Порог Вавилона

Глава 1: Литургия

Голос из динамика был мягким, почти материнским. Так разговаривают с больными или детьми – терпеливо, без надежды на понимание.

«Реальность едина. Консенсус – это жизнь. Сомнение – это смерть».

Марек Северин произносил слова вместе с миллиардами других, и губы двигались сами, без участия сознания. Сорок два года практики. Пятнадцать тысяч литургий, плюс-минус. В какой-то момент ритуал перестал требовать внимания – как дыхание, как моргание.

Даниил стоял рядом, маленькая фигурка в серой пижаме с облезающим принтом космического корабля. Шесть лет. Худые плечи, светлые волосы, которые Марек забывал подстричь. Мальчик шевелил губами в такт записи, но взгляд его был направлен куда-то мимо голограммы Якоря, мимо стены, мимо всего.

– Даниил.

Мальчик вздрогнул.

– Папа?

– Смотри на Якорь. Ты должен видеть Якорь.

Голограмма вращалась над столом – стилизованная спираль в голубом сиянии, символ Совета Консенсуса. Каждое утро и каждый вечер, пятнадцать минут. Базовые истины. Стабильность мира начинается с правильных мыслей в каждой голове.

Даниил послушно уставился на спираль, но его глаза снова соскользнули к окну. За стеклом медленно розовело варшавское небо, и первые лучи солнца пробивались сквозь пелену защитных полей. Марек заметил – и отмахнулся. Дети всегда отвлекаются. Ему ли не знать.

«Мы – единый разум. Мы – единое сердце. В согласии – безопасность».

Запись закончилась традиционным аккордом: три ноты, восходящие к разрешению. Психоакустический маркер, закрепляющий внушение. Марек никогда не задумывался, как это работает. Достаточно того, что работает.

– Завтрак, – сказал он. – Быстро. Мне на службу.

Даниил кивнул и побежал на кухню, шлёпая босыми ногами по полу с подогревом. Марек задержался на секунду, глядя ему вслед. Что-то зацепило взгляд – не в мальчике, а в комнате. Угол стены за детским мольбертом казался нечётким, словно камера не могла сфокусироваться.

Марек моргнул. Угол как угол. Девяносто градусов, как положено.

Он потёр глаза. Слишком мало спит. Слишком много работает. В последние месяцы Совет увеличил квоты – всё больше дивергентов, всё меньше времени на обработку. Система работает на износ, но это временно. Это всегда временно.

На кухне Даниил уже сидел над миской с кашей. Марек налил себе кофе – синтетический, но приличный – и проверил расписание на планшете. Брифинг в восемь, выезд в девять, процедура по расчётному в одиннадцать. Стандартный день.

– Папа, – сказал Даниил, ковыряя кашу ложкой, – а почему солнце сегодня странное?

– В каком смысле?

– Не знаю. – Мальчик пожал плечами. – Другого цвета.

Марек глянул в окно. Солнце как солнце. Жёлтое, как и должно быть.

– Оно обычное, сынок. Ешь давай, а то опоздаешь в школу.

Даниил открыл было рот, чтобы возразить, но потом просто пожал плечами и вернулся к каше. Дети – странные существа. Говорят вещи, которые ничего не значат. Так было всегда.

Марек допил кофе одним глотком, обжигая горло. Поцеловал сына в макушку – светлые волосы пахли детским шампунем – и вышел из квартиры, стараясь не вспоминать о нечётком угле в детской.

Штаб-квартира Архитекторов Консенсуса занимала восточное крыло Дворца Культуры – того, что осталось от него после перестройки. Сталинский шпиль демонтировали ещё в семидесятых, заменив на купол нейролингвистического излучателя. Теперь здание напоминало гриб: массивная ножка из серого бетона и мерцающая шляпка, пульсирующая в такт базовой волне Якоря.

Марек прошёл через сканер – процедура занимала три секунды: сетчатка, нейросигнатура, верификация мысленного паттерна. Система подтвердила его личность и допуск третьего уровня. Стеклянные двери разошлись, и волна прохладного, очищенного воздуха окутала его как привычный саван.

В конференц-зале уже собрались остальные. Шестеро Архитекторов из варшавской ячейки, плюс координатор и два аналитика. Голографический стол транслировал карту Восточно-Европейского Сектора с пульсирующими точками активных дел.

