Доктор Ланской: Тайна Кондитерской фабрики Елисеевых. Часть 2

И как только его кожи коснулся мороз, а под одеждой по всем мышцам и косточкам пробежал импульс, ка кот удара током, Феликс сжался. Само здание отапливалось очень плохо, тепло из комнат не уходило благодаря прибитому к дверям на гвозди поролону. И доктор это сразу зафиксировал: раздобыть такой же или похожий материал, чтобы заткнуть щели под своей дверью и забить чем – то прорези в оконных рамах.

Дойдя до конца длинного коридора, в котором из освещения были всего две керосиновые лампы, висевшие на крючках в начале и конце, Феликс услышал вдалеке вопль нескольких молодых людей.

Уже было кинувшись на помощь, он вдруг остановился — и прислушался. И сразу же выдохнул от облегчения, прижав руку к груди, дабы унять бешено заколотившееся сердце.

Пока оно отстукивало сто двадцать ударов в минуту, Феликс глубоко вдыхал и медленно выдыхал, тем самым сгоняя тревогу. Просто пьяные рабочие в другом корпусе слишком засиделись и теперь орали на все общежитие.

Выйдя на общую лестницу, доктор снял с крюка одну из керосинок и, скривившись при прикосновении к жирной от масла ручке, тихо про себя выругался и пошел вниз.

Но стоило ему спуститься на первый этаж и посветить вперед, как его взору показался холл со старой плиткой на полу, пожелтевшими обоями на стенах, а также с потолком, у коего из штукатурки осталось лишь одно название.

Феликс посветил чуть в сторону — и в этот момент увидел злобное лицо, искаженное воистину дьявольской улыбкой. Глаза от света огня в керосиновой лампе заблестели, в черных омутах заплясали искры злобы, а костлявая рука в коричневом пиджаке потянулась к доктору.

И вдруг горло Ланского заболело, когда он понял, что заорал во всю глотку.

— Эка вы, батенька, умеете голосить…

Феликс рухнул на пятую точку и отполз подальше, чудом удержав в руках керосиновую лампу. Он держал ее уже не за кольцо, а стекло, не замечая, как горит кожа на подушечках пальцев и как голосовые связки сковывает болезненная судорога.

— Ну будит вам, — проскрипел своим сиплым голосом Сошников. — Что вы, в самом деле, испугались?

Феликс протер глаза, присмотрелся к сумраку — и в этот момент только распознал знакомый образ. Старик Сошников стоял неровно, как в кабинете, а слегка сгорбив спину и вздернув подбородок. Его неприятное лицо в отблесках огня лампы стало еще более страшным, словно некий художник дорисовал Сошникому лишние морщины, подвел тенями глаза, а закончил удлинённым крючковатым носом коршуна.

Старик протянул руку Феликсу, и доктор, с дрожью, но взял ее. Его подтянули, как барышню, упавшую в зимний сугроб, отряхнули ему плечи и ладони, а после, кивнув куда – то вправо, указали:

— Там. За дровами же пришел?

— Д – да… но откуда вы…

— Так вы ж эти, дворянские, — Сошников приземлился на старый стул, который скрипнул под сухим телом. — Вам не привыкать экономить дерево да поскромнее подкладывать по ночам клочки газетенок. И то, скажи спасибо старику Сошникому, что я разрешаю тебе брать дополнительный паек.

— Паек? Это же не…

— А как хошь зови, — вдруг ухмыльнулся старик, и у Феликса волосы на затылке зашевелились от этой чертовой улыбки. — Запишу на твой счет, в следующем месяце выдам меньше. Скока там берешь?

Феликс посветил — и увидел перед собой несколько ячеек, в которых за чугунными решетками покоились наколотые поленья. Доктор примерно прикинул, сколько бы смог сэкономить дров при растопке с помощью газет, и тут же выдал:

— Можно штук двадцать?

— Сколько?! — грозно гаркнул Сошников.

И у Феликса все похолодело. Он обернулся — а старик уже был у него за спиной, смотря на доктора сверху вниз. Его тонкая рука с острыми, похожими на когти, пальцами потянулась к горло Феликса, но доктор отскочил в сторону и попросил:

— Прошу, не подходите.

— А, боишься, — протянул с назальной миной старик. — Правильно делаешь. Значит, не атрофировала у тебя роскошь инстинкт самосохранения. Бери шесть штук и иди с богом.

— Как, я по – вашему, должен топить шестью деревцами? — уточнил Феликс строже, ощутив некоторую злость на старика.

