Порог Вавилона
– Какая?
– Теорию не открыли. Её получили.
Марек уставился на него.
– Получили? От кого?
– Этого мы не знаем. – Рейнхард пожал плечами. – Через три дня после Токио на серверы Совета – тогда ещё не Совета, просто координационного центра – пришёл пакет данных. Без обратного адреса, без подписи. Полная теория квантовой меметики: уравнения, модели, практические рекомендации. Всё, что нужно для создания системы Якорей.
– Это невозможно.
– И тем не менее. – Рейнхард развёл руками. – Я видел оригинальные файлы. Метаданные указывают на источник вне известных сетей. Некоторые коллеги считают, что это была утечка из секретной лаборатории. Другие – что сигнал пришёл извне.
– Извне?
– Из космоса. Из параллельной реальности. От бога. Выбирайте любую версию, которая вам нравится. – Рейнхард усмехнулся. – Суть в том, что мы построили всю нашу цивилизацию на фундаменте, который не понимаем. Используем инструменты, происхождение которых нам неизвестно.
Марек смотрел на папку. Не прикасался к ней.
– Зачем вы мне это рассказываете?
– Потому что вы задаёте правильные вопросы. – Рейнхард снова сел. – И потому что мне кажется, вы скоро будете задавать их ещё больше. Когда это произойдёт – вспомните наш разговор. Вспомните, что официальная версия – не единственная.
– Это всё?
– На сегодня – да. – Рейнхард указал на дверь. – У меня через десять минут совещание. Но если захотите поговорить ещё – вы знаете, где меня найти.
Марек встал. Дошёл до двери. Остановился.
– Доктор Рейнхард.
– Да?
– Если дивергенция наследуется… есть способ предотвратить?
Рейнхард долго смотрел на него. Потом покачал головой.
– Предотвратить – нет. Направить – возможно. Но это уже совсем другой разговор.
Марек вышел, не оглядываясь.
В школе шёл урок рисования.
Классная комната была светлой, стерильной – белые стены, белые парты, белые халаты на учениках. Двадцать четыре ребёнка сидели рядами, каждый перед своим листом бумаги. Учительница – молодая женщина с гладко зачёсанными волосами – ходила между рядами, заглядывая в работы.
– Тема сегодняшнего урока – «Моя семья», – сказала она. – Нарисуйте тех, кто живёт с вами. Мама, папа, братья, сёстры. Используйте цвета, которые вы видите на них каждый день.
Даниил взял карандаш. Посмотрел на чистый лист.
Семья.
Он начал с папы – высокая фигура в тёмной одежде. Папа всегда носил тёмное: серое, чёрное, синее. Даниил не знал почему. Может, потому что так проще. Не нужно выбирать.
Потом – он сам. Маленькая фигурка рядом с большой. Светлые волосы, как у него. Улыбка, которую он старался делать правильной.
Потом…
Даниил замер с карандашом в руке.
Мама.
Он помнил её. Не очётливо – ему было два года, когда она исчезла. Но он помнил запах: краски и что-то цветочное. Помнил голос: низкий, тёплый. Помнил, как она держала его на руках и показывала картинки в книжке.
И он видел её. Иногда. Не глазами – как-то по-другому. Во сне или не во сне, он не мог объяснить.
Она показывала ему вещи. Как смотреть. Как видеть то, что другие не видят.
Даниил начал рисовать третью фигуру. Тёмные волосы, длинное платье. Мама стояла между ним и папой, держа их за руки.
– Даниил?
Он поднял голову. Учительница стояла рядом, глядя на его рисунок.
– Да, Мира Александровна?
– Это… кто это? – Она указала на третью фигуру.
– Мама.
Учительница нахмурилась. Даниил знал это выражение – взрослые всегда так хмурились, когда он говорил что-то неправильное.
– Даниил, твоя мама… – Она замялась. – Её больше нет с вами. Ты ведь знаешь?
– Знаю. – Даниил кивнул. – Но она всё равно с нами. Просто по-другому.
– По-другому?
– Да. – Он не знал, как объяснить. – Она не здесь, но она… рядом. Иногда я её слышу.
Учительница открыла рот, закрыла. На её лице появилось выражение, которое Даниил не мог прочитать – что-то среднее между тревогой и страхом.
– Хорошо, – сказала она наконец. – Продолжай рисовать.
Она отошла к своему столу. Даниил видел, как она что-то пишет в журнале – быстро, наклонив голову, чтобы никто не видел.
