Видения волхва
– Скажу, что Гавран стал слаб глазами, – ответил Михайло. – Уж очень он стар. Вот и принял лунные блики за невесть что.
– Ты как князь Изяслав, не хочешь принять очевидного, – грустно заметил Тимофей. – Я Гаврану верю. Не мог он ошибиться. И то, что жрец Перуна не знает ничего об этом, настораживает меня. Уж не разгневался ли на тебя Перун? Зачем ему посылать своих воинов в наши края, не известив своего жреца об этом? Неужто ты в немилости у него? Эти вопросы не дают мне покоя ни днём, ни ночью.
– И напрасно, – спокойно сказал Михайло. – А тебе не приходило в голову, что золотая колесница с воинами Перуна, даже если Гавран это действительно видел, просто пролетала мимо? Мир велик, на Куличках свет клином не сошёлся.
Подобная мысль, кажется, действительно не приходила Тимофею в его косматую голову, потому что старик примолк, и вид у него стал очень озадаченным. Постепенно его хмурое лицо начало проясняться, словно сквозь прорехи в грозовых тучах засияло солнце.
– А ведь твоя правда, – проговорил он задумчиво. – Не всякая звезда, упавшая с неба, падает в наше болото. Может, и понапрасну я в набат бью.
– Конечно зря, – заверил его Михайло, радуясь тому, что ему удалось успокоить старика. – А что насчёт Перуна, так он, быть может, обо мне вовсе не знает. Мало ли что матушка себе надумает! Амулет жреца, который она невесть где раздобыла, ещё не делает меня жрецом. Так мне кажется.
Неожиданно Тимофей снова нахмурился.
– Избавился бы ты от этого амулета, – сказал он со вздохом. – Чует моё сердце, не будет от него добра. Не по праву он твоей матушке достался. Да и кто она такая, чтобы нарекать жрецом всякого по своей воле? Будь я Перуном, мне бы это не понравилось.
– Я об этом тоже думал, – признался Михайло. – Но сам знаешь, как с матушкой спорить.
– Да, крута Ядвига, – покачал головой Тимофей. – Никто ей не указ, кроме собственного норова. Вот, спрашивается, зачем ей надо было…
Но он не успел договорить. На этот раз его перебил стук в окно. Они увидели Гаврана, который настойчиво стучал клювом в стекло, давая понять, что он принёс важные вести. Ворона впустили. Сев на подоконник, он взволнованно закаркал, помогая себе взмахами крыльев и прищелкиванием. Изредка в его речи можно было разобрать человеческие слова, которым не было аналогов в вороньем языке. Наиболее отчётливо прозвучало «Ядвига».
– Не пойму тебя, Гавран, – растерянно произнёс Михайло. – При чём здесь моя матушка? Это она тебя прислала?
Ворон возмущённо каркнул:
– Кххра!
В их разговор вмешался Тимофей, который лучше Михайло знал вороний язык и намного больше лет общался с Гавраном. Он сразу всё понял и теперь пояснил Михайло:
– Гавран сказал, что на поляну перед вашим домом опустилась золотая колесница с бело-чёрными крылатыми жеребцами. Из неё вышли трое вооружённых воинов и вошли в дом, где находилась твоя мать. Затем двое из них вышли и разошлись в разные стороны, а один остался. И Ядвига с ним. Воронёнок, который сообщил об этом Гаврану, не стал дожидаться, что будет дальше, а полетел в Усадьбу волхва, спеша сообщить о происходящем. А Гавран принёс эту весть нам.
Недоумевающий Михайло спросил:
– А этот воронёнок ничего не перепутал? Всё-таки несмышлёныш. Мог обыкновенный вертолёт принять за колесницу. Я сегодня видел один, чёрно-белый, он пролетел над Куличками и улетел в сторону леса.
Гавран раздражённо щёлкнул клювом.
– Извини, – сказал Михайло, – я не хотел никого обидеть. Просто ничего не могу понять!
– Так спроси меня, – посоветовал Тимофей, – и я тебе всё разъясню.
– Ой ли? – недоверчиво произнёс Михайло. – Откуда тебе знать!
– Всё ясно, как белый день, – невозмутимо сказал Тимофей, не тратя времени на обиду. – Перун всё-таки узнал о тебе и послал своих воинов, чтобы те забрали амулет жреца, а тебя посадили на кол за осквернение святыни. Ядвигу, скорее всего, зароют живой в землю или сожгут на костре. – И, погрозив мохнатым пальцем, он воскликнул: – Я тебя предупреждал – кровавая луна! А ты меня не слушал.
