Порог Вавилона
– Я испугался, – добавил Марек, и это тоже была правда. – Иногда взрослые делают глупые вещи, когда боятся.
– Чего ты испугался?
Марек не ответил. Не мог объяснить шестилетнему ребёнку, что боится потерять его. Не физически – хотя и это тоже. Боится увидеть, как свет в этих глазах погаснет, заменённый пустой ясностью синхронизированных. Боится услышать, как живой голос превратится в механическое повторение литургий.
– Неважно, – сказал он. – Глупость. Взрослая глупость.
Даниил сел на кровати. Потёр глаза кулаками – жест, от которого у Марека снова сжалось сердце.
– Папа, – мальчик смотрел на него серьёзно, по-взрослому, – а когда мы заведём собаку?
Переход был таким неожиданным, что Марек не сразу понял.
– Собаку?
– Ты обещал. Давно. Ещё когда был снег.
Марек вспомнил. Зимой, в январе. Они гуляли в парке, и мимо прошла женщина с лохматым псом. Даниил смотрел им вслед так, что не понять было невозможно. И Марек сказал – не подумав, просто чтобы увидеть радость на лице сына: «Может, заведём собаку. Скоро».
– Я помню, – сказал он.
– Так когда?
– Скоро.
– Ты всегда говоришь «скоро». – Даниил нахмурился. – «Скоро» – это вообще когда?
Марек не знал, что ответить. «Скоро» было пустым обещанием, способом отложить решение на неопределённый срок. Собака требовала времени, внимания, ответственности. Всего того, чего у него не хватало на работе, которая пожирала его день за днём.
– Когда всё немного успокоится, – сказал он. – Сейчас у меня много дел, ты знаешь.
– У тебя всегда много дел.
– Да. Такая работа.
Даниил смотрел на него ещё несколько секунд. Потом кивнул – с какой-то недетской усталостью, словно давно научился не верить обещаниям.
– Ладно, папа.
Марек обнял его – коротко, неловко. Он никогда не умел обниматься. Лена шутила, что он обнимается как робот: механически, по протоколу. «Ты должен чувствовать, – говорила она. – Не думать о том, как это выглядит, а просто чувствовать».
Он так и не научился.
– Ложись спать, – сказал он, отстраняясь. – Завтра в школу.
– Папа?
– Да?
– А можно ночник оставить? Пожалуйста?
Марек посмотрел на маленький светильник у кровати – пластиковую фигурку ракеты, внутри которой мерцал мягкий оранжевый свет.
– Конечно. – Он щёлкнул выключателем. – Вот так.
Даниил улыбнулся – не так широко, как обычно, но улыбнулся. Забрался под одеяло и повернулся на бок, лицом к ночнику.
– Спокойной ночи.
– Спокойной ночи, сынок.
Марек вышел из комнаты, оставив дверь приоткрытой. Свет из коридора тонкой полосой падал на пол, смешиваясь с оранжевым сиянием ночника.
Он остановился у порога и обернулся.
Стена за мольбертом – та самая, которая показалась ему нечёткой утром – выглядела нормально. Белая, гладкая, с ровным углом в девяносто градусов. Но он всё равно смотрел на неё несколько секунд, выжидая.
Ничего не произошло.
Марек закрыл дверь.
Полночь. Квартира погружена в тишину, нарушаемую только гудением климатической системы.
Марек сидел за рабочим столом в гостиной. Голографический экран висел перед ним, заливая лицо голубоватым светом. Он ввёл свои учётные данные – Архитектор третьего уровня, допуск к базе данных Совета – и открыл поисковую строку.
Его пальцы замерли над клавиатурой.
Он собирался проверить собственного сына. Получить доступ к его файлам, к результатам школьных тестов, к показаниям стационарных детекторов. Сделать то, что делал каждый день на работе – только теперь объект был не чужой человек.
Марек набрал имя: «Даниил Северин».
Файл открылся мгновенно. Фотография – школьная, с прошлого года, Даниил улыбается в камеру, волосы слегка взлохмачены. Базовые данные: возраст, адрес, школа, имена родителей. Имя матери – «Лена Северин (умерла)».
Он промотал ниже.
Результаты когнитивных тестов: норма. Все показатели в пределах допустимого. Коэффициент отклонения: 0.2 – практически идеальная когерентность. Последняя проверка проведена три недели назад, при плановом школьном осмотре.