Он вернулся к рисунку.
Дом. Нужно нарисовать дом – там, где они живут. Квадратный, с окнами, с крышей.
Даниил взял коричневый карандаш и начал рисовать стены.
После школы Марек забрал сына сам – отпросился с работы на полчаса раньше. Он стоял у ворот вместе с другими родителями, и Даниил выбежал к нему с рюкзаком за спиной и свёртком бумаги в руках.
– Папа! – Мальчик обнял его за ноги. – Ты рано!
– Немного. – Марек присел, чтобы быть на одном уровне. – Как школа?
– Нормально. Мы рисовали.
– Что рисовали?
– Семью. – Даниил протянул ему свёрток. – Вот, посмотри.
Марек взял бумагу. Развернул.
На рисунке были три фигуры: высокая тёмная – он сам, маленькая светлая – Даниил, и третья – женщина с тёмными волосами.
Лена.
Марек смотрел на рисунок и чувствовал, как что-то сжимается в горле.
– Это мама, – объяснил Даниил. – Я знаю, что её нет. Но мне хотелось нарисовать.
– Хорошо, – сказал Марек. Голос звучал хрипло. – Это… хороший рисунок.
Даниил просиял.
– Правда? Ты правда смотришь?
– Правда смотрю.
И Марек смотрел. На три фигуры, держащиеся за руки. На солнце над ними – жёлтое, как положено. На траву, на облака.
На дом.
Дом был квадратным, с окнами и крышей. Обычный детский рисунок дома. Но в правом нижнем углу чего-то не хватало.
Угла.
Там, где должна была быть вертикальная линия стены, была пустота. Не белое пространство – именно пустота. Линия крыши и линия земли сходились в точке, которой не существовало.
Даниил нарисовал дом без угла.
– Сынок, – сказал Марек медленно, – а почему дом… такой?
– Какой?
– Вот здесь. – Он указал на пустое место. – Тут чего-то не хватает.
Даниил посмотрел на рисунок. Нахмурился. Потом пожал плечами.
– Не знаю. Он такой. – Мальчик поднял глаза на отца. – Папа, а можно мороженое? Ты обещал на прошлой неделе.
Марек не ответил сразу. Он всё смотрел на рисунок – на жёлтое солнце, на три фигуры, на дом с недостающим углом.
– Папа?
– Да, – сказал он. – Да, конечно. Мороженое.
Он сложил рисунок и убрал в карман. Взял сына за руку.
Они пошли к машине – мимо других родителей с детьми, мимо ограды школы, мимо стационарного детектора, который мигал зелёным: норма, норма, норма.
Марек не оглядывался.
В кармане лежал рисунок с домом, у которого не было угла. Солнце на нём было жёлтым – правильным, как учили на литургиях.
Но угол – угол отсутствовал.
И Марек знал – с той же ледяной ясностью, с которой знал о смерти Лены – что это не случайность. Не детская небрежность. Не ошибка.
Даниил нарисовал то, что видел.
Вопрос был в том – что именно он видит.
Вечером, когда Даниил уснул, Марек сидел на кухне с рисунком перед собой.
Жёлтое солнце. Три фигуры. Дом без угла.
Он думал о Токийской Аномалии – о здании, которое перестало существовать. О людях, которые превратились в силуэты. О четырнадцати секундах, которые изменили мир.
Он думал о Рейнхарде – о теории, которую «получили» неизвестно откуда. Об Узле Синхронии, который передаётся по наследству. О вопросах, на которые нет ответов.
Он думал о Лене – о её последней картине. О пустой раме. О том, как реальность схлопнулась вокруг неё, забрав её навсегда.
И он думал о сыне – о мальчике, который рисует невозможные вещи и разговаривает с мёртвой матерью во сне.
Показатели в норме. Детекторы ничего не фиксируют. Официально всё в порядке.
Но Марек видел этот рисунок. Видел угол, которого нет.
И он знал, что времени осталось мало.
Он не знал – для чего именно. Не знал, что делать. Не знал, куда идти и кого просить о помощи.
Но он знал одно: он не позволит сыну повторить судьбу матери.
Любой ценой.
Марек сложил рисунок. Убрал в ящик стола – к фотографиям Лены, к документам, которые он хранил на случай, если понадобятся.
За окном светились огни Варшавы. Где-то там, на окраине, пульсировал купол Якоря – стабилизатор реальности, хранитель Консенсуса.