– Но это мы ещё посмотрим, – пообещал Михайло. Он не выносил угроз, и ему был неведом страх. А сейчас, когда речь шла о жизни его матери, он готов был сразиться с самим Перуном, не то что с его посланниками, пусть даже те были вооружены до зубов и их было трое против него одного. – Если они хотя бы пальцем тронут матушку…
– Безумец! – возопил Тимофей, простирая свои заросшие волосами ручки к потолку. – Ты только послушай его, Гавран! Он явно сошёл с ума – угрожает посланникам Перуна вместо того, чтобы молить их о пощаде.
– Крхаа – кхаа! – произнёс Гавран, всем своим видом давая понять, что он согласен с Тимофеем.
– Вы не беспокойтесь, – сказал Михайло, видя их страх. – Я не буду просить вас о помощи. Это только моё дело.
Не дожидаясь ответа, он быстро вышел, и вскоре Тимофей и Гавран услышали, как хлопнула калитка, выпуская его за ограду. Старик и ворон молча переглянулись. Вид у обоих был растерянный и пристыженный. Они не успели обменяться ни словом, как в кухню вошла Марина. Не увидев Михайло, она разочарованно произнесла:
– Неужели ушёл? А ведь я просила!
Гавран вопросительно каркнул.
– Нет, не надо его возвращать, – сказала Марина. – Он уже далеко ушёл. И, наверное, у него были на то причины.
Опечаленная, она ушла. Гавран резко щёлкнул клювом и издал несколько хриплых звуков. Тимофей кивнул.
– Ты прав, мой друг. Михайло – сын Ратмира, и мы должны ему помочь, даже ценой собственной жизни. Лети за ним и присмотри. А там будь что будет.
Не проронив больше ни звука, Гавран вылетел в окно. Тимофей остался один. Он налил в блюдце чая, но даже не отхлебнул, задумчиво глядя в открытое окно, в которое было видно начавшее темнеть небо с бледной тенью восходящей луны…
Ещё никогда в жизни Михайло так не спешил. Он не обращал внимания ни на ветки, хлеставшие его по лицу, ни на кусты, цепляющиеся за одежду и оставляющие в ней прорехи. Его не остановили грозный волчий вой, визг дикого кабана и медвежий рык, раздавшиеся, едва он сошёл с тропинки, чтобы срезать путь. Он не заметил крови на своём лице, когда упал, споткнувшись о корни приземистого дуба. Просто поднялся с земли и продолжил бежать. Он не чувствовал ни боли, ни страха. А испытывал только досаду, что он не может летать, подобно птицам, и так же стремительно. Тогда ему понадобилось бы всего несколько мгновений, чтобы над лесом долететь до поляны, на которой стоял их дом.
Но как Михайло ни торопился, он не успел. Он ещё издали увидел, что на поляне перед домом нет никакой колесницы, а дверь самого дома распахнута настежь. Внутри не было никого. Распахнутый сундук, зачем-то вытащенный из чулана в комнату, был пуст, если не считать каких-то старых писем и фотографий на его дне. Заветный амулет жреца Перуна, который, Михайло это знал, мать хранила в этом сундуке, исчез. Не было нигде и самой матери. Только на лавке у окна лежала недовязанная маскировочная сеть.
Обойдя весь дом, Михайло в растерянности остановился возле сундука. Если бы диковинные звери и птицы, которыми сундук был расписан, могли говорить, он спросил бы у них, что произошло. Но верные стражи хранилища были немы, и не могли ничего ему рассказать. «Неужто Тимофей был прав?» – подумал он. От отчаяния совершенно потеряв голову, Михайло обратился к языческому богу как к своей последней надежде.
– Перун, – произнёс он с мольбой, – если это ты, прошу, верни мне матушку! И я буду служить тебе до скончания века верой и правдой.
Будто отвечая ему, в отдалении прозвучал гром. Небо обложили мрачные тучи, и вскоре на траву пролились первые капли дождя. Ветер усилился. Замолкли птицы. Звери попрятались по норам. Приближалась гроза. Лес, освещаемый вспышками молний, затаился, предчувствуя беду.
Недоброе предчувствие томило и Михайло. Его сердце разрывалось от страха за мать и неизвестности.
