Вальтер ехал следом, увязнув в собственных мыслях.
Наконец девушка не выдержала. Обернувшись в седле, она бросила:
— Нужно быстрее отыскать Себастьяна Морвена. Он вытравит эту дрянь.
Хейл не ответил, лишь сильнее натянул поводья.
— Хотя, конечно, помог бы и аконит, — продолжала она, всматриваясь в серые заснеженные склоны. — Но под этим настом сейчас и сухой травинки не найти.
Охотник снова промолчал. Лили резко осадила лошадь, заставив её замереть на узкой, прижатой к скале тропе. Дождавшись, пока Хейл поравняется с ней, она заглянула ему под капюшон:
— Почему ты молчишь, Вальтер?
Он поднял на неё тяжелый взгляд. На осунувшемся лице судорожно заходил желвак. Хейл мотнул головой, словно отгоняя навязчивый, чужой шепот, и отчеканил:
— Не медли. Мы должны спуститься до темноты.
Девушка ничего не ответила. Хлыст резко опустился, и её лошадь пошла вперед, обдав Хейла комьями мокрого снега.
Вальтер ехал позади. В груди ворочалось что-то склизкое, до тошноты омерзительное. Человек, который всю жизнь выжигал скверну и безжалостно рубил тварей, сам становился одной из них. Судьба не просто посмеялась над ним — она швырнула его в грязь. Как бы Охотник ни цеплялся за остатки разума, тьма внутри уже пустила корни, постепенно пожирая его сознание. И самое страшное — он не знал, как её остановить. Это было поражение. Сокрушительное, позорное, необратимое.
Когда копыта коней наконец ступили на снег у подножия, солнце едва цеплялось за верхушки гор. Как только они спешились, Вальтера затрясло — началась лихорадка.
Лили молча развела костер. Пламя неохотно лизало сырые ветки, бросая дрожащие блики на её лицо. Девушка отступила на несколько шагов назад, привычно пытаясь натянуть циничную, холодную маску. «Он просто инструмент, — твердила она себе, глядя, как Охотника бьет озноб. — Всего лишь проводник, который доведет меня до замка. И больше никто».
Так было проще. Так было правильно.
Но маска уже трещала по швам.
Крупная, безжалостная дрожь била Охотника так, что стучали зубы. Глядя на него, Лили против воли проваливалась в прошлое. Перед глазами вставали вилы и факелы крестьян, готовых разорвать её на части, и Хейл... Он закрыл её собой, пообещав старосте собственную голову, если она окажется ведьмой. Вспомнился его суровый характер и то, как он молча приносил ей еду. Вспомнился удушливый, черный дым и его жесткая хватка, когда он вытащил её из самого пекла.
Лили шумно выдохнула сквозь зубы. Проклятье. Она не могла, просто не имела права сидеть в стороне и хладнокровно смотреть, как он издыхает от лихорадки.
Пересиливая липкий, инстинктивный страх, она подошла вплотную и опустилась на колени. Вальтер тяжело, со свистом дышал, уткнувшись локтями в бедра и сжав ладонями виски. Девушка протянула руку и без спроса рванула в сторону плотное сукно его рубахи.
Повязка на плече насквозь пропиталась черной, пахучей кровью. Рана вокруг укуса оборотня вздулась и горела багровым цветом.
Стараясь не думать о том, как под её пальцами судорожно ходят жесткие мышцы Охотника, Лили достала из сумки чистую тряпку. Её холодные пальцы коснулись его пылающей кожи. Мужчина вздрогнул, но не отстранился.
Закрепив узел на новой повязке, Лили убрала руки. Вальтер медленно поднял на неё мутный, измученный взгляд.
— Спасибо, — глухо выдохнул он.
Девушка поспешно поднялась на ноги, возвращая лицу маску безразличия.
— Жизнь за жизнь, Охотник.
Она сделала шаг к костру, но странная, глупая нерешительность заставила её замереть. Лили так и осталась стоять спиной к нему, плотнее кутаясь в плащ.
