Последний Контакт

— Это, — сказал он, — худшая озвучка ужина в моей жизни.

Няшка, будто поймав слово “ужин” как новый интересный звук, повторила его не смыслом, а формой: “у-жин”, затем подумала и выдала фразу, которая, по её внутренней логике, видимо означала “можно начинать”:

— Просторные… вольеры…

И, чтобы закрепить, постучала когтем по крышке второго контейнера, как по колоколу.

Астра взяла ложку. Ложка была… их. Земная. Не из кости и не из дерева. Металл, знакомый вес, гладкий край. Она посмотрела на няшку — та сидела на корточках рядом с трёхколёсником, хвост аккуратно поджат, и наблюдала так же, как наблюдают за экспериментом: спокойно, внимательно, без ожиданий “понравится/не понравится”.

— Ты нас кормишь как… — Астра поискала слово и сдалась. — …как людей.

Няшка, конечно, выбрала из этого не главное. Она выбрала самое смешное и самое ужасное одновременно: как людей.

— …как людей, — повторила она голосом Астры, с той же интонацией, с той же

усталостью на конце фразы — точней, настолько близко, насколько вообще можно повторить усталость чужого вида. И добавила своим коротким свистом, который переводчик не перевёл — но в свисте почему-то слышалось: ага.

Потом она вдруг дёрнула стебельками фасеток, словно вспомнила ещё одну “полезную” фразу, и выдала торжественно, как тост:

— Цивилизация возрастом два миллиарда лет глубоко соболезнует… — пауза, пауза,

и уже почти шёпотом, совершенно по-домашнему: — …голодным.

Кулуп поперхнулся. Флюкс опять фыркнул. Астра впервые за всё это время улыбнулась по-настоящему — не потому что смешно, а потому что где-то в этой жути вдруг появился нормальный абсурд, который можно пережить.

Няшка тем временем аккуратно собрала пустые крышки обратно в корзину, поправила ремни и, перед тем как уйти, сказала самым бодрым голосом, который у неё вообще получался — голосом планшета-информатора, но с птичьей точностью:

— Дальнейших инструкций… не будет.

И, на всякий случай, добавила, уже своим “вороньим” блоком, как печать на документе:

— Ожидайте.

После чего развернулась, взяла трёхколёсник за раму, и повезла его обратно в барокамеру так спокойно, как будто только что занесла соседям кастрюлю.

Дверь закрылась.

В комнате стало тихо — только треск камина и стук ложек по мискам.

— Я не знаю, что страшнее, — сказал Флюкс, — что она нас кормит… или что у неё

для этого есть транспорт.

Кулуп, не поднимая глаз от еды, буркнул:

— Страшнее всего то, что “ожидайте инструкций” теперь официально значит “кушать

подано”.

Астра кивнула, попробовала ещё раз и тихо сказала:

— Главное, чтобы завтра “просторные вольеры” не означали “добавка”.

Няшка ушла — и тишина сразу стала громче: треск камина, шорох упаковок, редкие короткие “проверил-ли-я-это-на-самом-деле” вдохи. Еда оказалась… не опасной, что само по себе звучало как плохая новость. Кулуп ел медленно, как в

лаборатории: сначала смотрит, потом нюхает, потом делает вид, что это научный жест, а не страх. Флюкс ел так, будто еда — это просто ещё один протокол выживания. Астра, наоборот, ожила: у неё глаза блестели от смеси “мы живы” и “мы в сказке, но сказка странная”.

И вот на этом фоне няшка вернулась — почти бесшумно, как будто воздух здесь был специально приглушённый. Она не принесла новых коробочек и не включила никаких “дальнейших инструкций”. Она просто подошла к стене и открыла одну из дверец шкафа.

Шкаф оказался не шкафом.

Внутри стояла аккуратная, плоская, совсем не “инопланетная” штука:

прямоугольный корпус, матовая панель, над ней — что-то вроде узкого окна, по краю — ряд одинаковых гнёзд. Всё выглядело так, будто кто-то делал компьютер, но очень старательно избегал слов “компьютер”, “порт” и “интерфейс”, чтобы не накликать гостей. На полке рядом лежали сменные носители — тонкие, как книги для детей, и такие же одинаковые.

Няшка повернулась к Астре и сделала жест, который можно было понять даже без переводчика: дай.

Астра, сглотнув, подняла свой планшет. Подняла правильно — двумя руками, как хлеб. Сказала, как будто это всё ещё возможно оформить как вежливый визит:

— Можно?