– Северин. – Координатор Яцек кивнул ему. Сухощавый мужчина за шестьдесят, с лицом, похожим на лезвие ножа. – Опаздываете.

– Три минуты.

– Три минуты – это три минуты. Садитесь.

Марек занял своё место. Рядом устроился Томаш Ковач – напарник последних четырёх лет. Младше на семь лет, но уже с репутацией самого эффективного Архитектора в секторе. Томаш верил в систему с тем пылом, который Марек давно растерял. Или, вернее, спрятал так глубоко, что перестал чувствовать.

– Новый объект, – начал Яцек, и над столом возникла трёхмерная модель человеческой головы. Мужчина лет тридцати пяти, славянские черты, залысины. – Януш Кравчик. Инженер на станции очистки воды. Сектор 7. Коэффициент отклонения – 2.7 и растёт.

Два и семь. Марек мысленно прикинул. Опасно, но не критично. Стандартная угроза.

– Что спровоцировало? – спросила Агата, единственная женщина в команде. Короткие седые волосы, шрам через левую бровь.

– Неизвестно. – Яцек переключил слайд. – Три недели назад его показатели были в норме. Потом жена ушла, забрав ребёнка. Развод. Депрессия. Перестал принимать стабилизаторы.

– Классика, – пробормотал Томаш.

– Он начал вести записи. – Яцек вывел на экран фрагменты текста. – «Что если всё, что мы видим – ложь?» «Почему небо такого цвета, какого мы решили?» «Я чувствую, что стены дышат».

Марек почувствовал, как что-то холодное коснулось его позвоночника. «Стены дышат». Он отогнал мысль.

– Локальные аномалии?

– Пока нет. Но стационарный детектор в его районе фиксирует рост нестабильности на полпроцента в неделю. Если не вмешаемся в ближайшие дни, может начаться кристаллизация.

Кристаллизация – так они называли первую стадию. Когда дивергентное мышление начинало влиять на физическую реальность. Сначала мелочи: тени падают не в ту сторону, часы идут с разной скоростью в разных комнатах. Потом – серьёзнее. Предметы меняют форму. Пространство перестаёт подчиняться геометрии.

А потом – Зона. Как в Варшаве. Как в Токио, сто лет назад.

– Северин, Ковач – на вас, – сказал Яцек. – Стандартный протокол. Мягкое изъятие, если возможно. Синхронизация, если нет.

– Понял. – Марек кивнул.

После брифинга он задержался, пока остальные расходились. Подошёл к Яцеку, который сворачивал голографические файлы.

– Что там с Якорями на юге?

Координатор помедлил. Его пальцы замерли над панелью.

– С чего такой интерес?

– Слышал краем уха. Что два закрыли на профилактику.

Яцек посмотрел на него тем взглядом, которым обычно оценивал подозреваемых. Марек выдержал.

– Профилактика – это профилактика, – сказал координатор наконец. – Оборудованию нужен ремонт. Нормальный процесс.

– Конечно.

Марек не стал спорить. Но он знал Яцека достаточно долго, чтобы видеть ложь. В системе Якорей что-то было не так. Те, кто работал с информацией уровнем выше, знали больше. Но Марек был полевым агентом. Ему полагалось охотиться, а не думать.

Он вышел из зала с ощущением, что упустил что-то важное. Это ощущение преследовало его всё чаще в последние месяцы.

Сектор 7 был рабочим районом – приземистые панельные дома, оставшиеся ещё с прошлого века, бетонные детские площадки, ряды одинаковых окон. Люди здесь работали на заводах и станциях, возвращались домой, смотрели разрешённые программы, спали. Жизнь по расписанию, предсказуемая и безопасная.

Марек и Томаш припарковали фургон в двух кварталах от адреса Кравчика. Стандартный фургон – белый, без маркировки. Можно было бы использовать личный транспорт, но протокол требовал анонимности. Меньше свидетелей, меньше вопросов.

– Третий этаж, – сказал Томаш, сверяясь с планшетом. – Квартира двенадцать. Соседи на работе, как и положено.

Марек кивнул. Они синхронизировали нейрошлемы – лёгкие конструкции, почти незаметные под капюшонами форменных курток. Шлемы экранировали их собственные мысли от влияния дивергента и одновременно усиливали базовую волну Якоря в радиусе пяти метров.

– Стандартный подход?

– Да. Я – первый контакт, ты – страховка.