Норма.
Марек откинулся на спинку стула. Всё в порядке. Официально всё в порядке. Синее солнце – просто детская фантазия. Странный цвет – просто игра воображения.
Он хотел в это верить.
Но.
Он снова наклонился к экрану. Открыл архив семейных данных. Ввёл другое имя: «Лена Северин».
Файл был объёмнее. Фотография – та, которую он сам загрузил в систему четыре года назад, когда оформлял документы. Лена смотрела на него с экрана – тёмные волосы, собранные в небрежный пучок, смеющиеся глаза, родинка над верхней губой.
Он не позволил себе задержаться на фотографии.
Дата смерти: 17 марта 2143 года. Причина: несовместимость с реальностью. Официальная формулировка, за которой скрывалось то, что невозможно было выразить словами.
Марек помнил тот день. Каждую секунду, каждый вдох.
Он вернулся домой раньше обычного. Лена не отвечала на сообщения, и в этом не было ничего необычного – когда она работала, мир переставал существовать. Но что-то тянуло его домой. Предчувствие, которое он потом будет называть интуицией, а тогда списал на усталость.
Дверь мастерской была открыта.
Лена арендовала помещение на чердаке старого дома – незаконно, без регистрации. Там она работала над картинами, которые никогда не показывала никому, кроме него. Картины, которые становились всё страннее с каждым месяцем.
В тот день Марек увидел последнюю.
Он не мог описать её потом – ни следователям, ни психологу, ни самому себе. Помнил только ощущение: смотреть на холст было как смотреть в разрыв ткани мира. Краски текли и переливались, не подчиняясь законам оптики. Формы были и не были одновременно. Глаз скользил по поверхности, не находя точки фокуса, и мозг отчаянно пытался собрать хаос в какой-то осмысленный образ.
А потом картина начала расти.
Не физически – она осталась того же размера. Но пространство вокруг неё искривлялось, втягивалось, становилось частью изображения. Стол рядом с мольбертом потерял угол – просто исчез, словно кто-то вырезал его ножницами из реальности. Пол под ногами стал мягким, податливым. Стены изогнулись.
Марек закричал.
Или думал, что закричал. Звук, который вышел из его горла, был неправильным – слишком высоким, слишком длинным, растянутым во времени, которое текло не так, как должно.
А потом – хлопок. Тихий, почти неслышный. Как звук лопнувшего мыльного пузыря.
И всё закончилось.
Марек стоял посреди мастерской. Вокруг – полный хаос: разбросанные кисти, перевёрнутые банки с краской, обрывки холстов. Мольберт лежал на боку, и рама картины – пустая рама, без холста – валялась рядом.
Лены не было.
Не было нигде.
Он искал. Звонил на все номера. Поднял на ноги всю варшавскую ячейку Архитекторов. Они прочесали мастерскую миллиметр за миллиметром. Взяли пробы, сделали анализы, изучили каждую каплю краски.
Следственная комиссия работала три недели.
Вывод был однозначным: Лена Северин, художник, бывший преподаватель Академии искусств, прогрессирующий дивергент – погибла в результате спонтанного квантового декогерирования. Её личность и тело распались на составляющие волновые функции и слились с пространством-временем в месте разрыва.
«Несовместимость с реальностью», – написали в заключении. Три слова, которые должны были объяснить всё.
Марек закрыл файл.
Руки не дрожали. Он научился контролировать это. Но внутри – там, где когда-то было что-то живое и тёплое – снова поднималась та пустота, которую он заполнял работой, литургиями, рутиной.
Лена была дивергентом. Это было очевидно уже тогда – и он не видел. Не хотел видеть. Её странные картины, её разговоры о «настоящих цветах» и «скрытых формах», её привычка смотреть в одну точку часами – всё это он объяснял талантом. Художественным видением. Чем угодно, кроме правды.
Она видела мир иначе. И мир не выдержал её взгляда.
А теперь Даниил рисует синие солнца.
Марек снова открыл файл сына. Перечитал показания. Норма. Норма. Норма. Всё в пределах. Всё безопасно.
Но стационарные детекторы не улавливали того, что видел он. Того микроскопического искажения в углу стены. Того ощущения неправильности, когда смотришь на ультрамариновое солнце.
Может, он просто параноик.
