Иволга

Глава одиннадцатая

Им удалось нагнать время и к вечеру выйти к деревне Дубок. Селение расположилось на холме и было прекрасно заметно издалека. Эйден, уже едва сидящий в седле от усталости, облегчённо вздохнул: здесь они смогут найти кров и переночевать, не переживая, что очередные марионетки набредут на отряд в чистом поле.

По пути они встретили не один десяток рощиц. Но запомнилась Эйдену только единственная. Это произошло после полудня. Небо снова затягивало тучами, когда ветер, вольно гулявший по неубранному полю уже почерневшей пшеницы, принёс знакомый сладковато-гнилостный запах. Лошади занервничали, но продолжили идти вперёд — нехотя, медленно, боком.

Впереди показалась одинокая повозка. Дерево потемнело, корпус накренился вправо. Перед повозкой, запряжённый в дышло, лежал вол. Ребра проступили через кожу, глаза выклеваны, внутренности вывалились через разодранный дикими собаками живот. Над трупом животного кружился рой насекомых, а в пустых глазницах копошились белые черви. Смерть настигла его пять дней назад, не меньше.

Повозка проросла. Из всех щелей в старой древесине в землю тянулись тугие канаты корней. В небо, переплетаясь друг с другом, устремились древесные стволы. Голые ветви, насмешливо скрипя, покачивались на ветру.

Вокруг были разбросаны вещи. Вот простое зелёное женское платье с аккуратной латкой на юбке. Вот — мужской сапог, почему-то один. У заднего колеса — раскрытый старый сундук с посудой и всевозможным скарбом. А на правом борту, беспомощно повиснув в сплетениях корней, — тряпичная кукла. Глазки-пуговки незряче смотрят перед собой, нарисованная углём улыбка растеклась чёрным пятном.

Эйден навсегда запомнил эту картину. Лес боролся не только с солдатами и лордами. Он забирал простых людей. Женщин. Детей. Не щадил никого.

В глазах защипало. Этот кошмар, он происходил наяву. Происходил на его земле. С его людьми. За что? Откуда эта жестокость? Ни в одной летописи, ни в одной прочитанной за всю жизнь книге, ни в одной рассказанной няней страшной сказке не было даже малейшего упоминания подобного.

Эйден спешился. Уставился на нарисованное кукольное лицо. Рука машинально потянулась к подсумку с порохом. Нужно сжечь здесь всё. Очистить это место от скверны. Подарить покой тем, кто просто искал убежище.

— Что ты собрался делать? — Талиас поравнял с ним коня.

— Сжечь.

— И что тебе это даст?

— Им. Им даст. Покой.

— Они уже нашли его, лорд, — полуэльф говорил без тени насмешки. — Оставь их.

— Они — мои люди. Я не могу, — Эйден сжал кулаки. Он не смотрел на полуэльфа. Просто не мог. Не хотел, чтобы Талиас снова увидел его слабость.

— Ты не выжжешь океан свечкой, Эйден, — полуэльф впервые назвал его по имени, заставив резко повернуться. — Их здесь сотни. Посмотри на горизонт — эти рощи теперь повсюду. Метка на моей щеке чувствует их сердцебиение.

— Ты предлагаешь просто так всё бросить?

— У нас нет выбора. Это всё равно, что бороться с ветряными мельницами. Лучше поберечь силы для главной битвы.

— Талиас прав, — сказал Радмир. Обычно спокойный голос северянина звучал с надломом: вид детской куклы, пойманной в путы леса, смог поразить даже его холодное сердце. — Сколько у тебя зарядов, лорд? Пять? Десять? Ты потратишь их на мертвецов, которым уже не больно. А чем ты будешь защищать живых, когда марионетки придут за ними?

И снова Радмир стал голосом разума. И он сказал главное: янтарный порох конечен. Потрать Эйден его сейчас, и в нужный момент он останется безоружным. Нет, этого нельзя допустить.

— Хорошо, — Эйден вздохнул, отвернулся от куклы. — Но я должен сообщить об этом отцу. В ближайшей деревне найдётся голубь.

В ближайшей деревне птиц не было. Вообще никого не было. И в следующей за нею. Только свежая поросль леса. С каждым пророщенным домом лицо Эйдена становилось всё мрачнее. Даже Равена, до того без умолку трещавшая, затихла и настороженно вглядывалась в чёрные провалы окон покинутых хижин.