Они поднялись по лестнице. Лифт в доме не работал – вероятно, уже много лет. Запах в подъезде был специфический: смесь дезинфекции и чего-то горького, химического. Стабилизаторы в воде не имели вкуса, но оставляли след на всём, к чему прикасались.

Дверь двенадцатой квартиры была такой же, как остальные – металлической, с облупившейся серой краской. Марек нажал на кнопку звонка. Внутри что-то зашевелилось.

– Кто? – голос был хриплым, настороженным.

– Служба социальной поддержки. – Марек использовал стандартную легенду. – Нам поступил сигнал о вашем состоянии. Можем поговорить?

Молчание. Потом – щелчок замка.

Дверь открылась на цепочку. В щели появилось лицо – то самое, что они видели на брифинге, но осунувшееся, с тёмными кругами под глазами и щетиной в несколько дней.

– Социальная поддержка? – Кравчик усмехнулся. – Я не просил никакой поддержки.

– Мы понимаем. Но ваши соседи обеспокоены. И мы обязаны проверить.

– Соседи… – Мужчина помотал головой. – Какие соседи? Те, что повторяют одно и то же каждый день? Как роботы? Вы это называете соседями?

Марек почувствовал, как Томаш напрягся рядом. Это был плохой знак. Кравчик не просто сомневался – он вербализировал сомнения. Произносил вслух. Слова были опаснее мыслей: слова создавали резонанс, слова распространялись.

– Давайте просто поговорим, – сказал Марек мягко. – Пятнадцать минут. Потом мы уйдём, если захотите.

Кравчик смотрел на него долго, изучающе. Потом что-то изменилось в его глазах – не доверие, но усталость, которая была сильнее страха.

– Ладно. – Он снял цепочку. – Входите.

Квартира была маленькой и неожиданно чистой. Одна комната, кухня-ниша, узкий коридор. Окно выходило на такой же серый дом напротив. На столе – стопка рукописных тетрадей.

Марек незаметно активировал детектор на запястье. Показания замерцали на внутренней стороне шлема: 2.9. Выше, чем по данным брифинга. Растёт.

– Садитесь, – Кравчик указал на диван. – Я не буду предлагать чай. Вода здесь… – Он не договорил.

– Со стабилизаторами, – закончил Томаш. – Вы прекратили пить?

Кравчик резко повернулся к нему. В его глазах мелькнуло что-то – понимание.

– Вы не социальные работники.

Марек встал. Отступать было некуда. Протокол предписывал мягкое изъятие, пока объект кооперируется. Но если он начнёт сопротивляться…

– Мы здесь, чтобы помочь, – сказал он, и его голос был ровным, профессиональным. – То, что вы чувствуете – это можно вылечить. Это не ваша вина. Это болезнь.

– Болезнь? – Кравчик рассмеялся, и смех был страшен – высокий, с надломом. – Болезнь – это когда ты видишь правду? Когда понимаешь, что всё вокруг – декорация?

– Януш…

– Вы не понимаете! – Он схватил одну из тетрадей, швырнул на пол. – Я видел! Вчера ночью я смотрел на стену, и она… она таяла. На секунду. А потом снова стала обычной. Потому что я начал сомневаться. Потому что где-то в глубине я всё ещё верю в вашу реальность. Но она ненастоящая! Всё это – ложь!

Детектор на запястье Марека взвыл. 3.4. Критическое приближение.

– Томаш, – сказал он тихо. – Протокол Б.

Томаш уже двигался. Он был быстрее, моложе, не обременённый сомнениями. Инъектор мелькнул в его руке – короткий шприц с прозрачной жидкостью. Синхронизатор. Временная мера, которая стабилизирует дивергента на двенадцать-шестнадцать часов.

Кравчик попытался уклониться, но Марек уже держал его за плечи. Хватка была отработана годами практики – ничего личного, просто механика. Игла вошла в шею, и мужчина обмяк с коротким стоном.

Воздух в комнате гудел. Марек чувствовал это всем телом – низкочастотную вибрацию, которую нельзя было услышать, только ощутить. Детектор показывал 3.6. Потом – 3.2. Потом – 2.8. Препарат работал.

– Готов к транспортировке, – сказал Томаш, укладывая бессознательное тело на носилки из фургона. – Я вызову санитарную команду.

Марек кивнул. Он стоял у окна и смотрел на серый дом напротив. В одном из окон – занавеска дрогнула. Кто-то видел. Кто-то всегда видел. Но никто никогда не вмешивался. Так была устроена система.