Может, четыре года одиночества и работы сломали что-то в его голове.
Может, он видит то, чего нет, потому что слишком боится увидеть то, что есть.
Марек выключил экран.
Квартира погрузилась в темноту.
Он не собирался спать. Достал из шкафа папку – бумажную, старомодную, из тех времён, когда ещё доверяли физическим носителям. Внутри были фотографии.
Лена на выпускном в Академии – в чёрном платье, с бокалом шампанского, смеющаяся. Лена в мастерской – измазанная краской, сосредоточенная, красивая. Лена с новорождённым Даниилом – уставшая, счастливая, испуганная.
Лена на их свадьбе – в простом белом платье, без фаты, с полевыми цветами в волосах.
Он пролистал фотографии одну за другой. Искал – сам не зная, что именно. Признаки? Симптомы? Момент, когда всё пошло не так?
Последняя фотография была сделана за месяц до смерти. Лена на балконе, смотрит на закат. Её лицо в профиль, и свет падает так, что один глаз полностью в тени.
Марек долго смотрел на это фото.
Закат за спиной Лены был нормальным. Оранжевый, красный, золотой. Никаких странных оттенков. Ничего необычного.
Но её глаза – тот, что был освещён – смотрел куда-то мимо горизонта. Сквозь небо. В какое-то другое место.
«Ты когда-нибудь замечал, – сказала она ему в тот вечер, – что реальность меняется, когда на неё не смотришь?»
Он ответил что-то про усталость. Про то, что ей нужно отдохнуть. Про то, что работа над последней картиной слишком её изматывает.
Она только улыбнулась.
«Ты не видишь, – сказала она. – Но может, однажды увидишь».
Марек убрал фотографии в папку. Убрал папку в шкаф. Закрыл дверцу. Закрыл шкаф.
Закрыл.
Сон не приходил.
Марек лежал на диване в гостиной – в спальню он перестал ходить после смерти Лены. Там всё ещё лежали её вещи: халат на крючке за дверью, книга на тумбочке, расчёска с несколькими тёмными волосками. Он не мог заставить себя ничего выбросить. И не мог заставить себя там спать.
За окном светлело небо – до рассвета оставалось часа два, может меньше. Он думал о Кравчике в камере синхронизации. О его пустых глазах после процедуры. О том, как инженер улыбался, повторяя слова литургии.
«Реальность едина».
А если нет?
Мысль была опасной. Марек знал это – как врач знает симптомы болезни, которой боится заразиться. Сомнение – это первый шаг. Потом приходят вопросы. Потом – видения. Потом – стены начинают дышать.
Он видел это сотни раз. Работа Архитектора – находить людей на этом пути и возвращать их обратно. Или обнулять, если вернуть невозможно.
Но что если…
Марек сел. Потёр глаза. Три часа без сна – не лучшее состояние для философских размышлений. Нужно просто дожить до утра. Выпить кофе. Пойти на работу. Сделать всё как обычно.
Он встал и пошёл к комнате Даниила. Просто проверить. Убедиться, что всё в порядке.
Дверь была всё так же приоткрыта. Полоска света из коридора падала на пол. Ночник-ракета мерцал оранжевым, отбрасывая мягкие тени на стены.
Даниил спал, свернувшись калачиком под одеялом. Его дыхание было ровным, глубоким. Обычный ребёнок, обычный сон.
Марек шагнул в комнату. Остановился у кровати.
Мальчик был так похож на Лену в этот момент. Те же черты лица, смягчённые сном. Та же родинка над губой – едва заметная, но она была. Тот же поворот головы на подушке.
Марек присел на край кровати. Осторожно, чтобы не разбудить. Положил руку на голову сына – светлые волосы были мягкими, тёплыми.
«Шесть лет, – думал он. – Боится темноты. Хочет собаку. Любит макароны с сыром. Ненавидит брокколи. Обычный мальчик».
Который рисует невозможные вещи.
Который спрашивает, почему солнце «притворяется».
Который, возможно, унаследовал от матери не только родинку над губой.
– Я не дам тебя забрать, – прошептал Марек. – Слышишь? Никому не дам.
Даниил шевельнулся во сне. Его губы двигались – едва заметно, беззвучно. Марек наклонился ближе.
Мальчик что-то говорил.
Марек задержал дыхание, пытаясь разобрать слова.