— А тут уж твои проблемы. Либо берешь, либо проваливай назад спать. Я не посмотрю, что завтра у тебя ознакомительный в лазарете. Не придешь до двух часов — высеку, как сидорову козу. А коли еще и твоя баба опоздает в цех — получишь за двоих! Понял?!

— Да.

— Вот и все. На какую фамилию писать?

— Вилозский.

— Вот же ж фамилий развелось… Тьфу!

Ошарашенный, с дряхлыми шестью поленьями, Феликс направился назад в комнату к Лидии, но вдруг, когда на одном из пролетов лестницы его взгляд упал на лежащий бескрайний лес за окном, мысли доктора сложились в логический план за долю секунды.

Быстро поднявшись к себе в комнату, оставив поленья и увидев, что Лидия заворочалась, Ланской стал ступать осторожнее. Вытащив из – под кровати чемодан, в который Лидия сложила инструменты для хирурги побольше, доктор нашел среди свертков подписанный как «ДП – 2» и, развернув, выудил оттуда дуговую хирургическую пилу. Она оказалась идеально наточена, и как раз ее было не жалко, так как доктор ею почти не пользовался, прибегаю либо к инструменту Джигли или вообще отдавая работу по ампутации коллегам.

Докинув в печку дрова, данные ему Сошниковым, Феликс подкинул еще пару листков из своего блокнота для розжига и, дождавшись, когда по комнате поползет облако жара, набросил пальто с шарфом и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Помня путь до выхода, Феликс быстро спустился по лестнице, благо каменной и не скрипучей, в темноте прокрался по стене к входным дверям и, убедившись, что не заперто на замок, дернул влево шпингалет — и шмыгнул тенью в морозную тьму.

Метели в Цветаево были не на шутку опасными, как и морозы, которые опускались на поселок, а уж в Пирогово и вовсе опасались выходить вечерами на улицу, если даже легкое усиление ветра фиксировали флюгеры и градоначальники.

Но Феликсу было не привыкать.

Он прожил в Швейцарии более семидесяти лет, и почти шестьдесят из них провел в стенах замка в Альпах. Зимы там были не особо холодные, но снежные. В горных районах, чтобы выйти на прогулку, нужно было быть или альпинистом, или же чемпионом по выживанию.

Но Феликс являлся обычным доктором, однако в те годы он еще любил выезжать с покойной ныне супругой на природу. Да, Жизель уже тогда была плоха, у нее были помутнения в сознании и обмороки, но на удивление швейцарский воздух как будто вдыхал в нее еще частичку жизни, продлевая существование девушки на год. И ради этой отсрочки Феликс был готов рисковать, и потом лежать с ларингитом или пневмонией две недели…

Однако сейчас, бредя по двору фабрики и наблюдая черное здание, контур коего озарялся светом фонарей по периметру, Феликс начал сомневаться в самом себе.

Ноги утопали в сугробах, все зимние ботинки были внутри в воде, носки намокли, а брюки до колен были в белом зимнем пуху. Ветер трепал шарф, натягивая его назад, словно желая удушить доктора, а его волосы то и дело лезли в глаза, мешая сосредоточиться.

По всему периметру ходили охранники, но их, как успел насчитать Феликс, стоя в тени арки ворот общежития, было всего штук десять. Для такой территории это мало, а учитывая, что на самих стенах нет башен и света, следовательно — и постовых там также не существовало. А это значило…

Феликс быстро приметил небольшую пристройку около двенадцатого цеха, которая, скорее всего, была или зоной погрузки или отгрузки товара, и, подгадав момент, прошмыгнул за спинами двух дежурных.

Оказавшись у внешней стены, Феликс присмотрелся к темноте и увидел, что рядом с ним пирамидой стоят несколько ящиков, накрытые брезентом. И Феликс, сам не помня как, быстро запрыгнул на первый, потом подтянулся ко второму и таким образом вскоре оказался на парапете кирпичной стены.

Луч фонарика очередного проверяющего выхватил из сумрака лишь одинокий парапет и соскользнувший с него ком снега, в то время как Феликс, приземлившись снаружи, чудом удержался и не съехал в ров с застывшим ручьем.

Отдышавшись и осмотревшись по сторонам, Феликс увидел в четырехстах метрах от себя небольшой металлический мост через ручей, а на нем — колонну из грузовиков. Колея машин уходила своей «змеей» в лес, отчего в округе было довольно светло из – за включенных фар, а по крикам водителей и их ругательствам можно было ориентироваться на местности, к куда возвращаться, если что.