— Камелия… — тихо, словно между прочим, обронила она. — Она ведь тоже лечила твои раны? Когда ты возвращался из походов.
Вальтер замер. Воздух между ними точно похолодел на несколько градусов. Его растрепанные волосы колыхнулись, когда он обернулся к ней с едва заметной, горькой усмешкой:
— Что-то ты слишком часто стала про неё спрашивать, Лили.
— Мне просто любопытно, какая женщина могла вытерпеть такого сухаря, — не оборачиваясь, отрезала она, изо всех сил удерживая циничный тон.
Охотник долго молчал, глядя на то, как угли исходят сизым дымом. Лили уже решила, что он не ответит, но Хейл заговорил. И голос его изменился.
— Она не была похожа на тебя, — произнес он, и в его интонациях впервые исчезла привычная сталь. — Камелия была… тихой. Как утренний туман. От неё всегда пахло ландышем, и когда она касалась моих шрамов, мне казалось, что вся скверна, которую я видел в походах, просто исчезает. Она умела прощать то, что простить невозможно. Я уходил на войну ради долга, а возвращался — только ради неё. Она была моим домом. Моей верой.
Лили слушала его, и в груди у неё селилось странное, тягучее чувство. Ей никогда не доводилось видеть такой чистой, слепой человеческой преданности.
Помолчав, она тихо спросила:
— У неё остались родные?
— Да, — ответил Вальтер, не отводя взгляда от тлеющих поленьев. — Но после её смерти я их не навещал. Я просто не мог туда приходить, не мог смотреть им в глаза. Спустя полгода я узнал, что её мать умерла. А следом ушел и отец. Сердце не выдержало. Они так и не справились.
В воздухе повисла тяжелая, звенящая тишина. Ложь, которой Лили окружала себя, вдруг показалась ей ничтожной перед лицом этой сокрушительной, чистой людской скорби. Одиночество Вальтера было осязаемым, но в нем была пугающая, величественная сила.
— Они умерли, потому что слишком сильно любили, — едва слышно произнесла девушка. Она обхватила себя руками за плечи, пытаясь согреться у догорающего пламени. — В моем мире… там, откуда я родом, никто не умирает от горя. Там вообще нет места подобным чувствам. Если ты слаб или смеешь скорбеть — тебя просто растопчут.
Вальтер медленно повернул к ней голову. В его тяжелом взгляде промелькнуло удивление — эта колючая, вечно скалящая зубы девчонка сейчас говорила без тени издевки. Искренне. С какой-то затаенной тоской.
— Твой мир звучит как проклятое место, Лили, — негромко отозвался Охотник.
— Так и есть, — она горько усмехнулась, провожая глазами искры, взмывающие к чернеющему небу. — Но знаешь… я бы отдала всё золото этой земли, чтобы меня хоть раз в жизни любили так… Как ты любил её.
Она произнесла это так тихо, что слова едва не затерялись в гуле ветра, ломающего ветви над их головами. Охотник смотрел на неё, и на мгновение сквозь маску опасной, чужой спутницы проглянуло что-то совсем другое — обнаженное, голодное одиночество того, кого никогда в жизни не пригрели у огня. Охотник дернулся вперед, его огромная, покрытая шрамами ладонь на секунду зависла над её плечом. Он хотел то ли сжать её пальцы, то ли закрыть от её же собственного признания.
Но так и не посмел коснуться. Опустил руку.
Последний багровый луч солнца захлебнулся в острых вершинах Карпат. И в ту же секунду назойливый шепот в голове Вальтера превратился в плотный, оглушающий гул. Сотни голосов закричали разом.
Хейл вскочил, хватая ртом морозный воздух. Изнутри полыхнуло чудовищным, выламывающим ребра жаром. Пальцы перестали слушаться, зубы выбивали дробь. Хрипя, он принялся снимать с себя одежду.