Марек смотрел на этот свет и думал о том, как тонка грань между порядком и хаосом.
Между нормой и аномалией.
Между жизнью и исчезновением.
Ночь была долгой.
Глава 4: Периметр
Брифинг начался с плохих новостей.
– Граница сместилась, – сказал Яцек, и голографическая карта над столом окрасилась красным. – Три километра за последний месяц. Темпы ускоряются.
Марек смотрел на расползающееся пятно Варшавской Зоны. Ещё год назад она занимала несколько кварталов старого города – руины, которые никто не пытался восстанавливать после Хаоса. Теперь красная область подбиралась к жилым районам, к станциям метро, к школам.
К его дому оставалось одиннадцать километров.
– Причина? – спросила Агата.
– Якорь-17 работает на шестьдесят семь процентов мощности. – Яцек переключил слайд, и на экране появилась техническая схема. – Вышел из строя один из трёх излучателей. Запчастей нет.
– Как это – нет?
– Нет в наличии. Нет на складах. Нет в производстве. – Координатор говорил ровно, но Марек слышал напряжение в его голосе. – Тербиевые сенсоры. Последняя партия ушла на Якоря в Азиатском секторе три месяца назад. Следующая поставка – не раньше чем через полгода. Если будет.
В комнате повисла тишина.
Марек знал о ресурсном кризисе – слухи ходили давно. Но одно дело слухи, другое – слышать это на официальном брифинге. Из уст координатора, который никогда не говорил лишнего.
– Совет обсуждает варианты, – продолжил Яцек. – Один из них – контролируемое отступление.
– Отступление? – Томаш подался вперёд. – Мы что, сдадим территорию?
– Мы перенесём периметр безопасности на новую линию. Эвакуируем население из зоны риска. Сконцентрируем ресурсы на защите того, что можно защитить.
– А те, кто останется внутри?
Яцек не ответил. Ответ был очевиден.
– Пока решение не принято, нам нужны данные. – Координатор вывел на экран маршрут. – Разведка внутренней части Зоны. Оценка темпов расширения, картирование аномалий, поиск выживших.
– Выживших? – Марек впервые подал голос. – Там есть выжившие?
– Есть. – Яцек посмотрел на него. – Немного. Те, кто адаптировался. Или думает, что адаптировался. – Он помолчал. – Северин, это ваше задание. Вы единственный в команде, кто работал внутри Зоны раньше.
Марек кивнул. Он работал – дважды, в первые годы службы. Короткие вылазки, несколько часов максимум. Каждый раз он выходил с ощущением, что оставил внутри часть себя.
– Томаш на подстраховке, – добавил Яцек. – Останется на периметре. Связь каждые пятнадцать минут. Если пропустите два сеанса – высылаем группу эвакуации.
– Понял.
– Вопросы?
Марек посмотрел на карту. На красное пятно, которое медленно пульсировало, словно живое.
– Сколько времени у меня внутри?
– Четыре часа максимум. После этого начинается необратимая дезориентация. – Яцек выключил проектор. – Выезд через час. Удачи, Северин.
Периметр представлял собой полосу отчуждения шириной в двести метров – нейтральную зону между стабильной реальностью и хаосом. Бетонные блоки, колючая проволока, вышки с прожекторами. Не для того, чтобы не пустить людей внутрь – для того, чтобы не выпустить то, что внутри.
Марек прошёл через контрольно-пропускной пункт. Охранник – молодой парень с нервным тиком – проверил его документы трижды.
– Первый раз туда? – спросил он.
– Нет.
– А. – Парень вернул удостоверение. – Тогда вы знаете. Не смотрите на небо слишком долго. И если услышите музыку – не идите на звук.
Марек кивнул и двинулся к воротам.
За его спиной остался Томаш – напарник стоял у командного фургона, скрестив руки на груди. Они не разговаривали по дороге. После того случая с Кравчиком – после того, как Томаш заметил что-то в его поведении – между ними повисло напряжение. Неозвученное, но ощутимое.
Ворота открылись с протяжным скрипом.
Марек шагнул внутрь.
Первое, что он почувствовал – изменение давления. Не физического, а какого-то другого. Словно воздух стал гуще, тяжелее. Словно каждый вдох требовал усилия.
Нейрошлем на его голове загудел, усиливая базовую волну ближайшего Якоря. Шестьдесят семь процентов – этого хватало, чтобы создать вокруг него пузырь относительной стабильности. Небольшой, ненадёжный, но пузырь.