Глава 8. Бабка Ядвига предлагает выкуп
Когда братья Маркуты, потрёпанные и в очень жалком виде, вернулись и рассказали о том, что с ними случилось, Индра рассвирепел. Он сразу догадался, что русалка и дикие звери были ловушками, в которые их попыталась поймать бабка Ядвига, а ему самому удалось избежать беды только потому, что он отверг её гостеприимство и отказался от еды и воды. Это был коварный замысел, который мог бы осуществиться, не покровительствуй им сам Перун и отвернись от них удача.
Высказав всё это бабке Ядвиге, он велел своим помощникам:
– Схватить её и связать!
Но не успели братья Маркуты подступить к ней, чтобы выполнить приказ, бабка Ядвига остановила их повелительным жестом, поразившим Индру, и голосом, в котором не было и тени страха, спросила:
– Ты возьмёшь выкуп за мою жизнь, посланник Перуна?
И напомнила:
– Твой бог позволяет это.
– Чем ты можешь откупиться, старуха? – усмехнулся Индра, выразительно глядя на скудную обстановку комнаты, заросшую по углам паутиной.
– Золотом, – невозмутимо ответила она.
И, не дожидаясь ответа, бабка Ядвига открыла сундук, на котором до этого сидела, и достала из него золотой самородок. Тот был величиной с кулак и почти без чужеродных примесей, что делало его во много раз более ценным. Бабка Ядвига подала его Индре.
– Ты видишь, я не обманываю.
Но Индра пренебрежительно откинул самородок в сторону.
– Ты очень дёшево ценишь свою жизнь, старуха, – сказал он. – Мне больше удовольствия доставит твоя мучительная смерть, чем этот жалкий кусок золота.
Пергаментное лицо бабка Ядвиги посерело, выдавая скрытые чувства, однако голос ничем не выдал тех страстей, которые бушевали в её груди.
– А что ты скажешь о пещере, в которой даже стены и потолок из чистого золота, а самородки много большего размера грудой лежат под ногами? – спросила она. – Это достаточная цена за мою свободу?
– Золотая пещера? – задумчиво произнёс Индра. – Я слышал о ней, но мне казалось, что это просто небылица. Неужели она существует?
– Существует, – подтвердила бабка Ядвига. – И я могу показать, где она. Разумеется, при условии, что ты снимешь с меня обвинение в святотатстве и даруешь жизнь мне и моему сыну.
– А если нет? – спросил Индра, в душе которого богиня мести Мста боролась с Колядой, богом милосердия, но, ослеплённая блеском золота, начинала слабеть и поддаваться.
– Тогда забудь о золотой пещере, – решительно ответила бабка Ядвига. – Никакими пытками ты не вырвешь у меня признание, где она находится и как в неё войти. Я унесу эту тайну с собой в смертные чертоги Чернобога. Если не веришь, то проверь.
Индра хорошо разбирался в людях. Он обладал даром не только слышать их мысли, но и заглядывать в самые потаённые уголки души. И он видел, что старуха не лжёт ему. Она была готова умереть и не боялась смерти. Запугивать её было бесполезно. Он взглянул на братьев Маркутов, словно безмолвно спрашивая их совета. Те переглянулись между собой. И один из них сказал:
– Это будет достойный дар владыке нашему Перуну. Намного превосходящий жизнь это старой ведьмы.
А второй кивнул, соглашаясь с ним.
Индра и сам так думал. Но мнение братьев стало последней каплей, утолившей его жажду мести, что позволило ему рассуждать здраво. Индра никогда не был бессмысленно жесток, он карал, руководствуясь законом, данным Перуном. А законы языческого мира и в самом деле позволяли миловать того, кто был приговорён к смерти, но мог дать выкуп за свою жизнь. Бабка Ядвига вовремя вспомнила об этом и напомнила своему судье и палачам.
– Да будет так, – сурово изрёк Индра. – Мы принимаем твой выкуп, старуха!
И предупредил, с угрозой посмотрев на неё:
– Но если у меня появится хотя бы тень сомнения, что ты хочешь обмануть нас, я прикажу содрать с тебя живой кожу и бросить на корм псам!
Суровое, изуродованное шрамами лицо воина не позволяло усомниться в том, что он выполнит своё обещание. Бабка Ядвига выдержала его взгляд, не дрогнув, и даже нашла в себе силы пошутить:
– То-то Матрёна обрадовалась бы!
Индра не понял смысла сказанного, но не стал переспрашивать, а сказал:
– Надеюсь, ты не думаешь, что снова пошлёшь нас неведомо куда, а сама останешься дома?