— Свяжи меня! — выплюнул он вместе с кровавой слюной. Челюсть уже сводило судорогой, слова давались с трудом.
— Что? — девушка отпрянула от костра, её рука инстинктивно легла на рукоять кинжала.
— Свяжи меня, Лили! — рявкнул Вальтер. Он рухнул на колени перед раскидистым дубом, вжимаясь лопатками в узловатую кору. Ногти с хрустом вонзились в мерзлую землю, вырывая дерн. — Голоса… они…
— Что они говорят?
— Они… они требуют убить тебя! Свяжи меня и уходи. И что бы я ни говорил, как бы ни умолял… не смей подходить!
В глазах Лили — всегда холодных, сытых чужим страхом и не боявшихся до этого момента ничего на свете — впервые затопило чистым, первобытным ужасом.
— Голоса… — эхом повторила она.
— Не подходи! — Вальтер глухо, утробно зарычал, и в этом звуке уже не осталось ничего человеческого. На его шее, толчками наливаясь чернотой, вздулись вены. — Ремни! В седельной сумке! Живее, Лили!
Этот рык вышиб её из ступора. Кинувшись к лошадям, девушка рванула неподатливый кожаный клапан сумки, с мясом обломав ноготь. Плевать. Нащупав пальцами грубую, жесткую кожу, она выволокла наружу связку широких конских ремней с тяжелыми литыми пряжками.
Каждый шаг обратно к дубу давался с трудом. Страх орал во всю глотку: «Беги! Брось его и беги!» Но она осталась.
Лили рухнула перед ним на колени. От Вальтера шел такой жар, словно под кожей у него занимался пожар, а кровь превратилась в кипящую смолу. Молитвенные татуировки на его груди блекли, расползаясь и утопая в сетке черных, пульсирующих сосудов.
— Затягивай… — прохрипел Хейл. Его голова дернулась назад, с силой впечатываясь затылком в кору. Челюсть свело так, что зубы заскрежетали друг о друга. — К стволу… Быстрее!
Лили судорожно обкрутила первый ремень вокруг его торса и дуба. Когда её ледяные пальцы коснулись его пылающей, липкой от пота кожи, Вальтер выгнулся дугой. Из его груди вырвался утробный рык хищника.
У Лили перехватило дыхание. На секунду паника ослепила её, пряжка выскользнула из онемевших рук, но она перевела дух, поймала ремень и со всей силы, упираясь коленом в дерево, затянула гвоздь пряжки в кожаное отверстие. До хруста. Следом пошел второй ремень, намертво прижимая его локти к бокам, затем третий — внахлест по бедрам.
Она тянула конскую упряжь, наваливаясь всем весом. Лили слишком хорошо понимала, что эти несколько слоев кожаных ремней — единственное, что сейчас отделяет её от смерти в карпатской глуши.
Луна наконец полностью выползла из-за острых пиков, залив прогалину мертвенным светом. И в ту же секунду Вальтер закричал.
Этот звук не имел ничего общего с человеческим голосом — утробный хрип сорвался в протяжный, полный невыносимой муки вой. Лили замерла у костра, не в силах отвести взгляд от кошмара, разворачивавшегося в паре шагов от неё. Тело Охотника ломалось. С сухим щелканьем выворачивались и удлинялись суставы, скрежетали перестраивающиеся кости грудной клетки. На обнаженной коже, прямо поверх блекнущих татуировок, лезла жесткая шерсть.
Вальтер рванулся. Ремни натянулась до звона, глубоко врезаясь в раздавшиеся, налитые дикой силой плечи.
— Беги… — захлебываясь кровью, хлещущей из-под растущих клыков, прорычал он.
В следующее мгновение зрачки Хейла расширились, сожрав радужку. Человеческий разум угас, уступив место зверю.
Тварь оскалилась, в упор глядя на Лили, и шумно, с присвистом втянула ноздрями воздух, учуяв чужой запах. Монстр издал яростный, закладывающий уши рев и всем весом вымахал вперед.