– …мама показывает… – бормотал Даниил. – …показывает мне… как смотреть…
Марек отпрянул.
Его сердце стучало – громко, быстро, отдаваясь в висках. Он смотрел на спящего сына и чувствовал, как холод поднимается по позвоночнику.
Лена мертва. Четыре года. Её тело растворилось в аномалии. Её сознание – если оно вообще где-то существовало – было рассеяно по квантовым вероятностям, недоступным никакому контакту.
Но Даниил говорил во сне.
И он говорил о ней.
«Мама показывает мне, как смотреть».
Марек встал. Вышел из комнаты. Прикрыл дверь – аккуратно, бесшумно.
Он прислонился к стене в коридоре. Дышал глубоко, медленно, считая вдохи. Техника стабилизации, которой его учили в первый год службы. «Когда паникуешь – дыши. Когда сомневаешься – считай. Когда боишься – вспоминай базовые истины».
Реальность едина. Консенсус – это жизнь. Сомнение – это смерть.
Но какой консенсус, если мёртвая мать разговаривает с сыном во сне?
Марек не знал.
Он простоял в коридоре до рассвета – неподвижный, застывший, глядя на тонкую полоску света под дверью детской.
За окном небо медленно розовело.
Новый день начинался.
Обычный день.
Как все остальные.
Глава 3: Токийский Архив
Архив располагался в подвале Дворца Культуры – там, где когда-то были бомбоубежища, а теперь хранились секреты, которые Совет предпочитал не вспоминать.
Марек спустился на лифте – семь этажей вниз, мимо уровней с пометками «Ограниченный доступ» и «Только для персонала». На минус седьмом двери открылись в коридор, освещённый холодным белым светом. Ни окон, ни украшений – только бетон, сталь и запах рециркулированного воздуха.
Дежурный офицер проверил его допуск трижды. Сетчатка, нейросигнатура, голосовое подтверждение.
– Цель визита?
– Исследовательский запрос, – сказал Марек. – Архивные материалы по Токийской Аномалии.
Офицер посмотрел на него с тем выражением, которое Марек научился читать за годы службы: смесь любопытства и настороженности. Архитекторы редко интересовались историей. Их дело – настоящее.
– Третий терминал, – сказал офицер наконец. – У вас два часа.
Марек кивнул и пошёл по коридору.
Терминал представлял собой кабинку размером с телефонную будку – герметичную, экранированную от внешних сигналов. Внутри – кресло, голографический проектор и панель управления. Марек закрыл за собой дверь и услышал, как щёлкнули замки.
Он сел. Ввёл запрос.
Экран мигнул, и перед ним развернулся каталог: тысячи файлов, отсортированных по дате, типу, уровню секретности. Марек выбрал раздел «Визуальные материалы» и открыл первую запись.
Дата: 15 июля 2047 года. Время: 14:23 по токийскому времени. Камера наблюдения, установленная на соседнем здании.
На экране появился небоскрёб – стеклянная башня в сорок этажей, типичная для делового района Синдзюку. Яркий летний день, синее небо, солнечные блики на фасаде. Люди внизу шли по своим делам. Машины стояли в пробке. Обычный полдень в мегаполисе.
Потом что-то изменилось.
Марек не сразу понял, что именно. Картинка оставалась прежней, но появилось ощущение неправильности – как бывает, когда смотришь на оптическую иллюзию и понимаешь, что глаз тебя обманывает.
Здание начало таять.
Не рушиться – именно таять. Этажи с двадцать восьмого по тридцатый потеряли чёткость, словно кто-то размазал изображение пальцем. Стекло и бетон переставали быть стеклом и бетоном, превращаясь во что-то промежуточное, неопределённое.
Марек смотрел, как люди в окнах – крошечные фигурки на записи – становились силуэтами. Не падали, не кричали. Просто теряли форму, размывались по краям, растекались.
Восемьсот сорок семь человек.
Процесс занял четырнадцать секунд.
Когда всё закончилось, на месте трёх этажей зияла пустота. Не дыра – именно пустота. Этажи выше и ниже остались на месте, но между ними было ничто. Не воздух, не пространство. Отсутствие.
Камера зафиксировала ещё несколько минут – людей, которые бежали от здания, машины скорой помощи, полицейские кордоны. Потом запись оборвалась.