Надежды гасли с каждым часом. Какова вероятность, что Дубок встретит их уютным светом и сизым дымом из глиняных труб?

Когда холм, на боку которого приютилась деревня, показался на горизонте, сердце Эйдена защемило. Он не был готов снова увидеть пустоту. Но что это? У входа в деревню покачивался слабо мерцающий фонарь, а над крышами поднимались в небо струйки дыма. В деревне кто-то есть.

— Свет, — Равена довольно потянулась, бросив поводья на шею кобылы. — Значит, сегодня едим и спим в тепле.

— Хоть одна хорошая новость, — в голосе Талиаса слышалась тяжесть усталости. Ему не терпелось смыть с себя этот проклятый день и забыться сном. Эйден в кои-то веки был с ним согласен. Последние сутки принесли слишком много горечи.

— Не спешите с выводами. — Радмир снова вернул отряд в жестокую реальность. — Тяжёлые времена обращают слабые сердца в камень. Неведомо, что нас встретит.

— Значит, нужно поспешить. Возможно, нас уже заметили и ждут. — Равена не сдавалась и продолжала верить в хорошее.

— Ага, если только очередные проблемы, — хмыкнул Талиас.

Равена закатила глаза. Эйден промолчал. Веры в хорошее в его сердце почти не осталось.

Деревня начиналась на восточном склоне холма и простиралась до самой его вершины, где рос старый раскидистый дуб. Неизвестно, был ли он дитём Леса, но жители превратили его в своего рода идол, которому поклонялись, приносили жертвы и просили защиты. Если деревня выжила, возможно, дуб действительно их защитил. Или просто Лес до неё не добрался.

Деревня была обнесена свежесрубленным и наспех возведённым частоколом высотой в полтора-два человеческих роста. Единственную дорогу перекрывали деревянные ворота. Над ними высилась башенка для часового.

— Дальше ходу нет, — над ограждением башенки показалась лохматая седая голова. — Вертайте взад!

— Так нам вперёд надобно, милейший, — Равена задрала голову, пытаясь разглядеть говорившего.

— Ничо не знаю. Вертайте, пока я вас камнями не закидал.

— Ну что же ты так сразу, — Равена обезоруживающе улыбнулась, показав щербинку между передними зубами. — Мы же можем договориться. Серебро, золото — что хочешь.

Эйден выразительно посмотрел на наёмницу. Не все вопросы решаются деньгами. И здесь они точно не помогут.

Он как в воду глядел. Часовой хрипло рассмеялся:

— Серебро? И что нам с ним делать? Жрать что ли? Милость Леса на деньги не купишь. Вертайте! Ну!

— Послушай, старик, — Радмир двинул коня вперед, его густой баритон перекрыл шум ветра. — Мы не ищем ссоры. Нам нужна вода, еда и крыша на одну ночь. Открой ворота.

— И не подумаю. Вдруг вы порченные? Вон тот, в капюшоне, чего рожу прячет?

Талиас чуть не подпрыгнул от неожиданности, по спине пробежал холодок. Метка на скуле словно отозвалась на слова старика дёргающим жжением.

Он действительно был единственным в отряде, кто не снял капюшона — из-за острых ушей, при виде которых люди были готовы поднять его на вилы. Эльфов никогда не любили. Сейчас, когда Лес снова проснулся, — тем более. И уж точно никто не стал бы разбираться в его, Талиаса, происхождении. Эльф, полуэльф — для них он всё одно лесная гниль.

Талиас стиснул зубы. Набрал полную грудь воздуха, на выдохе сорвал капюшон, нашёл взглядом глаза часового. Тот с четверть минуты рассматривал его — задержал взгляд на метке, затем на кончике правого уха. Злобно, порывисто, втянул воздух сквозь зубы.

— Аааа, ушастый, — брезгливо сказал, наконец, старик, наклонился через перила и смачно плюнул. Плевок упал к ногам коня Талиаса. Полуэльф не повёл и глазом, хотя глубоко внутри кипел от ярости. — Ещё и меченый. Убирайтесь! Иначе поднимем на вилы!