Но Феликс и не собирался далеко уходить.

Миновав ров с ручьем и зайдя в лесополосу, доктор нашел первую же сухую осину и, тряхнув ее тонкий ствол, чтобы убрать снег, начал работать пилой. Раз Сошников не желает давать поленья, Ланской сам добудет для себя и Лидии кипу из веточек и, если повезет, поленьев.

Почти закончив с деревом, Феликс вдруг услышал справа от себя шаркающие шаги по снегу, хруст, а затем — взведенный механизм двустволки.

Некое чувство приказало повалиться на бок, и Феликс, повинуясь данному приказу, упал в сугроб. И в этот момент в ствол дерева позади него вонзился заряд, разворотивший кору до щепок.

Феликс отполз за пригорок, не забыв хворост, но в этот момент рядом с его ногой взметнулся снег, а звук глухого выстрела пронесся по округе жутким эхом. Вороны закаркали, слетев с ветвей, а на голову доктору ссыпался иней.

Сердец в груди бешено заколотилось, дыхание стало учащенным, и Феликс понял, что ему не хватает воздуха. Распустив шарф и услышав характерные звуки перезаряжающегося ружья, доктор выглянул из – за укрытия — и увидел знакомый силуэт.

— Вы?!

Феликс, уже не боясь, достал свой револьвер и, направив на Сошникова, сурово посмотрел на распорядителя. Ланской ненавидел, когда им командовали мелкие сошки, но больше всего не любил, когда кто – то ниже по рангу начинал на него бросаться.

Феликс сделал два шага к старику, снял револьвер с предохранителя и, показывая всем видом, что с ним лучше не играть, уточнил:

— Какого черта? Господин Сошников, вы за мной будете бегать с ружьем и в лазарете?

— Пока ты будешь нарушать правила, негодяй!

И в этот момент справа появились еще трое молодых людей в кителях и с логотипами фабрики на рукавах. И тут Феликс понял, что даже, если вступит в схватку, то сам же и получит. А в комнате ждет Лидия, а также Киприан, которому Ланской обещал помощь…

Опустив руку с револьвером, Феликс уже готов был его убрать под пальто, как вдруг сзади его ударили по затылку деревянным прикладом ружья — и это было последнее, что он запомнил перед сумраком и мокрым снегом у своего лица.

Однако Феликс немного шокирован, когда пришел в себя, ощутил боль в вывернутых руках, затекших запястьях и легким холодком, который пробегал по его оголенному торсу.

Поморгав пару секунд, чтобы зрение привыкло к тусклому свету помещения, а также пошевелившись, дабы осознать, что его привязали к металлической скамейке, Феликс выдохнул застрявший в горле ком, после чего повернул голову вправо.

Туда, где горела керосиновая лампа, стоял человек в черном костюме, балаклаве, в кожаных перчатках и где восседал на табуретке, гордый за свою ловкость, Сошников. Он по – прежнему был в зимнем плаще и пальто под ним, однако сапоги сменил на туфли, однако свою дьявольскую улыбку оставил на лице, как изюминку, по которой бы Феликс его узнал в любом аду.

— О – о, — протянул Сошников, как только увидел, что Феликс повернул к нему голову. — А вот и наш смельчак очнулся… Взгляни - ка, Гаврила Петрович, не такой уж и хилый, как ты говорил. Видишь, почти сразу и пришел в себя.

— Чем прикажете «воспитывать»? — пробасил человек в балаклаве.

— Да чем твоя душа прикажет. Главное все по установленному господином Елисеевым приказу: за попытку побега с фабрики сорок иссечений. Не более.

— Попытку… побега? — прохрипел Феликс, дернув было рукой, но она была крепко привязана к ножке стола. — Вы что, бредите, господин Сошников? — возмутился доктор, — Я дрова собирал, чтобы…

— А где ж дрова, дорогой ты наш? — елейно уточнил старик, потирая ладони.

— А где тот, кто мне по голове заехал? — осмелел Феликс, вновь дернувшись.

Однако только в этот момент осознал, что и ноги привязаны к столу. Поэтому бежать или сопротивляться не будет никакой возможности.

Сошников же, приблизившись и тронув волосы доктора, зачем взял ножницы и, срезав прядь, положил себе в карман. И тут у Феликса невольно всплыл в голове курс по психиатрии из университета: он начал вспоминать, под какую именно болезнь головы подходит типаж Сошникова.