Марек перемотал назад. Смотрел снова. И снова.
Пытался понять, что именно он видит.
Токийская Аномалия была первой. Первым доказательством того, что теория квантовой меметики – не абстракция, а реальность. Двести миллионов наблюдателей, подключённых к Ноосфере, сфокусировались на одном объекте. Каждый видел здание чуть иначе – разные углы, разные детали, разные ожидания. И когда критическая масса противоречий была достигнута, пространство-время просто сдалось.
Здание не разрушилось. Оно перестало существовать в согласованной реальности.
Вместе с людьми внутри.
Марек открыл другие файлы. Показания свидетелей – бессвязные, полные противоречий. Научные отчёты – страницы формул, которые он не понимал. Списки погибших – имена, возраст, фотографии.
Восемьсот сорок семь пустых могил. Потому что хоронить было нечего.
Он остановился на одном снимке. Молодая женщина, двадцать шесть лет. Юрист в компании, занимавшей двадцать девятый этаж. Улыбается на фотографии – той, что сделали для корпоративного профиля.
Её звали Юки Танака.
Она была на совещании, когда реальность схлопнулась.
Марек смотрел на её лицо и думал о Лене. О том, как она улыбалась – так же открыто, так же беззащитно. О том, как её тело растворилось в аномалии, оставив только пустую раму.
«Несовместимость с реальностью».
Он закрыл файл. Потёр глаза.
В голове вертелись вопросы, которые он не хотел задавать. Если дивергенция наследуется – что это значит для Даниила? Если Лена была достаточно сильной, чтобы создать аномалию в одиночку – что унаследовал их сын?
Синее солнце.
«Мама показывает мне, как смотреть».
Марек встал. Вышел из кабинки. Дежурный офицер проводил его взглядом, но ничего не сказал.
В лифте Марек прислонился к стене и закрыл глаза. Четырнадцать секунд. Столько времени понадобилось, чтобы уничтожить три этажа небоскрёба. Столько времени может понадобиться, чтобы уничтожить его сына.
Двери открылись. Марек вышел в холл штаб-квартиры.
У него было ещё одно дело.
Исследовательский центр Совета располагался в северном крыле Дворца – там, где когда-то были концертные залы. Теперь за звуконепроницаемыми стенами работали лаборатории: нейровизуализация, квантовая физика, генетический анализ. Всё, что нужно для изучения дивергенции.
И для её лечения.
Доктор Эмиль Рейнхард принял Марека в своём кабинете – небольшой комнате, заставленной оборудованием и заваленной бумагами. Настоящими бумагами, не цифровыми – Рейнхард был из тех учёных старой школы, которые не доверяли ничему, кроме физических носителей.
– Архитектор Северин. – Рейнхард указал на стул, заваленный папками. – Сдвиньте куда-нибудь. Или сядьте сверху, мне всё равно.
Марек переложил папки на пол и сел. Рейнхард – сухощавый мужчина за шестьдесят, с седой щетиной и глазами, которые казались слишком яркими для его возраста – смотрел на него с выражением вежливого любопытства.
– Чем обязан визиту? Архитекторы редко заглядывают к нам без официального повода.
– Это неофициально, – сказал Марек. – Личный вопрос.
– Тем интереснее.
Марек помедлил. Он репетировал этот разговор по дороге, подбирая слова, которые не выдадут слишком много. Но теперь, сидя напротив Рейнхарда, он понимал, что никакие слова не скроют правды от человека, который тридцать лет изучает человеческий мозг.
– Дивергенция наследуется? – спросил он прямо.
Рейнхард откинулся на спинку кресла. Его пальцы – длинные, с желтоватыми пятнами от химикатов – забарабанили по подлокотнику.
– Интересный вопрос. С чего вдруг?
– Профессиональный интерес.
– Разумеется. – Рейнхард усмехнулся. – Архитектор третьего уровня приходит ко мне с «профессиональным интересом» о генетике дивергенции. Как будто у вас нет доступа к официальным отчётам.
– Официальные отчёты говорят, что корреляция не доказана.
– Официальные отчёты говорят много чего. – Рейнхард встал, подошёл к окну. За стеклом виднелся внутренний двор – серый бетон, несколько чахлых деревьев. – Вы читали материалы по Токио?
Марек кивнул.