– И в мыслях такого не было, – успокоила его бабка Ядвига. – Я иду с вами. Без меня вы едва ли найдёте пещеру. А даже если и отыщите, то не сможете войти. Прекрасная дочь Рода, серебрянноликая Дивия, берегущая золотую пещеру как зеницу ока, доверяет только мне. На любого другого она сбросит груду камней, которые станут его могилой.
– Ты не сказала этого, когда предлагала откупиться, – укорил её Индра. – Нам что, обращаться к тебе каждый раз, когда мы захотим взять в пещере пару самородков?
– Или так, или никак, – подтвердила бабка Ядвига. – Это будет дополнительной гарантией того, что ты сдержишь слово и не убьёшь ни меня, ни моего сына. И более того – будешь беречь наши жизни, как Дивия – золотую пещеру.
– А если… или когда… ты умрёшь естественной смертью? – продолжал допытываться Индра.
– Перед этим я умолю Дивию одарить своей милостью моего сына, – почти злорадно ответила бабка Ядвига. – И тогда, быть может, ты сам предложишь ему стать жрецом своего бога, чтобы не потерять возможность время от времени брать в золотой пещере пару самородков на нужды Перуна и свои собственные.
Индре её слова явно не понравилось. Но он промолчал, рассудив, что глупо делить шкуру не убитого медведя. Старая ведьмы могла и обманывать его, как уже не раз пыталась.
«Для начала мне надо убедиться, что золотая пещера действительно существует», – подумал он. – «А тогда можно будет вернуться к этому разговору и пересмотреть условия».
– Когда мы выходим? – спросил он. – Это далеко?
– Выходим немедленно, – ответила она. – И не только потому, что это далеко. Сейчас как раз полнолуние, промедлим – придётся ждать нового.
Но это была только часть правды. Бабка Ядвига хотела как можно скорее уйти из дома, опасаясь, что внезапно вернётся Михайло. Она не была уверена, что сын послушает её. А это могло обернуться самыми непредсказуемыми последствиями. Посланники Перуна прельстились золотом, но они могли и передумать, если Михайло попытается прогнать незваных гостей, понадеявшись на свою поистине медвежью силу. Точно так же когда-то Велес вступил в единоборство с Перуном – и потерпел поражение. И это было закономерно, поскольку Велес – мирный бог, а Перун – бог войны. Судя по шрамам на лице Индры, его ремесло – воевать и убивать. И ни к чему Михайло испытывать судьбу, провоцируя этого закалённого в боях воина и его подручных. Если понадобится, и не будет другого выхода, она сама убьёт их. Во всяком случае, попытается…
С таким мыслями бабка Ядвига покинула свой дом, не зная, удастся ли ей вернуться. Ей даже в голову не пришло, что перед уходом надо навести порядок – закрыть сундук, убрать с лавки незаконченную маскировочную сеть, закрыть дверь…
Но когда бабка Ядвига увидела нелепо скособочившийся флюгер на крыше дома, её сердце кольнула жалость, и она попросила Индру:
– Сними заклятие с моей совы! Она ни в чём не виновата.
Индра, не желая из-за такого пустяка ссориться с ней, выполнил просьбу. И сова тут же начала крутиться вокруг своей оси, издавая отчаянный скрип, которым раньше она предупреждала свою хозяйку о незваных гостях, а теперь его можно было принять за крик о помощи. Индра поморщился и недовольно буркнул:
– Прикажи ей замолчать, старуха! А то она переполошит весь лес.
Бабка Ядвига махнула рукой, и сова сразу смолкла, будто внезапно стих ветер, заставлявший её крутиться и скрипеть.
Индра остановился возле вертолёта и показал бабке Ядвиге на переднее кресло.
– Садись сюда, будешь показывать дорогу.
– Мы полетим на этом? – спросила она с невольным страхом.
– А ты хотела бы на золотой колеснице? – усмехнулся Индра, занимая кресло пилота.
– Не отказалась бы, – ответила бабка Ядвига, опасливо глядя на винтокрылую машину, на которой она до этого никогда не летала.
– Я тоже, – признался Индра, и в его голосе промелькнуло сожаление. – Но времена изменились. Теперь даже ведьм не сжигают на кострах.
Бабка Ядвига ничего не сказала на это, чтобы лишний раз не раздражать его. Индра легко приходил в ярость, но его гнев так же быстро остывал. Она уже успела понять это.
Она испытывала к нему сложные чувства. Впервые после Ратмира она встретила мужчину, который превосходил её во многих отношениях, а, главное, умом, и вызывал у неё не презрение, а почти невольное уважение. И, в общем-то, при других обстоятельствах Индра был бы даже приятным спутником и собеседником, если бы не его почти паталогическая ненависть к ведьмам, к которым он относил и бабку Ядвигу.