— Мы не хотим навлечь на вас беды, — Эйден заставил коня выйти вперёд. Задрал голову, рассматривая старика. Грязный, осунувшийся, в оборванной одежде, он выглядел скорее жалко, чем воинственно. — Лес не передаётся так. Прошу, откройте. Нам нужен голубь, чтобы отправить весть

При упоминании голубя лицо старика перекосило от бешенства. Он так низко свесился с вышки, что путникам показалось, будто он сейчас сверзнется.

— Весть?! Кому? Лорду Бреннару? — он перешёл на крик, брызгая слюной. — Да чтоб его Лес сожрал, труса окаянного!

Лес сожрал? Отца? За что? Что заставило простого деревенского мужика так озлобиться?

— Мы слали ему голубей! — продолжал орать часовой. — Полдюжины раз слали! Ни одна птица не верталась! Все как в гузне сгинули! Ждали, надеялись, что замок пришлёт солдат, поможет! А он нас бросил! Половина деревни вымерла, длинный дом на куски разорвало, а от вашего лорда ни пёрышка, ни словечка не пришло! Чтоб ему провалиться!

Эйден оторопел, кровь отхлынула от лица, кожа побелела от шока.

— Не может быть, — он покачал головой. — Ни одного письма из Дубка не было. Я сам проверял. Возможно, с голубями что-то случилось.

— О, конечно, что-то случилось, — старик буквально сочился ядом. — Все разом в лепёшку разбились! Валите к своему лорду! Нам от Янтарного Пламени помощи больше не надыть!

Талиас закипел. Он больше не мог слушать глупость, упрямство и оскорбления, что лились в их адрес. Полуэльф ударил коня пятками, тот скакнул вперёд, едва не налетев грудью на ворота.

— Закрой пасть, паскуда — его голос, обычно тихий и вкрадчивый, сейчас звенел как натянутая тетива. — Открывай эти сраные ворота, если не хочешь болтаться в петле за измену! Перед тобой Эйден, наследник дома Янтарного Пламени! Твой господин!

Повисла тишина. Старик удивлённо хлопал глазами. Равена звонко ударила себя рукой по лбу. Радмир горестно покачал головой. Эйден захлебнулся от возмущения: полуэльф просто воспользовался его титулом, не ведая последствий.

Но это возымело эффект. Старик вдруг медленно стёк за ограждение башни. Послышался скрип лестницы под ногами. Затем — расторопное шаркание. Тишина.

А спустя пару минут — топот не менее десятка пар ног.

— Ну, вот и всё, — вздохнула Равена, положив ладонь на древко топора. — Нас идут убивать.

— Или открывать ворота, — Талиас заставил коня попятиться и поравняться с остальными.

— Ага, чтобы удобнее было на вилы насаживать, — Равена нервно хохотнула.

Никто ей не ответил.

По ту сторону с грохотом отодвинулся тяжёлый засов. Створки отворились. И перед путниками предстали люди. Измождённые. Уставшие от неопределённости. Озлобленные господским молчанием. Мужчины и женщины, которым больше нечего было терять. Дрожащий свет факелов отражается на остриях вил, играет на заточенных лезвиях тяпок и топоров. Но оружие опущено — люди не собираются пускать его в ход. Во всяком случае, пока.

Толпа зашевелилась, плавно, как морская вода, расступилась, выпуская вперёд мужчину. Лет сорок, коренастый, мускулистый, с густой чёрной шевелюрой и длинной бородой с заплетённым в косу концом. На мужчине — простая одежда из холстины и кожаный фартук. Кузнец. Возможно, с ним Эйден сможет найти общий язык.

Молодой лорд привстал в седле, перекинул ногу, чтобы спешиться. Радмир положил руку ему на плечо, вопросительно посмотрел на него.

— Я буду говорить с ним. На его уровне, не свысока, — ровно сказал Эйден. — Поверь, Радмир, я знаю, что делаю.

Северянин убрал руку, жестом велел остальным развести коней по сторонам от ворот. Сам заставил Василька отойти за круп Инея. Отряд дал Эйдену простор. И был готов действовать, если что-то пойдёт не так.

Эйден спешился. Встал напротив мужчины.