Он взял со стола одну из тетрадей Кравчика. Раскрыл наугад.

«Что если солнце не жёлтое? Что если мы просто решили, что оно жёлтое, и оно подчинилось? Что если достаточно одному человеку увидеть его другим – и оно изменится?»

Марек закрыл тетрадь. Положил обратно.

Это были мысли больного человека. Бред. Ничего более.

Он повторил это себе дважды, прежде чем выйти из квартиры.

Обнуление прошло штатно.

Так это официально называлось – «обнуление». Как перезагрузка компьютера, как форматирование диска. Термин придумали психологи в семидесятых, когда процедура ещё считалась экспериментальной. Теперь это была рутина.

Кравчика доставили в Центр Нейрокоррекции на окраине города – белое здание без окон, окружённое тройным кольцом охраны. Марек и Томаш сопровождали объект до приёмного блока, заполнили формы, сдали тетради в архив.

В камере синхронизации Кравчик лежал на столе, подключённый к паутине электродов. Его лицо было спокойным – препараты обеспечивали это. Техники работали слаженно, как на конвейере: один настраивал частоты, другой проверял жизненные показатели, третий готовил инъектор с основным составом.

Марек наблюдал через стекло. Он мог бы уйти – его часть работы была выполнена. Но что-то удерживало его здесь. Какая-то необходимость видеть финал.

Главный техник – немолодой мужчина с усталыми глазами – поднял руку. Обратный отсчёт.

Пять. Четыре. Три. Два.

Один.

Машина загудела. Тело Кравчика дёрнулось, выгнулось дугой, опало. На мониторах – хаос волн, который постепенно сглаживался, превращаясь в ровную линию. Не плоскую – это было бы смертью. Но ровную, однородную. Без всплесков, без уникальных паттернов.

Когерентность достигнута, – произнёс синтезированный голос системы.

Процедура заняла четырнадцать минут. Когда техники отключили электроды, Кравчик открыл глаза. Но это были уже другие глаза – пустые, ясные, умиротворённые. Он улыбался.

– Как вы себя чувствуете? – спросил техник.

– Хорошо. – Голос был ровным, без модуляций. – Реальность едина. Консенсус – это жизнь.

– Правильно.

Кравчика увели в реабилитационный блок. Через неделю его выпустят обратно в общество – нового человека, исцелённого от опасного инакомыслия. Он вернётся на работу, получит новую квартиру, возможно, даже новую семью. Он будет счастлив.

Или то, что теперь означало «счастлив» для него.

Марек вышел из здания. Солнце клонилось к закату, и защитные поля над городом окрашивались в оттенки оранжевого и розового. Красиво. Именно так, как должно быть.

Он сел в свою машину – личный транспорт, полагающийся Архитектору третьего уровня – и долго сидел, глядя в лобовое стекло. В голове вертелась фраза из тетради Кравчика:

«Что если солнце не жёлтое?»

Глупость. Опасная глупость.

Марек завёл двигатель и поехал домой.

Квартира встретила его тишиной и запахом чего-то горелого. На кухне обнаружилась соседка – Пани Ковальская, шестидесяти с чем-то, которая присматривала за Даниилом после школы.

– Простите, – сказала она виновато, указывая на кастрюлю с почерневшим содержимым. – Отвлеклась на минуту, и…

– Ничего страшного. – Марек был слишком уставшим для эмоций. – Где Даниил?

– В своей комнате. Рисует. – Пани Ковальская собрала вещи и заторопилась к двери. – Он сегодня весь день какой-то задумчивый. Спрашивал про маму.

Марек кивнул, стараясь не выдать ничего. Лена. Четыре года. Иногда казалось – вечность, иногда – вчера.

Он проводил соседку, закрыл дверь и пошёл к детской.

Даниил сидел на полу перед мольбертом. Вокруг были разбросаны карандаши – целая радуга цветов, которые Марек покупал ему на прошлый день рождения. Мальчик был так сосредоточен, что не сразу заметил отца.

– Привет, сынок.

Даниил поднял голову. Улыбнулся – та самая улыбка, которую Марек любил больше всего на свете. Немного застенчивая, немного озорная. Улыбка, унаследованная от Лены.

– Папа! Ты рано.

– Не очень. – Марек присел рядом. – Что рисуешь?