Она могла бы ему объяснить, что ведьма – это только слово, своего рода ярлык, который ограниченные люди испокон века навешивали на женщин, казавшихся им не такими, как они, и тем самым вызывавшим их неприязнь. А подобное не пристало посланнику Перуна, величайшего представителя пантеона языческих богов, с древних времён восстанавливающего равновесие в мире и олицетворяющего справедливость.
Но бабка Ядвига благоразумно предпочла промолчать. Она не хотела переубеждать Индру или наставлять его на путь истинный, у неё было только одно желание – чтобы он навсегда исчез из её жизни, и если не по доброй воле, то подневольно. И если ей для этого надо было стать ведьмой, творящей зло, то она была готова.
«Не я тому виной», – думала бабка Ядвига, заранее оправдывая себя. – «Это он пришёл в мой дом и угрожал смертью. Око за око».
Самым сложным для бабки Ядвиги было скрывать свои мысли и намерения от Индры. Но пока что ей удавалось это. Она надеялась, что так будет и впредь. До того момента, когда притворяться уже будет не надо. Она с радостью, и в то же время с горечью предвкушала этот миг. И дело было не только в её противоречивых чувствах к Индре. На совести бабки Ядвиги уже была одна смерть, воспоминание о которой не давало ей покоя ни днём, ни ночью, и она не хотела ещё одной, страшась того, что её душевные терзания многократно возрастут. А могло быть и хуже. После гибели Егорши её сверхъестественные способности на какое-то время исчезли, как в наказание свыше, и нельзя было исключать, что со смертью Индры они пропадут навсегда. Тогда она останется один на один с враждебным ей миром, слабая беззащитная женщина перед лицом не ведающего жалости чудовища. Это была бы настоящая катастрофа, намного хуже, чем потеря золотой пещеры. Терзаемая страхом, бабка Ядвига старалась не думать об этом, проклиная тот день и час, когда амулет жреца Перуна оказался в её руках…
Она заняла отведённое ей место в салоне. Братья Маркуты сели позади. Взвыл двигатель, лопасти замелькали, превратились в сияющий круг. Вертолёт оторвался от земли и поднялся над домом, заставив сову крутиться волчком и едва не сорвав её с крыши. Бабка Ядвига вжалась в кресло и закрыла глаза, от непривычки испытывая лёгкую тошноту и головокружение. Ей понадобилось всё её мужество, чтобы не начать умолять Индру опустить вертолёт обратно на землю. А тот, искоса глянув на неё и презрительно усмехнувшись, спросил:
– В каком направлении лететь?
Она нашла в себе силы открыть глаза и взглянуть наружу через лобовое стекло. Увидела солнце, клонящееся к горизонту. И показала на него со словами:
– Летим на закат.
Индра так и сделал, словно и в самом деле собрался долететь до солнца. Бабка Ядвига перевела взгляд с неба на землю и увидела под собой колышущуюся зелёную массу, похожую на море с бегущими одна за другой волнами. Внезапно в зелени мелькнула тёмная прореха и, приглядевшись, она поняла, что это Зачатьевское озеро. Затем снова начался лес. Сомкнувшиеся кроны деревьев не позволяли ничего видеть. Верхушки деревьев, словно поднятые невидимыми воинами пики, угрожали вертолёту, не позволяя ему опуститься ниже. А потом вдруг зелёное пятно сменило чёрное, и бабка Ядвига увидела завал из деревьев. Это начался бурелом. Она поразилась тому, как быстро они долетели до него. Если бы они шли пешком, то на это потребовалось бы много часов.
С высоты бурелом поразил её воображение. Вывороченные из земли корни походили на причудливо изогнувшихся в предсмертной агонии древесных змей. Но больше было изуродованных деревьев, словно их, расчищая себе путь, переломал неведомый богатырь, обладающий чудовищной силой. И он же хаотично разбросал обломки вокруг, чтобы уже никто не смог пройти той же дорогой, превратив это место в безжизненную пустыню. Это было ужасающее зрелище.