— Стало быть, вы — милорд Эйден из Янтарного Пламени, — деревенский лидер не поклонился. Он говорил громко, слова сквозили холодом, а слово «милорд» он едва не плюнул.

— Верно, — Эйден кивнул, не отводя взгляда от мужчины. — А вы?

— Гарад. Исполняю обязанности старосты этой деревни.

— Что здесь произошло, Гарад?

— Лес, — староста повёл плечами. — Вы прибыли слишком поздно. От деревни осталась горстка людей. Древний Дуб нас больше не слышит.

С воцарением Всесущего на небесном троне поклонение идолам было не в чести. Но в тяжёлые времена было неправильно судить людей за то, что они ищут спасение извне. В конце-концов, к кому крестьянам обращаться, если Единый бог позабыл про них?

Эйден понимающе кивнул.

— Расскажи мне всё, — мягко попросил он. — Возможно, я смогу помочь

— Мы отправляли птиц. Мы ждали помощь раньше. — Гарад устремил взгляд на вершину холма, где на фоне сумеречного неба темнел силуэт древнего дуба. —- Теперь же, боюсь, ничто не сможет нас спасти.

— И всё же я попытаюсь, — Эйден был непреклонен. — Только позвольте мне и моим людям войти.

Гарад по очереди смерил взглядом наёмников. Мотнул головой.

— Хорошо, — помедлив, сказал он. — Пройдёмте.

Люди нехотя расступились, пропуская Гарада и Эйдена. Наёмники, спешившись и ведя лошадей в поводу, направились следом. И, едва они вошли в деревню, как ворота закрылись за их спинами.

— Не нравится мне это, — Равена оглянулась через плечо, наблюдая, как мужики ставят засов на место.

— Ворота и частокол от леса не защитят, — Талиас кивнул. — Как бы чего не случилось.

— Я верю лорду, — Радмир выглядел расслабленным, но не сводил взгляда со спин Эйдена и Гарада, готовый в любой момент броситься на помощь. — Благодаря ему мы здесь.

— Как бы они нас в жертву этому своему дубу не принесли, — буркнула Равена. Талиас согласно хмыкнул, но промолчал.

— Всё началось с Анни и Давека, — между тем говорил Гарад. — Сбежали однажды к рощице на западном склоне холма да пропали. А как вернулись днями позже — мы их и не узнали. Взгляды пустые, молчаливые, нелюдимые. На телах и лицах — волдыри и отметины, как у вашего эльфа. Разошлись по разным концам. Анни к Дубу ушла. Давек — в длинный дом, к старосте, то бишь. Там они и проросли.

Гарад остановился, замолчал. Эйден видел, как тяжело ему говорить.

— Я был в кузне, когда закричала Эйра. То жрица наша. Бросил всё, побежал к дереву. Но Анни уже проросла — лежала там, а из тела расползались корни. А Эйра... Корень пронзил её в грудь. Вырвал сердце. И распял на священном Дубе.

Голос Гарада звучал с каждым словом всё глуше. Мужчина не смотрел на Эйдена — он смотрел себе под ноги. Молодому лорду захотелось коснуться его плеча, утешить. Но никакие слова не смогли бы избавить кузнеца от этой боли.

— Давек тоже пророс. Забрал с собой Бергора, старосту. Заразил жену и детей. Они в муках проросли днями позже. Длинного дома больше нет. Корни разорвали его в щепки, проросли чащей. Мы пытались рубить, но они забрали ещё троих.

— А огонь?

Гарад покачал головой.

— Дома слишком близко. Деревянные все. Подожги мы хоть один — сгорит вся деревня.

— Лес уничтожит только пламя, — Эйден задумчиво потёр пальцами подбородок. — Я видел, как он боится янтарного огня. Думаю, с этим я смогу помочь. А что с Дубом?

Гарад помедлил, нехотя кивнул на вершину холма.

— Он там. Мы боимся подходить ближе.

— Ты не пойдёшь со мной? — Эйден вопросительно посмотрел на мужчину. Тот покачал головой.

— Нет, лорд Эйден. Идите без меня. Я распоряжусь о ночлеге, — он отвернулся и добавил: — Спасите наш Дуб. Докажите, что Янтарное Пламя с нами.

Эйден благодарно кивнул, повернулся к наёмникам.