Планшет тут же, деловито и очень не к месту, пискнул своим ровным голосом:

— Обнаружен локальный терминал. Рекомендация: передать устройство для

синхронизации.

Няшка взяла планшет. Не жадно, не осторожно — спокойно. Так берут чужую вещь, если ты уверен, что она не чужая, а просто временно лежала не там. Потом, не глядя на людей, развернулась и… унесла его.

Кулуп дёрнулся:

— Эй.

Флюкс поднял ладонь: поздно.

Няшка подошла к соседней стене — там была ещё одна дверца, почти незаметная, как в купольном строении в планетарии. Открыла. Внутри — такой же “шкаф”, только побольше, и в нём едва заметно переливалось слабое, сотканное из шестигранников свечение — будто кто-то спрятал внутри холодный улей, который думает.

Няшка вставила планшет в нишу, как кассету, и закрыла дверцу.

И всё. Никакого торжества. Никаких “мы установили контакт”. Просто — щёлк.

Прошло несколько секунд, и в комнате раздался голос планшета, но уже не совсем его: интонации были те же — канцелярские, земные, наглые — а тембр словно вымыли, как посуду.

— Синхронизация выполнена. Доступ разрешён. Демонстрация: “Объект Cb.

Справочный диафильм. Уровень: гости”.

Астра, не удержавшись, всунула своё любимое:

— Планета Няшка.

Кулуп повернул голову медленно, как человек, который фиксирует новую болезнь экипажа:

— Астра…

— Ну а как ещё. Смотри, они же… — она махнула рукой вокруг, будто “они” были

везде.

Флюкс сказал коротко, как будто от этого зависела их психика:

— Показывай.

На противоположной стене загорелся круглый экран. Небольшой, чёрно-белый, идеальной контрастности: такая же система стояла в навигации вагона, на котором они сюда приехали. На нём медленно, как в старых сказках, сменялись изображения: ровные, строгие, будто страницы справочника.

Сверху на чёрно-белую картинку ложилась полупрозрачная сетка шестиугольников. То вспыхнет фиолетовым, то зелёным, то красным, то погаснет — как будто изображение пытается сказать что-то ещё, но делает это в той части зрения, где человеческий глаз уже снимает с себя полномочия. Шестиугольники быстро меняли цветовой рисунок и композицию: собирались в плотные блоки, рассыпались, перестраивались, снова выстраивались у края карты, как будто командуя

композицией. На людей это действовало примерно как инструкция к бытовому прибору, написанная северным сиянием.

Кулуп смотрел на это как на фокус, который должен быть запрещён санитарными правилами.

— Это… подсветка?

Планшет отозвался торжественно, как экскурсовод на пенсии:

— Метки смыслового слоя. Для быстрой навигации. Для вас: игнорируйте.

Флюкс тихо фыркнул:

— Спасибо. Мы и так игнорируем.

Первый кадр был планетой.

Круглая планета идеально вписывалась в круглый экран. Прометей b поворачивался дискретно, как будто перепечатывал его заново. Чёрно-белая основа умела показывать мелкие детали: берега, горы, моря, тени рельефа. Но обновлялась медленно, и во время поворота часть деталей будто ехала сквозь собственную тень. А цвет появлялся поверх неё чуть отдельно, как предсказание: крупные прозрачные пиксели ложились на океаны, леса и высоты не совсем точно, иногда промахиваясь на ширину маленького острова.

Сначала возникла тёплая сторона. В центре — подзвёздный океан: ровное тёмное пятно воды с такой россыпью островов, что глаз не сразу понимал, где кончается суша и начинается вода. Океан окружала широкая подкова суши с двумя

высокогорными массивами у экватора. Подкова была разорвана проливами на субконтиненты и островные дуги.

Изображение медленно шагало дальше, и на экране постепенно появлялась другая сторона: прохладное полушарие с большим, чуть более тёмным океаном и тоже множеством островов, сгущавшихся по берегам подковы и к центру океана. Линии побережий дробились, повторялись, ветвились; синие области переходили в тёмно-зелёные мелководья, а те — в пятнистые полосы морских лесов. Всё выглядело как живой узор, который кто-то попытался честно превратить в карту и почти справился.

Рельеф был показан формами, как на старых земных картах: высоты — тонкими горизонталями, море — редкими изобатами, крутые склоны — короткими штрихами, будто кто-то гравировал горы на серой бумаге. И суша, и вода распадались на россыпи мелких значков.

