Навь. Пробуждение в ином мире

— Тяжёлый случай? — кивнул я в сторону запертой двери палаты, в которой лежал Зверь, стараясь говорить легко. — Вижу, вам с ним возни больше, чем с остальными.

Медсестра хмыкнула, не поднимая головы:

— Возни? Это ещё мягко сказано. Это головная боль на две смены вперёд. Раньше хватало обычного седатива, а теперь — она выудила из коробки две разные ампулы, стукнула их стеклянными боками друг о друга, — теперь мешаем всё подряд. Успокоительное плюс транквилизатор. Иначе к утру от палаты одни щепки останутся, а от него — синяки по всему отделению. Руки у него, знаешь ли, как кувалды. И это при том, что днём он сидит тихий, как вода. А ночью тьфу, лучше не вспоминать.

— А как он вообще сюда попал? — спросил я, оперевшись о подоконник. — На вид не буйный.

Степановна оторвалась от лотка, посмотрела на меня долгим, оценивающим взглядом, потом вздохнула, вытирая руки о край халата.

— Смотри, не болтай другим пациентам! Привезли в конце осени, с дальних посёлков. Мужик был не местный, но осел тут лет десять назад. Говорили, плотник он был хороший. Точнее, не просто плотник — старинные наличники восстанавливал, заброшенные часовни чинил, срубы ставил так, что дерево не гнило, а будто каменело. Руки у него золотые были, это все признавали. Да только жена у него по весне утонула в колодце, ребёнок маленький следом захворал и не выдержал. Сгорел мужик за месяц. Сначала замкнулся, потом начал с землёй разговаривать. В буквальном смысле. Придёт на огород, руку к грядке приложит — и трава, говорят, под пальцами ровнее ложится, будто сама тянется. А зимой, когда всё мёрзлое, он к колодцу подойдёт, ухо к срубу прижмёт и слушает. Соседи шептались, что он воду «чувствует», знает, когда жилу перекроет, а когда отпустит. А потом понеслось: начал кричать по ночам, что «нити рвутся», что «голоса в проводах поют неверно», бросился рубить старый дуб во дворе, потому что, мол, «корни в небо ушли, перекрыли путь». Родственники из города приехали, увидели это дело — вызвали скорую. Диагноз поставили быстро, а вот лечение — она поморщилась, беря в руки шприц, — лечение только подливает масла в огонь.

— О, как! Помогать же должно, — воскликнул я.

— Именно, должно, да не обязано. — Степановна кивнула, и в её голосе прозвучала явная, давно копившаяся досада. — Как только его в тот кабинет функциональной диагностики заводят, с ним творится неладное. Аппарат включат, электроды наденут — он начинает выворачиваться, пот градом, глаза стекленеют, шепчет что-то про «частоты, что режут кожу», про «машину, что лжёт ритму». Врачи списывают на эпилептическую активность, повышают дозу. А после курса таблеток ему только хуже становится. Днём — ватный, чуть ли не в ступоре, а ночью срывает с себя ремни, мечется, стены царапает, будто ищет выход, которого нет, — она резко захлопнула лоток, звук эхом прошёлся по кафельному полу. — Карта пухнет от диагнозов, протоколы пишутся, а мужик не выздоравливает. Словно мы не лечим, а глушим в нём что-то живое. Или опасное. Не пойму я этого. Врачи смотрят на графики, а я вижу, как у него вены на руках вздуваются, когда под аппараты ложится. Будто тело его сопротивляется не болезни, а самому факту, что его пытаются «настроить» под чужой лад.

Я медленно кивнул, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Её слова ложились на мою память тяжёлыми, знакомыми камнями. ЭЭГ, холодный гель, чашечки-электроды, мигающие огни Я вспомнил, как после процедур Руп на несколько часов затихал, а в груди возникала странная, тягучая пустота. Словно что-то важное на время отключали, оставляя лишь оболочку.

— Может, ему просто покой нужен? — тихо спросил я. — Без приборов. Без таблеток.

Степановна фыркнула, но в её глазах мелькнула усталая тень согласия:

— Покой тут не продают, Ворончак. Тут продают контроль. А контроль, знаешь ли, дорого обходится. Ладно, иди в палату, скоро обход. И таблетки свои глотай, а не прячь. Я хоть и устала, но не слепая. — Она махнула рукой, уже отворачиваясь к журналу учёта, но добавила уже тише, почти себе под нос: — Жаль мужика. Был человеком. А теперь словно инструмент сломанный.

Я отошел в глубь коридора, чувствуя, как слова медсестры переплетаются с тем, что я видел в Нави. Зверь не был просто пациентом. Его крики, его сопротивление аппаратам, его «нити» и «голоса в проводах» — всё это складывалось в картину, которую я не мог игнорировать. Он чувствовал то же, что и я. Только у него не было ни Власия, ни коня, ни знания, как держать черту. У него были только стены, ремни и химия, которая глушила дар, превращая его в пытку.

И я понял: впереди медленное удушение собственной силы, пока от меня не останется лишь оболочка, кричащая в темноте.