Марек пошёл вперёд.
Улицы старой Варшавы помнили другие времена.
Когда-то здесь были магазины, кафе, жилые дома. Люди ходили на работу, возвращались домой, жили обычной жизнью. Теперь от всего этого остались только призраки – облупившиеся вывески, разбитые витрины, машины, застывшие там, где их бросили владельцы семьдесят лет назад.
И аномалии.
Марек свернул на боковую улицу и остановился. Улица не заканчивалась – она закручивалась. Буквально. Асфальт изгибался вверх, дома наклонялись друг к другу, и где-то в ста метрах впереди дорога превращалась в вертикальную стену, а потом – в потолок.
Спираль.
Он видел такое на записях, но вживую это было… иначе. Мозг отказывался принимать информацию, которую передавали глаза. Вестибулярный аппарат сходил с ума, пытаясь определить, где верх, а где низ.
Марек отвёл взгляд. Сделал глубокий вдох.
– Контрольная точка один, – сказал он в микрофон на воротнике. – Вхожу в зону деформации. Связь стабильная.
– Принято, – раздался голос Томаша. – Помни: пятнадцать минут.
Марек двинулся дальше, обходя спиральную улицу по краю. Здесь, у стен домов, искажения были слабее. Можно было идти, не теряя ориентации.
Небо над головой было серым – обычным пасмурным небом, каким оно бывает осенью. Но когда Марек повернул за угол, серое сменилось фиолетовым. Глубоким, насыщенным фиолетовым, какого не бывает в природе. С прожилками чего-то светящегося – не звёзд, не облаков, а чего-то, для чего не существовало названия.
Он остановился на перекрёстке. Посмотрел направо – там небо было жёлтым, горячим, почти осязаемым. Посмотрел налево – густая чернота, без единого проблеска света. Посмотрел вперёд – нормальные облака, нормальное солнце.
Четыре направления. Четыре неба. Четыре разных реальности, сшитых вместе кривыми стежками.
Марек выбрал путь вперёд – туда, где мир ещё притворялся нормальным.
Он нашёл их в парке.
Когда-то это был сквер – несколько деревьев, скамейки, детская площадка. Теперь деревья росли под невозможными углами, некоторые – корнями вверх, некоторые – параллельно земле. Качели двигались сами по себе, без ветра, без ржавого скрипа. Просто качались – мерно, гипнотически.
Люди сидели на скамейках.
Пять человек. Трое мужчин, две женщины. Разного возраста – от двадцати до шестидесяти, насколько Марек мог судить. Они не разговаривали, не двигались. Просто сидели, глядя перед собой.
Марек подошёл ближе. Его ботинки хрустели по гравию дорожки – звук казался оглушительным в этой тишине.
– Здравствуйте.
Никакой реакции.
– Я из Совета Консенсуса. Пришёл проверить ваше состояние.
Одна из женщин – седая, с морщинистым лицом – медленно повернула голову. Её глаза смотрели на Марека, но как-то… мимо. Сквозь него.
– Совет, – повторила она. Голос был плоским, без интонаций. – Мы помним Совет. Когда-то.
– Вы можете выйти отсюда. Мы организуем эвакуацию, медицинскую помощь…
– Зачем?
Вопрос прозвучал искренне. Не враждебно, не саркастически – просто с непониманием. Зачем выходить? Зачем куда-то идти?
– Здесь опасно, – сказал Марек. – Зона расширяется. Нестабильность увеличивается.
– Опасно. – Женщина будто пробовала слово на вкус. – Это когда что-то угрожает. Когда можно потерять. – Она моргнула – медленно, как рептилия. – Мы уже всё потеряли. Что нам угрожает теперь?
Один из мужчин – молодой, с длинными спутанными волосами – повернулся к Мареку. На его лице не было выражения, но глаза… глаза были странными. Зрачки расширены до предела, радужка почти не видна.
– Ты ещё помнишь, как бояться, – сказал он. – Я вижу это. Страх в тебе. Много страха.
Марек не ответил.
– Это пройдёт, – продолжил мужчина. – Когда будешь здесь достаточно долго. Страх уйдёт. Боль уйдёт. Всё уйдёт. Останется только… – Он замолчал, подбирая слово. – Тишина. Хорошая тишина.
– Я не собираюсь оставаться.