Даниил отодвинулся, чтобы отец мог видеть. На листе бумаги был дом – их дом, узнаваемый по характерной форме балкона. Рядом две фигурки: большая и маленькая. Папа и сын. И над всем этим – солнце.

Синее солнце.

Не жёлтое, не оранжевое, не какой-либо оттенок тёплого. Насыщенный ультрамарин, от которого расходились лучи – тоже синие, разных тонов.

– Это наш дом, – объяснил Даниил. – А это мы. А это солнце.

– Я вижу. – Голос Марека звучал ровно. Слишком ровно. – Но почему солнце синее?

Даниил пожал плечами.

– Потому что оно такое.

– Солнце жёлтое, сынок. Ты знаешь это. Мы проходили на литургии.

– Да, но… – Мальчик нахмурился, подбирая слова. – Когда я смотрю на него по-настоящему, оно синее. Просто все говорят, что жёлтое, и оно… притворяется.

Марек открыл рот и закрыл. В его голове звенело что-то – давнее воспоминание, которое он похоронил годы назад. Голос жены: «Ты когда-нибудь замечал, что реальность меняется, когда на неё не смотришь?»

Он прогнал воспоминание.

– Солнце не притворяется, – сказал Марек, и его голос стал мягче, чем он хотел. – Оно просто… солнце. Жёлтое. Так устроен мир.

Даниил посмотрел на него с тем выражением, которое Марек видел только у детей: смесь терпения и лёгкого разочарования, словно взрослый не понимает очевидного.

– Ладно, папа.

Мальчик не стал спорить. Он просто вернулся к рисунку, добавляя новые детали – траву, облака, маленькую собаку, которой у них не было, но которую Даниил хотел так отчаянно.

Марек сидел рядом и смотрел на синее солнце.

Это ничего не значит, говорил он себе. Дети рисуют странные вещи. Это нормально. Это не… это не то, чем кажется.

Но где-то в углу комнаты – том самом углу, который утром казался нечётким – тень легла неправильно. Совсем чуть-чуть. Едва заметно.

Марек не позволил себе это видеть.

Он встал, потрепал сына по волосам и пошёл готовить ужин.

За окном солнце садилось – оранжевое, красное, золотое. Цвета заката, какими они должны быть.

Марек не смотрел на рисунок до конца вечера. Но чувствовал его присутствие – как чувствуешь чей-то взгляд спиной. Синее солнце, освещающее нарисованный мир.

Другой мир.

Мир, который не должен существовать.

Глава 2: Синие лучи

Ужин прошёл в молчании.

Марек приготовил макароны – единственное блюдо, которое Даниил ел без возражений. Сыр из синтетического молока, томатный соус из концентрата, немного базилика для иллюзии домашней еды. Они сидели друг напротив друга за маленьким кухонным столом, и тишина между ними была плотной, почти осязаемой.

Даниил ковырял еду вилкой, выстраивая из макарон какие-то узоры на тарелке. Марек смотрел на это и думал о синем солнце. О том, как Кравчик говорил про стены, которые дышат. О совпадениях, которые не бывают совпадениями.

– Ты не голодный? – спросил он наконец.

Даниил покачал головой.

– Съешь хотя бы половину.

Мальчик послушно отправил в рот несколько макаронин. Жевал механически, глядя куда-то мимо отца. Марек узнавал этот взгляд – Лена смотрела так же, когда работала над картиной в голове. Присутствовала телом, но разумом была где-то далеко, в пространствах, куда он не мог за ней последовать.

После ужина Даниил вернулся в свою комнату. Марек убрал посуду, протёр стол, выполнил все маленькие ритуалы, которые создавали иллюзию нормальности. Потом налил себе воды – обычной, из-под крана, со стабилизаторами – и выпил залпом. Лёгкое онемение на языке. Привычное ощущение.

Он должен был проверить.

Рисунок лежал на мольберте, там, где Даниил его оставил. Марек подошёл ближе, держа в руке портативный анализатор – устройство размером с авторучку, которое он носил с собой на работу. Официально оно предназначалось для полевых замеров. Неофициально – для таких моментов, как этот.

Он навёл анализатор на бумагу. Показания появились на крошечном экране: нулевое отклонение. Просто рисунок. Просто краска на целлюлозе.

Но синее солнце смотрело на него с листа, и что-то в этом цвете было неправильным. Не сам оттенок – ультрамарин как ультрамарин. Неправильным было ощущение, которое он вызывал. Словно глаз видел одно, а какая-то более глубокая часть сознания регистрировала другое.