Толстая кожа верхнего ремня на груди лопнула с сухим хлестким звуком. Следом с жалобным треском пополз второй ремень, сдерживавший руки.
Столетний дуб за спиной оборотня накренился, комья земли полетели из-под выворачивающихся корней.
У Лили перехватило дыхание. Вся её циничная броня, вся выдержка разлетелись в щепки. Ремни его не удержат. Секунда — и он будет на свободе.
Внутри неё включился древний, подлый страх. Понимая, что еще чуть-чуть и оборотень прямо здесь сожрет её, девушка крутанулась на пятках и, бросив коней, вещи и тлеющий лагерь, побежала вглубь леса.
Ветки хлестали её по лицу, подол плаща цеплялся за кусты. Лили проваливалась по колено, наст ломался под ногами, а сердце, обычно едва различимое, теперь колотилось в грудную клетку изнутри, как пойманная птица.
Легкие горели от ледяного воздуха, в боку кололо, но первобытный страх гнал её вперед, сквозь частокол черных карпатских стволов. Позади гремел торжествующий, утробный рев. Хруст ломаемых сучьев приближался с пугающей скоростью. Оборотень шел точно по следу.
Впереди, на небольшом холме, луна высветила мрачный силуэт. Старый фамильный склеп. Полуразрушенный каменный купол врос в землю, а кованые двери уходили наполовину под дерн.
Единственный шанс.
Лили скатилась по заснеженному склону прямо к провалу входа. Массивные створки, покрытые наслоениями ржавчины, были приоткрыты. Влетев в ледяную темноту, девушка ухватилась за промороженный металл и всем весом потянула железное полотно на себя. Двери поддались с оглушительным, скрежещущим визгом, сдирая наносную землю. Навалившись плечом, Лили нащупала тяжелый засов и с силой вбила его в пазы.
В ту же секунду с обратной стороны в железо со страшной силой врубилось тяжелое тело.
Удар вырос из темноты так резко, что металл выгнулся. С каменного свода за шиворот посыпалась крошка и сухой мох. Лили отлетела назад, не удержавшись на скользких ступенях, и кубарем покатилась вниз, в глубь усыпальницы.
Снаружи раздался омерзительный, визгливый скрежет — зверь рвал когтями железо, оставляя глубокие борозды. Тяжелое, сиплое дыхание оборотня пробивалось сквозь щели вместе с морозным сквозняком.
Лили замерла на каменном полу, намертво зажав рот ладонями. Лишь бы не выдать себя. В ушах звенело. Она была в ловушке, заживо погребенная под землей, но преграда пока держалась.
Немного уняв дрожь в коленях, она огляделась. Внутри царил глухой сумрак. Лишь одинокий бледный луч пробивался сквозь узкую отдушину под потолком, едва выхватывая из темноты ровные ряды каменных саркофагов, затянутых плотной серой паутиной. Пахло подвальной сыростью, старым камнем, тленом и… чем-то еще.
Лили похолодела. Она здесь была не одна.
Железные створки за спиной снова содрогнулись — снаружи бессновался зверь, — но девушка уже не оборачивалась. Она медленно всматривалась вглубь усыпальницы. Из темноты, между массивными надгробиями, донеслось странное шевеление: сухое, множественное пощелкивание, шорох десятков когтей по граниту и тонкий, утробный писк.
В бледный лунный луч высунулась короткая, уродливая лапа с длинными, забитыми грязью когтями. А следом из густых теней одна за другой начали проступать узкие, сморщенные морды.
Кобольды. Земляные карлики, гнездящиеся на старых погостах.
Они были чуть выше колена, с серой, похожей на сухую глину кожей. Из глубоких глазниц тусклым светом горели огромные выпученные бельма. От тварей несло подвальной сыростью и едкой, удушливой чемерицей — пучки сушеных болотных трав, свисавших из глубоких ниш в стенах склепа.