И бабка Ядвига была рада, когда бурелом закончился и внизу показалось цветущее поле, покрытое густой ярко-зеленой травой. Здесь жизнь снова заявляла о своих правах. Кое-где росли низенькие сосны и берёзы или чахлые кусты багульника. Иногда стайками пролетали птицы, низко стелясь над землёй. Бабка Ядвига не сразу поняла, что это было болото, только когда ощутила сильный запах плесени, поднимавшийся от земли из-за гнилых испарений. И её радость сменилась грустью. Она вспомнила о том, как пыталась спасти несчастного охотника, попавшего в трясину. Он был один из тех двоих жителей Куличков, которые узнали об амулете жреца Перуна, и начали шантажировать её. Она отвела их в золотую пещеру, чтобы подкупить и заставить молчать. Один, Егорша, погиб в пещере, а второй, Колян, пошёл через болото…
Эта картина из прошлого, которую бабка Ядвига долго пыталась забыть, сейчас снова встала перед её глазами. Она возвращалась домой, растеряв своих недавних спутников, когда увидела тонущего человека. Схватив Коляна за руку, она начала тянуть его изо всех своих сил, а он только глубже уходил в липкую грязь, глядя на неё выпученными бессмысленными глазами, и даже не пытаясь освободиться от лямок рюкзака, набитого золотыми самородками, который неумолимо тянул его вниз. Она пыталась дотянуться до чахлых растений, которые росли чуть поодаль, а когда не смогла, то вонзила одну руку в землю, чтобы зацепиться хоть за что-нибудь. Почва оказалась рыхлой, и не удержала её скрюченные пальцы, она только обломала ногти, из-под которых потекла кровь, смешиваясь с грязью. От чрезмерного напряжения мышцы свело судорогой. Она выпустила руку Коляна. И болото, жадно глотнув, всосало в себя человека. Еще несколько мгновений в этом месте крутилась воронка, а потом она исчезла…
Вертолёт встряхнуло, и бабка Ядвига, вздрогнув, очнулась от своих видений. Вдали она увидела высокую гору с заострённой вершиной, напоминавшую гигантский указательный палец, направленный вверх. Казалось, он указывает на заходящее солнце. Сердце бабки Ядвиги на мгновение замерло, а потом начало учащённо биться. Она сказала Индре:
– Посади вертолёт у подножия этой горы с восточной стороны.
Когда вертолёт завис над горой, бабка Ядвига рассмотрела уступ, с которого она, столкнув валун, вызвала лавину, засыпавшую вход в пещеру. Там, где по склону горы скатывались камни, до сих пор пролегала широкая тёмная полоса, похожая на проплешину в густых зелёных зарослях.
А потом вертолёт начал медленно опускаться, и она на время забыла о прошлом, судорожно вцепившись в ручки кресла и чувствуя только тошноту и головокружение.
Глава 9. Участковый сомневается
За всю ночь Михайло ни на минуту не сомкнул глаз и даже ни разу не присел. Он, как потерянный, бродил по дому, выходил во двор, чутко прислушиваясь к ночным звукам и пристально вглядываясь в темноту, и снова возвращался в дом. Он понимал, что с матерью случилось что-то очень плохое, не по своей воле она покинула дом, её вынудили сделать это силой или угрозами. И всё же, вопреки очевидному, надеялся, что она вернётся, и его тревога окажется ложной.
Но когда рассвело, Михайло потерял всякую надежду. Только сейчас он заметил золотой самородок, закатившийся под лавку. И ему стало окончательно ясно, что случилась беда. Золото хранилось в том же сундуке, что и амулет жреца Перуна. Но неизвестные забрали только амулет, а самородок, ценность которого была едва ли меньше, пренебрежительно отшвырнули в сторону. И, уходя, они увели с собой его мать. Михайло понимал только одно – это были не обычные воры. Слишком многое указывало на то, что это было не простое ограбление, а месть.
Но за что могли мстить его матери? Неужели за то, что она присвоила амулет, принадлежащий растерзанному медведем жрецу Перуна? Тогда закономерно возникал вопрос, кто этот мститель. Михайло не забыл предупреждения Тимофея о золотой колеснице. Но только отчаяние вынудило его ночью обратился к языческому божеству. При свете наступающего дня Михайло устыдился своего малодушного поступка. Едва ли Перун имел какое-либо отношение к этой истории. Смешно было бы думать, что бог-громовержец снизошёл до того, чтобы мстить его матери-старухе. Боги не мстят, они карают…
«Но если это были люди, – вдруг подумал Михайло, – то они не могли не оставить следов».
А по этим следам их легко отыскать. Отпечаток ноги на влажной земле, чуть примятая трава, обломанная ветка, легчайший непривычный запах – всё это метки, которые люди обычно оставляют в лесу, как бы осторожно они не шли.