— Радмир, Равена, идите с Гарадом. Талиас, — он перевёл взгляд на полуэльфа. Метка на щеке наёмника слабо пульсировала в полумраке. — Составишь мне компанию?

В венах Талиаса текла эльфийская кровь. А эти метки — наёмник говорил, что они чувствуют Лес. Возможно, эта способность — или проклятье, — им пригодятся.

Талиас думал всего пару секунд. Затем медленно, будто нехотя, кивнул. Кинул поводья Равене и вслед за Эйденом направился по дорожке к вершине холма.

Дуб был огромным. И чем ближе они подходили, тем более внушительным он казался. И тем сильнее обжигали метки. Тем не менее, Талиас не издал ни звука за всю дорогу. От Эйдена не укрылось, как тот до скрежета стиснул зубы, как на его висках выступила испарина. Молодой лорд уже пожалел о своей просьбе. Но знал, что Талиас не отступит.

Вершины холма они достигли в абсолютном молчании. И замерли, будто пригвождённые к земле гремучей смесью ужаса, отвращения и, вместе с тем, благоговения.

Дерево было исполинским — ствол не меньше, чем в пять обхватов, покрытый глубокими морщинами вековой коры. Но сейчас его величие казалось печальным. Снизу, из взрытой земли, по стволу ползли почерневшие, бугристые канаты корней. Они словно змеи обвивали древнего исполина, впиваясь в древесину, стягивая удушающим захватом. У подножия Дуба, там, где поросль была особенно густой, едва угадывались жуткие, искорёженные очертания слившихся воедино тел — всё, что осталось от юной Анни и жрицы Эйры.

Лесная скверна тянулась вверх, стремясь добраться до самой макушки дерева. Но Дуб не сдавался. Он продолжал жить. Высоко над землей, там, куда ещё не успела доползти гниль, раскинулась могучая крона. Её укрывали листья — золотые, словно впитавшие в себя весь солнечный свет ушедшего лета. Ветер путался в ветвях, и крона отзывалась протяжным, траурным шелестом. Дерево будто плакало.

Талиас судорожно выдохнул, схватившись за щёку. Метка жгла так, словно ему в лицо ткнули раскалённым железом. Превозмогая боль, он поднял ошеломлённый взгляд на золотые листья.

— Талиас? — Эйден с тревогой посмотрел на спутника. Тот выглядел так, будто увидел призрака.

Полуэльф слышал Лес. Но раньше он улавливал в этом гуле только ярость, сосущий голод и мерзкое, скрежещущее безумие. А здесь, сквозь этот тошнотворный шум, пробивался другой голос. Голос самого Дуба. Древний, невероятно печальный и абсолютно лишённый зла. Он не кричал, не угрожал. Он звучал как тихий плач в самом сознании полуэльфа.

Дерево молило о спасении.

— Он живой, — прошептал Талиас, не в силах отвести взгляд от контраста чёрных корней и золота кроны. — Этот Дуб, Лес в нём... он живой, Эйден. Настоящий. Не такой, как эти корни. Светлый.

Боль пронзила шею и скулу. Она была другой — не обжигающе горячей, а пробирающе морозной, как ледяные шипы. И эта боль нарастала, проникала всё глубже в ткани, ввинчивалась в череп, в позвонки. Талиас громко, надрывая лёгкие и связки, закричал. Ноги подкосились, голова запрокинулась. Он упал — сначала на колени, а затем навзничь, лицом в потемневшие листья.

Эйден схватил его за плечи, перевернул. Он что-то говорил, тряс его, бил по щекам.

Талиас будто со стороны наблюдал за ним. Слабак. Даже ударить как следует не может.

Боль нарастала, заполняла собой каждую его клеточку, заставляя позвоночник изгибаться, а пальцы — до хруста костяшек впиваться в сырую землю.

Эйден наклонился, заставил сесть. Почему его руки такие горячие? Или это его, Талиаса, тело вдруг остыло?

Он что, умирает?

Эта мысль не потрясла его. Она пришла на удивление ровно, спокойно, коснулась сознания мягкой лапой и тут же осторожно отпрянула. Талиасу вдруг захотелось, чтобы это было правдой. Закончить свой путь в этом месте. Слиться с этим деревом, стать его соком.