Цвета держались поверх серой основы отдельной жизнью. Они не рисовали карту, а именно раскрашивали её, договариваясь с ней о совместном существовании: океан уже синел, пока берег ещё допечатывался; лес слегка выползал за воду; горная подсветка цеплялась за соседнюю долину.

Шестиугольные блоки смыслового слоя всё это время быстро мигали вокруг, как будто местная справочная система не рассказывала содержание, а подмигивала им.

Планшет сказал с такой важностью, будто демонстрировал запуск межзвёздного двигателя:

— Объект Прометей b. Суша: пятьдесят три процента. Из них горные биогеоценозы: две трети. Устойчивый влагооборот. Облака: постоянные. Катастрофы: редкие. Рекомендуется для: долговременного проживания.

Астра вскинулась:

— Видишь?!

Кулуп буркнул:

— “Рекомендуется”… как гостиница.

Следующие кадры шли серией “видов”. Обращённая к Прометею сторона — леса такие плотные, что под ними стояла почти сплошная чернота. Высокогорья — как сломанные зубья. Побережья — изрезанные, как бумага после детских ножниц. На прохладном полушарии деревья росли свободнее; вдоль наветренных берегов тянулись фьорды, острова и те же деревья прямо из воды — как, видимо, почти на всех мелководьях этой планеты.

— Подсветка отдалённой пары звёзд: 57 процента, — объявил планшет, явно

наслаждаясь цифрами. — В оптическом диапазоне: достаточно. В инфракрасном: много.

А потом пошла “цивилизация”.

Планшет заранее набрал воздуха, как если бы воздух был нужен для пафоса:

— Архитектура. Великие и бесподобные достижения древней цивилизации.

И на экране появился домик.

Маленький, деревянный, одноэтажный, на дереве — с настилом и ограждением, с лестницей-верёвкой, с крышей, которую можно было бы снять и использовать как крышку от коробки. Домик выглядел так, будто его строили руками существа, которое не любит спускаться на землю и любит, когда всё рядом: вход, еда, наблюдение, сон.

Следом — каменный дом на грунте. Два, иногда три этажа, грубые блоки, узкие проёмы, внутри — пусто и чисто, как в сарае для инструментов. Чуть дальше — здания похожие на то, где они сейчас: купол, один высокий этаж, стены каменные, внутри — деревянные галереи и шкафы-шкафы-шкафы. Не “дворцы”, не “небоскрёбы”. Скорее — большие клетки для больших мыслей.

— Масштабирование инфраструктуры без избыточной сложности, — торжественно

продолжал планшет. — Устойчивость. Ремонтопригодность. Принцип повторения.

Кулуп шепнул, не отрываясь от экрана:

— У нас это называется “склад”.

Астра прошипела:

— Тсс. Это красиво.

Флюкс промолчал, но уголок рта у него дрогнул.

Дальше — транспорт.

Сначала — гужевые животные. Крупные, терпеливые, с какой-то местной “сборкой” тела, которую человеческий мозг пытался свести к “лошадь” и не мог. На них были подвешены корзины, шины, коробки — всё простое, всё “вещь”.

Планшет сказал:

— Биологический транспорт. Экономичный. Тихий. Не оставляет радиошума.

Кулуп застонал глазами:

— Опять.

Потом — железная дорога.

Унифицированная микроколейка: рельсы тонкие, частые, сеть как паутина. А вагончики — разные: открытые платформы, закрытые “диваны”, грузовые ящики, длинные “колбаски” для леса, маленькие капсулы на двоих. Всё на одном и том же пути. Всё ездит. Всё знает, куда.

— Планетарная транспортная сеть. Параллельность абсолютная, — отчеканил

планшет. — Сообщения и грузы. Обходные маршруты. Автономность узлов.

Флюкс тихо сказал, почти себе:

— Вот это — уже похоже на разум.

Следом — корабли.

Большие — одинаковые парусные. Элегантные, но никаких дизайнерских капризов. И рядом — лодки: рыбацкие, прогулочные, лёгкие, чуть более разнообразные, как будто детям наконец позволили играть.

Планшет снова напыжился:

— Судостроение. Великая традиция. Унификация тяжёлого класса. Свобода малого.

Астра прыснула:

— Он как музейный аудиогид, который впервые в жизни увидел табурет.

И наконец — дирижабли.