– Тогда вы знаете, что Аномалия изменила всё. До неё мы думали, что понимаем, как работает реальность. После – поняли, что не понимаем ничего.
– При чём здесь наследственность?
Рейнхард повернулся к нему. В его глазах было что-то – не насмешка, скорее грусть человека, который слишком много знает.
– Официальная позиция Совета: дивергенция – результат внешних факторов. Стресс, травма, отказ от стабилизаторов. Генетика играет минимальную роль. Это… успокаивает людей. Даёт им ощущение контроля.
– А неофициальная?
– Неофициально… – Рейнхард вернулся к столу, но не сел. Стоял, опираясь руками о спинку кресла. – Вы знаете, что такое Узел Синхронии?
Марек покачал головой.
– Рудиментарная структура в мозге. Между таламусом и гиппокампом. У большинства людей она атрофирована, практически не функционирует. Но у некоторых… – Рейнхард замолчал.
– У дивергентов?
– У сильных дивергентов – да. И у синхронизированных. У «пустых», как их называют в народе. Узел активен, светится голубым при нейровизуализации. – Он сделал паузу. – И передаётся по наследству.
Марек почувствовал, как что-то холодное сжалось в груди.
– Это в официальных отчётах не упоминается.
– Потому что это ставит неудобные вопросы. Если дивергенция наследуется, значит, мы не можем просто «вылечить» население. Значит, проблема глубже, чем отказ от литургий или стабилизаторов. – Рейнхард снова сел. – И значит, некоторые семьи – группа риска.
Марек молчал. Думал о Лене. О её картинах. О том, как она говорила о «настоящих цветах».
О том, что их сын рисует синие солнца.
– Вы сказали, что Узел есть и у синхронизированных, – произнёс он. – Это одна и та же структура?
– Хороший вопрос. – Рейнхард кивнул, словно студенту, давшему правильный ответ. – Да. Та же самая. Только у дивергентов она работает… хаотично. А у синхронизированных – упорядоченно. Как будто её настроили на нужную частоту.
– Настроили?
– Это метафора. – Рейнхард махнул рукой. – Или не метафора. Честно говоря, мы до сих пор не понимаем механизма. Знаем только, что глубокая синхронизация активирует Узел определённым образом. После этого человек… меняется. Становится частью чего-то большего. Или теряет себя. Зависит от точки зрения.
Марек вспомнил Кравчика после процедуры. Пустые глаза. Спокойная улыбка. «Реальность едина».
– У вас есть ещё вопросы? – спросил Рейнхард. – Или вы получили то, за чем пришли?
Марек посмотрел на него. Учёный смотрел в ответ – без осуждения, без любопытства. Просто ждал.
– Откуда вы знаете про Узел? – спросил Марек. – Это ведь не общедоступная информация.
– Я руковожу исследовательским отделом, Северин. Знать – моя работа.
– И вы рассказываете об этом первому встречному Архитектору?
Рейнхард улыбнулся – короткой, невесёлой улыбкой.
– Вы не первый встречный. Вы человек, который только что два часа провёл в архиве, изучая записи Токийской Аномалии. А потом пришёл спрашивать о наследственности дивергенции. – Он наклонился вперёд. – Ваша жена была художником, верно? Лена Северин. Погибла четыре года назад в результате спонтанного декогерирования.
Марек не ответил. Его лицо превратилось в маску.
– Я читал отчёт, – продолжил Рейнхард. – Впечатляющий случай. Создать аномалию в одиночку, без внешнего усиления – это редкость. Очень сильный дивергент. – Он помолчал. – И у вас есть сын. Шесть лет.
– Это угроза?
– Боже, нет. – Рейнхард покачал головой. – Это констатация факта. Я учёный, Северин. Меня интересует истина, а не политика. Если бы я хотел вам навредить, я бы просто написал рапорт.
– Тогда зачем вы это говорите?
Рейнхард встал. Подошёл к одному из стеллажей, достал папку – потрёпанную, с выцветшей этикеткой.
– Вы знаете, откуда взялась теория квантовой меметики?
Марек нахмурился.
– Из исследований после Токио. Группа физиков и нейробиологов…
– Нет. – Рейнхард положил папку на стол между ними. – Это официальная версия. Красивая история о гениальных учёных, которые собрали мозаику из осколков катастрофы. – Он постучал пальцем по папке. – Правда другая.