— Нарушители несут ответственность, — начал философски старик, отходя в темноту. — И неважно, кто передо мной: доктор или рабочий.

Палач в черной балаклаве повернулся, взялся за рукоятку плети с серебряными мелкими зубцами, и Феликс рефлекторно дернулся.

Он снова открыл рот, чтобы объясниться с Сошниковым, но в этот момент ему в рот сунули какую – то тряпку, а на глаза упала черная лента, какой завязывали глаза преступникам, обреченным на отсечение головы.

Феликс вновь завертел головой, но в тот момент, когда по его спине прошлась чья – то гладкая рука с единственной шероховатостью, похожей на шрам, его кожу обожгло до того, что доктор взвыл. Если бы не кляп во рту, он бы раскрошил зубы от боли. Запястья рук он пытался вывернуть из веревок, но сделал только себе хуже: левое он точно вывихнул, а шею при каждом новом ударе он выгибал так сильно, что вскоре позвонки заныли…

— Запомните, господин Вилозский, если вы хотите работать на одном из самых крупных предприятий в центральной части материка, тогда вам придется отринуть свою гордыню. И научиться подчиняться.

Очередные удара пришлись как раз по шву от пули, который не так давно зажил, и Феликс, взвизгнув, вдруг ощутил некоторую легкость. Его сознание вновь покинуло тело, оставив последнее на растерзание безжалостному палачу, а вернулось лишь в то роковую минуту, когда финальный удар пришелся между лопаток, иссякая кожу до мяса.

— Воду.

На спину и шею вылили целый ушат ледяной воды, и Феликс, глубоко вдохнув, сжал пальцы в кулак. Вывихнутое запястье отозвалось болью, но она потонула в потоке резей и спазмов в спине. Доктор почти не соображал, ему внезапно сильно захотелось уснуть и проспать до обеда, но в этот момент Сошников, развернув лицо Ланского к себе, посветил доктору в глаза керосиновой лампой.

— Ну что, все ты понял?

Но вместо ответа Ланской лишь скривился и, собрав последние силы, плюнул в лицо распорядителю.

— Ах ты мра… мраморный наш мальчик… все считаешь, что твоя эпоха не прошла?.. Мда уж… что за поколение… Гаврила Петрович, а ну – ка глянь, какие у этого юноши красивые руки…

— Вижу…

— А сделай так, чтобы он…

— Простите, господин Сошников, не более одной казни в неделю, — вдруг выдал строго палач. — Приказ его сиятельства, Константина Николаевича.

— Ах… этот проповедник… мягкотелый, — фыркнул Сошников, и после этого со всей силы ударил по щеке Феликса. — Это тебе за дерзость. А это, — еще один удар обрушился чуть ниже скулы, коснувшись подбородка и пустив кровь, — это лично от меня. Пусть твоя девка теперь тебя таким любит…

— Господин Сошников, товар ведь попортите, — вдруг услышал Феликс голос сзади. И он до этого не вступал в перепалки. — У нас и так доктора нет, а вы этого сейчас погубите. И так жалобы на производства да суды у господина Елисеева, так и вы… устроили тут…

— Будто бы вы, барыня, не участвовали в этом. — Сошников вновь ухмыльнулся и, убрав волосы с лица Феликса, осмотрев результат своей работы. — Красавец… сможете ему спинку перебинтовать? А то ведь свалится в сугробах да сдохнет на морозе… а так… хоть дойдет до общежития. А там пусть баба егошняя выхаживает.

Сколько мог, Феликс держался в сознании, но боль в спине, температура и туманная голова добили его.

Закрыв глаза и погрузившись в черный дым своего подсознания, медик вдруг увидел странную картинку: он, совсем еще ребенок, его старший брат, красавец – брюнет с яркими синими глазами, одетый в бархатный халат и брюки, восседает на кресле в кабинете отца в их фамильном особняке и повторяет одну фразу: «Рано… рано, Феликс… рано…».

Запах ладана… микстур… формалина… йода и бинтов… С сада несется аромат кофе, сливок и сирени, а также амбре озона — верный признак скорого дождя.

Их дом тонет в летней зелени, к дороге клонятся травы и цветы, выращенные отцом, а на веранде рядом с ним восседают двое сыновей: старший Герман и младший Феликс. Один родной по крови, а второй — по душе.

— А как переводится это слово? — мальчик с белыми волосами и пронзительными голубыми глазами, по – детски чистыми, ткнул пальцем в название на латыни в учебнике.