Один из карликов, по-птичьи склонив голову набок, защелкал зубами — мелкими, частыми, как швейные иглы.
В следующую секунду шуршание заполнило склеп до самого свода. Твари лезли изо всех щелей: протискивались между плитами пола, вылуплялись из-за каменных саркофагов, сползали по стенам. Их было слишком много. Мерзкая, голодная стая, не терпящая живых в своих владениях.
Они начали брать Лили в кольцо. Карлики дергали суставами, переглядывались и издавали свистящие звуки, прощупывая добычу взглядами.
Очередной удар Вальтера снаружи заставил железные кованые ворота прогнуться внутрь. Для мелких тварей этот грохот стал сигналом.
С пронзительным, режущим уши визгом серая масса кобольдов хлынула вперед. Лили оказалась зажата в тисках: за спиной выламывал петли первобытный хищник, а из темноты усыпальницы лавиной катилась голодная подземная дрянь.
Времени на раздумья не осталось. Рванувшись в сторону Лили ушла от прыжка первой волны карликов и твари врезались в ступени там, где она стояла.
Взгляд девушки метнулся по полу и зацепился за подсвечник — сухой обрубок столетнего дуба, густо залитый наплывами старого воска. Рядом на каменном выступе темнела глиняная лампада.
Схватив деревяшку, Лили одним точным движением плеснула на нее пахучее масло из чаши. Пальцы лихорадочно рванули из кармана кресало и кремень.
Сноп горячих желтых искр вспыхнули в воздухе, пошел едкий дымок.
Вспыхнуло!
Сухое восковое дерево занялось жарким пламенем и рыжий свет полоснул по гробницам.
Карлики, шедшие плотной стеной, брызнули врассыпную, как ошпаренные крысы. Оглушительно пища, они закрывали лапами свои выпученные бельма — подземные духи не выносили слепящего огня.
— Назад! — прерывисто дыша, выплюнула Лили.
Она шагнула вперед. Стая кобольдов послушно отхлынула в глубь усыпальницы, яростно щелкая зубами и злобно сипя из углов. Они паниковали перед жаром, но девушка видела, как десятки глаз продолжают ловить каждое её движение. Карлики не собирались отступать. Они просто ждали, когда прогорит масло.
Очередной удар в кованые ворота заставил засов скрежетнуть в пазах. Оборотень снаружи не унимался.
Лили оказалась заперта между двух смертей. Час тянулся за часом, превращаясь в бесконечную каторгу. Мышцы затекли, пальцы, сжимавшие обрубок дуба, свело судорогой, а лицо покрылось черной масляной копотью. Стоило какому-то из кобольдов обнаглеть и высунуть склизкую морду из тени, девушка делала резкий, хлесткий выпад факелом, заставляя тварь отскакивать с визгом. А за спиной всю ночь, не затихая, вибрировал глухой, утробный рык зверя, от которого подкашивались колени.
Дерево факела обугливалось, масло выгорало капля за каплей. Лили думала лишь об одном — чтобы эти над этими проклятыми горами наконец взошло солнце.
К утру удары снаружи стали реже, тяжелее, словно зверь тоже выбивался из сил.
Когда над Карпатами наконец разлился бледный рассвет, первый луч протиснулся сквозь узкую расщелину под потолком. Почувствовав приближение дня, кобольды завели обиженный, разочарованный свист. Стая спешно повалила назад, забиваясь в щели плит и темные провалы саркофагов, пока склеп полностью не очистился от их присутствия.
И в ту же секунду скрежет за железными воротами прекратился.
На усыпальницу рухнула оглушительная, звенящая тишина. Обрубок подсвечника в руке Лили выдал последнее шипение, пустил струю сизого дыма и окончательно погас.
Девушка долго стояла неподвижно, вслушиваясь в тишину, повисшую по ту сторону дверей. Сердце наконец замедляло свой сумасшедший бег, оставляя в теле усталость.