Марек сложил рисунок пополам. Потом ещё раз. И ещё. Бумага хрустела под пальцами, сопротивляясь, но он продолжал – методично, без эмоций. Когда от рисунка остался плотный комок размером с кулак, он отнёс его на кухню и бросил в утилизатор.

Машина загудела, перемалывая бумагу в однородную массу для переработки.

Марек стоял и смотрел, как синее солнце превращается в ничто.

– Папа?

Он обернулся. Даниил стоял в дверях кухни, босой, в пижаме. Его глаза были широко раскрыты.

– Что ты делаешь?

– Ничего. – Марек отошёл от утилизатора. – Просто убирался.

– Это был мой рисунок.

Не вопрос. Констатация. Даниил смотрел на утилизатор с выражением, которое Марек видел впервые – смесь непонимания и чего-то похожего на предательство.

– Да, – сказал Марек. Врать не имело смысла. – Это был твой рисунок.

– Зачем ты его выбросил?

Марек открыл рот, чтобы объяснить. Сказать что-то про неправильные цвета, про важность видеть мир таким, какой он есть. Про безопасность и нормы. Про всё то, во что он верил – или заставлял себя верить.

Но слова не шли.

– Солнце должно быть жёлтым, – выговорил он наконец. – Ты же знаешь.

Даниил смотрел на него молча. Потом его лицо сморщилось – так, как морщится у детей перед плачем. Но он не заплакал. Вместо этого развернулся и побежал к себе в комнату.

Марек услышал, как хлопнула дверь.

Он простоял на кухне минут пять, может больше. Смотрел на утилизатор, который давно замолчал. Думал о том, что только что сделал. О том, как это выглядело глазами шестилетнего мальчика.

Папа уничтожил его рисунок. Без объяснений. Без предупреждения.

Марек провёл рукой по лицу. Щетина царапала ладонь – он забыл побриться утром. Забывал всё чаще в последние месяцы. Мелочи ускользали, терялись в рутине работы и выживания.

Он пошёл к детской.

Дверь была закрыта, но не заперта – замков в квартире не было, кроме входного. Марек постучал. Тишина.

– Даниил?

Ничего.

– Даниил, можно войти?

Он подождал ещё несколько секунд, потом толкнул дверь.

Мальчик лежал на кровати, лицом в подушку. Его плечи вздрагивали – мелко, едва заметно. Он плакал, но старался делать это тихо. Так, чтобы папа не услышал.

Что-то сжалось в груди Марека. Он пересёк комнату – три шага, не больше – и сел на край кровати. Положил руку на спину сына.

– Даниил…

– Уйди.

Голос был глухим, сдавленным.

– Я хочу поговорить.

– Не хочу разговаривать.

Марек не убрал руку. Сидел молча, чувствуя, как под ладонью поднимается и опускается маленькая спина. Дыхание постепенно выравнивалось.

– Это был подарок, – сказал Даниил наконец, всё ещё не поднимая головы. – Для тебя.

– Что?

– Рисунок. Я его для тебя рисовал. Хотел подарить.

Марек закрыл глаза. Конечно. Две фигурки на рисунке – большая и маленькая. Папа и сын. Их дом. Их мир.

– Я не знал, – сказал он, и это была правда.

– Ты никогда не знаешь. – Даниил повернул голову, и Марек увидел его лицо – красное, мокрое от слёз. – Ты никогда не смотришь на мои рисунки по-настоящему. Ты просто… проверяешь.

– Что проверяю?

– Не знаю. Правильные они или нет. – Мальчик шмыгнул носом. – Как на литургии. Правильные слова, неправильные слова.

Марек хотел возразить. Сказать, что это не так. Что он любит рисунки сына, что ценит его творчество, что…

Но он не мог. Потому что Даниил был прав.

Каждый раз, когда мальчик показывал ему свои работы, Марек смотрел не на линии и цвета. Он смотрел на детали. На солнце – того ли оттенка. На тени – туда ли падают. На углы комнат – по девяносто ли градусов. Он искал признаки. Симптомы.

Как на работе.

– Прости, – сказал он, и слово далось с трудом. Он не помнил, когда последний раз извинялся. – Мне не следовало… Я не должен был выбрасывать.

Даниил смотрел на него недоверчиво. Ждал продолжения.