— Херкалеум, — прочитал старший брат, посмотрев, куда ткнул его младший. — Это означает « борщевик» с латыни.

— А это?

—Хиперикум — «зверобой».

— Что за названия, дурацкие, — возмутился мальчик, подперев ладонями голову.

— Ну какие уж дали, — усмехнулся Герман, потрепав брата по волосам. — Что, скучаешь по гимназии?

— Нет, — Феликс посмотрел на шелестящий сад, — просто хочу уже скорее закончить школу, поступить в Университет и стать, как наш отец.

— Поступишь, — Герман также подпер рукой голову и посмотрел на юного приемыша.

Между братьями, на удивление родителей и соседей, никогда не было вражды. Наоборот, Герман, старше приемного сына Аристарха на шесть лет, всегда относился к Феликсу как к родному. С пеленок нянчил, потом учил ходить, писать и читать.

Даже матушка, души не чаявшая в обоих сыновьях, была поражена: каким же нужно было обладать духом и какой должна была быть прекрасной душа Германа, что он смог в столь юном возрасте принять не своего родного брата, а просто найденного на пороге младенца.

— А ты кем быть хочешь? Химиком? Или…

— Я хочу людям помогать, — пролепетал мальчик, тронув свисающую ближе всех к веранде веточку сирени. — Чтобы вот, разрезал, отрезал ненужное — и человек снова живет. Чтобы не было, как с нашей мамой.

— Бывают случаи, где медицина бессильна, — Герман подсел ближе и также тронул цветки сирени. — И врачи… сколь они бы ни были богами, она все еще смертные. И оживлять трупы им пока неподвластно.

— Значит, я стану первым всесильным доктором! — строго сказал Феликс, спрыгнув с кресла и встав напротив брата. — Я найду лекарство от всех болезней! Вылечу всех, кто ко мне придет!

— Фели… ну ты чего завелся? — удивился Герман.

— Я стану! — топнул ногой мальчик. — Стану! Стану!..

— Гера… Герман…

— Что? Доктор, что с вами?

— Не уходи… нет… подожди…

— Не трогайте его пока, мисс Лидия, — Киприан положил на лоб Феликса ледяной компресс и прижал ткань к коже. — У него жар, вот ерунда всякая и мерещится.

Киприан как - то резко потускнел, как только его взгляд упал на Феликса. Лидия же, продолжая наводить отвар, не сводила глаз с красных щек доктора, его стиснувших в комок одеяло пальцев, а также с вздымающейся часто груди.

Все тело Феликса уже было перебинтовано, однако Лидии пришлось снимать повязки, так как они были наложены абы как. А под ними не было ни компрессов с останавливающими кровь растворами, ни каких – то заживляющих мазей.

— До завтра мы не поднимем его, — вырвалось обеспокоенно у Мары, стоявшей у окна. — А это штраф на него сразу… и вновь пытки…

— Поднимем, — сурово сказал Киприан. — Он не неженка. Полежит пару часов, придет в себя и поднимется.

— Да у него спина в мясо, — жестко вырвалось у Мары, — с такими ранами лежат неделями.

— А Феликс встанет, — заявил строго Киприан. — Мара, если мне нужны будут твои комментарии, я сразу скажу. Но пока просто стой и думай, что мы можем сделать с этим Сошниковым.

— Только разве что отослать анонимные письма в редакцию «Вечернего Дельбурга», — пожала плечами Мара, — но материал не выйдет. А если выйдет, то у нас редактор пойдет под увольнение.

— А если Канцелярия поддержит? — уточнил Киприан.

— А тут уже вам надо говорить с главным, — заметила девушка, скрестив руки на груди.

— А если…

— Не надо, — вдруг прохрипел Феликс, и приоткрыл глаза.

— Доктор! Доктор, как вы?!

— Господин Феликс! Господи!

— Неужели… очнулся?!

Киприан смочил компресс в ледяной воде и, проведя тканью по лбу, щекам и шее доктора, приложи два пальцы к виску Ланского. Таким образом дух сразу считал состояние доктора, но не нашел в нем ничего критического. Да, с температурой и воспалением они помучаются, но не более.

— Господин… Драгоновский…

— Да, да, я тут, — Киприан пересел на край кровати, позади Лидии. — Что?

— Помните… помните я вам говорил… точнее… вы видели мои… мои видения…

— Да, конечно, — подтвердил канцелярский глава.