Сжав зубы, она шагнула к выходу. Тяжелый железный засов, покрытый рваными бороздами от когтей, поддался с натужным, визгливым скрежетом. Лили плечом толкнула створку наружу.
В глаза ударил яркий свет. Белый наст искрился на солнце, и после удушливого склепа морозный воздух Карпат показался обжигающе чистым. Она шумно втянула его носом.
Хейл лежал у подножия холма, посреди истоптанного, залитого темными пятнами снега. Он снова был человеком. Обрывки лопнувших конских ремней валялись вокруг его тела. Охотник лежал без сознания, широко раскинув руки. Кожа на груди и плечах была сплошь покрыта налитыми синевой кровоподтеками и ссадинами. Суровые, жесткие черты лица точно разгладились — сейчас он выглядел до предела измученным и мертвенно-бледным, словно из него выпустили всю кровь.
Лили медленно спустилась по склону. Паника ушла, оставив внутри странную, звенящую пустоту.
Она опустилась на колени прямо в сугроб. Расстегнув свой плащ, Лили набросила его на обнаженное тело Вальтера, отсекая от него утренний мороз.
Помедлив, она протянула руки и осторожно приподняла его голову, устроив её у себя на коленях. Её пальцы зарылись в его жесткие, спутанные волосы. Она неторопливо убирала со лба мужчины налипшие пряди и колючие крупицы замерзшей крови. Лили замерла, разглядывая его лицо. Человек, который еще несколько часов назад мог разорвать её напополам, теперь лежал неподвижно, полностью вверяя ей свою жизнь. И её ладони всё еще ловили слабые, глухие толчки того бешеного жара, что догорал в его жилах.
Минуты тянулись в тишине, нарушаемой лишь редким, робким писком зимних птиц в чаще.
Внезапно Вальтер крупно, судорожно вздрогнул. Его грудь вздыбилась, и он зашелся в глухом кашле, выплевывая на снег темные сгустки запекшейся крови. Охотник со стоном зажмурился от ударившего в глаза солнца, попытался рвануться, но тело отозвалось такой дикой, ломающей болью в суставах, что из горла вырвался лишь хриплый рык.
Когда муть в глазах немного рассеялась, он с трудом сфокусировал взгляд на лице склонившейся над ним девушки. Он всматривался в неё долго, тупо, словно не признавал или не верил, что она настоящая. В его карих — снова человеческих — зрачках застыло тяжелое, мутное непонимание.
— Лили?.. — голос Охотника сорвался на сип, будто он кричал всю ночь. Он повел глазами по сторонам, цепляя заснеженный пустырь, лохмотья ремней и запертые двери усыпальницы. — Что… что произошло?
Девушка смотрела на него сверху вниз, не спеша убирать его тяжелую голову со своих коленей. На её губах привычно заиграла холодная, колючая усмешка.
— Что произошло, Хейл? Да пустяки, — пренебрежительно фыркнула она. — Если не считать того, что ты обернулся огромной псиной, которая изо всех сил пыталась вспороть мне глотку.
Она пару раз похлопала его ладонью по бледной, покрытой щетиной щеке, заставляя окончательно прийти в себя.
— В итоге я провела самую незабываемую ночь в своей жизни. В компании очаровательных подземных карликов, которые пытались сожрать меня изнутри склепа, пока ты выламывал железные ворота снаружи. Так что, Охотник, у меня к тебе официальное заявление: у тебя паршивые манеры в полнолуние.
Она ждала, что он, по своему обыкновению, огрызнется или глухо заворчит. Но Вальтер молчал.
Её напускная ирония быстро разбилась. На осунувшемся, покрытом багровыми ссадинами лице Охотника застыла такая глухая, сокрушительная мука, что Лили осеклась. Вальтер резко отвернулся, буквально вжимаясь лицом в жесткие складки её плаща, пахнущего её телом, чтобы она не видела его глаз. Его широкие лопатки судорожно вздрагивали под плотным сукном.