– Никто не собирается. – Мужчина улыбнулся – странной, пустой улыбкой. – Сначала. Потом понимаешь: снаружи хуже. Снаружи – шум. Голоса в голове. Они говорят, что правильно, что нет. Здесь голосов нет. Здесь – свобода.
Марек сделал шаг назад. Эти люди не были агрессивными. Они не были даже пугающими – в обычном смысле. Но что-то в их спокойствии, в их пустых глазах и ровных голосах вызывало более глубокий страх, чем любая угроза.
Это была картина будущего. Того, что ждало всех, если система рухнет.
Того, что ждало Даниила, если Марек не найдёт способа его спасти.
– Контрольная точка два, – сказал он в микрофон, отступая. – Обнаружены выжившие. Пять человек. Отказываются от эвакуации. Продолжаю движение.
Голос Томаша донёсся сквозь помехи:
– Принято. Осталось три часа. Не задерживайся.
Марек оставил парк позади и пошёл глубже в Зону.
Он нашёл её на лестнице разрушенного дома.
Девочка сидела на ступенях – маленькая фигурка в грязном платье, босая, с растрёпанными светлыми волосами. Ей было лет десять, может меньше. Она смотрела на что-то в своих руках – Марек не видел, на что именно.
– Эй.
Девочка подняла голову. Её глаза были нормальными – не расширенные зрачки, не пустой взгляд. Обычные детские глаза, серо-зелёные, с длинными ресницами.
– Здравствуйте, – сказала она вежливо.
Марек присел рядом с лестницей, чтобы быть на одном уровне.
– Как тебя зовут?
Девочка задумалась. Надолго – на несколько секунд, которые растянулись в вечность.
– Не помню, – сказала она наконец. – Было имя. Но оно ушло.
– Давно ты здесь?
Снова пауза.
– Давно – это сколько? – Она наклонила голову. – Здесь нет «давно». Здесь только «сейчас». Много-много «сейчас», одно за другим.
Марек посмотрел на её руки. Она держала что-то маленькое, блестящее. Брошь – старомодную, с потемневшим от времени серебром и синим камнем.
– Это твоё?
– Нашла. – Девочка повертела брошь в пальцах. – Красивая. Мне нравится, когда вещи красивые. Здесь мало красивого.
– А где твои родители?
– Родители. – Она произнесла слово медленно, как иностранное. – Это когда кто-то заботится о тебе? Кормит, укладывает спать?
– Да.
– Были. Наверное. Не помню их лиц. Только… – Она поднесла руку к груди. – Тепло. Помню тепло. Когда кто-то обнимал.
Марек почувствовал, как что-то сжимается в горле. Эта девочка – ребёнок, потерявший всё. Не только дом, семью. Она потеряла саму себя, свои воспоминания, свою историю.
– Я могу вывести тебя отсюда, – сказал он. – Там, снаружи, есть люди. Они позаботятся о тебе.
Девочка посмотрела на него с любопытством.
– Снаружи – это где всё болит?
– Что?
– Здесь ничего не болит. – Она указала вокруг – на разрушенные дома, на небо невозможного цвета, на мир, потерявший смысл. – Потому что никто не помнит, что такое боль. Боль – это когда помнишь, как было раньше. Когда сравниваешь. Здесь нечего сравнивать. Просто есть – и всё.
– Но это не жизнь.
– А что жизнь? – Девочка повернула к нему лицо, и в её глазах промелькнуло что-то – тень прежнего интеллекта, прежней личности. – Ты знаешь? По-настоящему знаешь?
Марек не смог ответить.
– У тебя кто-то есть, – сказала девочка. – Я вижу. Кто-то маленький. Как я была когда-то.
– Сын.
– Сын. – Она кивнула. – Береги его. Снаружи много того, что делает больно. Много правил. Много слов, которые говорят: «Это правильно, это нет». Слова – опасные. Они строят стены.
Марек встал. Протянул руку.
– Пойдём со мной. Пожалуйста.
Девочка посмотрела на его руку. Потом – на брошь в своих пальцах. Потом – снова на него.
– Хорошо, – сказала она. – Пойдём.
Её ладонь была холодной и сухой. Маленькие пальцы обхватили его руку – доверчиво, как может довериться только ребёнок.
Они пошли к периметру.
Обратный путь занял больше времени.
Марек вёл девочку через искажённые улицы, обходя самые опасные участки. Она шла молча, не жалуясь, не спрашивая. Просто держала его за руку и смотрела по сторонам.
– Небо красивое, – сказала она, когда они проходили под фиолетовым небом. – Мне нравится этот цвет. Снаружи такого нет?
– Нет.
– Жаль.
Они миновали парк с сидящими людьми. Девочка посмотрела на них без интереса, без страха. Как на часть пейзажа.
– Они устали, – сказала она. – Долго ждали чего-то. Потом перестали ждать. Теперь просто сидят.
– Ждали чего?
– Не знаю. Может, конца. Может, начала. Здесь сложно понять, что есть что.
Марек связался с Томашем – доложил, что возвращается, что ведёт ребёнка. Томаш ответил коротко: «Принято. Жду».
До периметра оставалось меньше километра, когда девочка остановилась.
– Подожди.
Марек обернулся. Она стояла посреди улицы, глядя на него с выражением, которого он не мог прочитать.
– Что случилось?
– Кто ты?
Вопрос прозвучал странно. Они шли вместе уже полчаса.
– Марек. Я говорил тебе.
– Марек. – Она попробовала имя. – Почему ты держишь меня за руку?
– Потому что веду тебя к выходу. Помнишь? Мы договорились.
Девочка нахмурилась. Посмотрела на свою руку в его ладони. На брошь, которую всё ещё сжимала в другой руке.
– Я тебя не знаю, – сказала она.
Марек похолодел.
– Мы познакомились меньше часа назад. На лестнице. Ты сидела и держала эту брошь.
– Брошь. – Девочка подняла её к глазам. – Красивая. Где я её нашла?
– Не знаю. Ты не сказала.
– А. – Она снова посмотрела на него. – Ты добрый. У тебя добрые глаза. Но я не помню, почему мы вместе.
– Потому что я хочу тебе помочь. Вывести отсюда.
– Отсюда? – Девочка огляделась – на улицу, на дома, на небо над головой (здесь оно было нормальным, серым, пасмурным). – Здесь мой дом. Зачем уходить из дома?
– Это не дом. Это Зона. Здесь опасно.
– Опасно. – Она снова пробовала слово. – Это когда что-то плохое может случиться?
– Да.
– А что плохое?
Марек не нашёл что ответить. Для этой девочки понятия «плохо» и «хорошо» потеряли смысл. Она существовала в вечном настоящем, где не было сравнений, не было памяти, не было страха.
Не было ничего.
– Пойдём, – сказал он, мягко потянув её за руку. – Я объясню потом.
Девочка не сопротивлялась. Пошла за ним – послушно, без вопросов. Как идут за случайным прохожим, который попросил показать дорогу.
Они прошли ещё двести метров. Потом она снова остановилась.
– Подожди.
– Что?
– Кто ты?
Марек закрыл глаза. Сосчитал до трёх.
Бесполезно. Каждые несколько минут – перезагрузка. Память стиралась, и девочка снова оказывалась в начале. Не помнила его, не помнила их разговора, не помнила решения идти с ним.
Зона забирала людей не сразу. Она делала это постепенно – откусывая кусок за куском от личности, от памяти, от самого понятия «я». Пока не оставалось ничего, кроме пустой оболочки, которая сидела на скамейке в парке и смотрела в никуда.
– Послушай. – Марек присел перед ней. – Тебе нужно пойти со мной. Я знаю, что ты не помнишь, но я не враг. Я хочу помочь.
Девочка смотрела на него. В её глазах – серо-зелёных, с длинными ресницами – было что-то похожее на сочувствие.
– Ты хороший, – сказала она. – Я вижу. Но ты не можешь помочь.
– Почему?
– Потому что нечему помогать. – Она высвободила руку из его ладони. – Я уже ушла. Давно. Осталось только тело. Тело ходит, говорит, дышит. Но меня в нём нет.
– Это неправда.
– Правда. – Девочка отступила на шаг. – Ты тоже это знаешь. Поэтому твои глаза грустные.
Марек не двигался. Смотрел, как она отступает – медленно, без страха. Как поворачивается и идёт прочь – по улице, в глубь Зоны. Маленькая фигурка в грязном платье, с брошью в руке.
Он мог догнать её. Схватить, унести силой. Доставить на периметр, передать медикам.
Но что бы это изменило?
Она забудет его через десять минут. Забудет, где находится. Забудет, что её куда-то несли. Будет сопротивляться, плакать, не понимая, почему чужие люди удерживают её вдали от единственного места, которое она знает.
А потом – снова забудет.