В них принцип повторялся. Мельком показанные малые дирижабли были чуть разнообразнее, а большие аппараты делились на три класса. В каждом классе они выглядели одинаково, различаясь только раскраской: пузатая мягкая оболочка, гондола, похожая на плоскодонную лодку, верхняя открытая палуба, боковые и вертикальные винты, хвостовое оперение.

Планшет произнёс, почти дрожа от величия:

— Воздушный транспорт. Универсальный. Экономичный. Долговечный. Практически

бесплатный при наличии ветрового поля. Инженерный пик.

Кулуп, не выдержав, сказал:

— У нас дома за такое спросили бы: зачем к воздушному шару прикрутили лодку,

а к лодке прикрутили квадрокоптер?

Планшет юмора не оценил.

— Оболочка мягкая. По форме и хвостовому оперению близка к земным дирижаблям

лёгкого класса.

Планшет продолжил тем же ровным тоном:

— Электрические винты питаются от лёгкого литиевого буфера. Буфер заряжается от

генератора Стирлинга, работающего на сухой измельчённой биомассе.

Кулуп посмотрел на дирижабль с новым уважением.

— Авиапром на опилках.

По круглому экрану пошла серия совсем комичных картинок: пузатые дирижабли, летящие низко над лесом, гружённые прямо по верхней палубе, как телеги с тюками сена. На одном кадре сверху лежали длинные связки балок, на другом — ящики, перетянутые ремнями, на третьем — что-то мягкое и огромное, похожее на свёрнутую крышу дома.

Тут ухмыльнулся уже даже Флюкс.

Планшет, как всегда, решил, что смех означает запрос дополнительной информации.

— Высотный потолок крупных классов достигает семнадцати километров за счёт

крупной оболочки и баллонетов, занимающих до 65% её объёма. Если маршрут не требует выхода в верхние ветровые слои, плотный воздух малых высот даёт большой запас подъёмной силы, и дополнительный груз можно крепить прямо на верхней палубе.

Кулуп посмотрел на кадр, где гондола-лодка дирижабля напоминала гружёную с горкой баржу, и вдруг важно произнёс:

— Экономично же, чёрт побери. Грузовые отсеки не нужны, по ветру летит почти

бесплатно.

Флюкс прищурился на кадр с ящиками.

— Главное — хорошо закрепить такой ящик, чтобы кому-нибудь на голову не упал.

Кулуп кивнул с неожиданной серьёзностью:

— Вот. А ты смеялся. Инженерия.

И тут, как назло, на круглом экране появились новые кадры: те самые ящики, только уже отдельно от дирижабля. Они плавно летели вниз на круглых парашютах и, кажется, раскачивались над лесом — это угадывалось даже по статичным кадрам так называемого “диафильма”.

Планшет деловито прокомментировал:

— Быстрая разгрузка.

Почему-то никто не засмеялся.

Кулуп только сказал:

— Флюкс у нас ясновидящий. Про детскую железную дорогу он тоже тогда отгадал.

Меньше всего мне приходило в голову, что город инопланетян будет похож на парк развлекательной железной дороги для малышей, который построили в Национальном парке Секвойя.

На экране кадры как раз сместились от аэродромного поля, куда, вероятно, и сбрасывали ящики, к близлежащему городу. Микроколейки оплетали корни, переходили через мостики, ныряли одна под другую в сложных развязках и снова появлялись между маленькими домиками.

Домики были теми же сказочными домиками, что встречались здесь повсюду: будто их нарисовали для старого мультфильма про Винни-Пуха, где каждая дверь чуть круглая, каждая крыша похожа на шапку, а окна в стенах смотрят как глаза удивлённой совы. Только это была не декорация. По рельсам ходили крошечные составы, у настилов стояли тележки, на площадках лежали связки материала, и вся эта игрушечность работала с большой серьёзностью.

Над городом стояли гигантские деревья. На ветвях тоже были дома, переходы, платформы, висячие канаты и застеклённые висячие огородики. Всё поднималось ярусами: корни, рельсы, домики, мостики, потом ветви, потом ещё дома, ещё тропы, пони, что-то жующие из кормушек, и крошечные станции.

Целая жилая чаща, в которой кто-то очень серьёзно отнёсся к маленьким поездам.

Инопланетная ЭВМ выдала финал.

На экране появилась фотография — или схема — того самого “шкафа”, куда няшка вставила планшет. Внутри — модули, картриджи, плоские платы, окна светового порта. И рядом — аккуратная подпись, которую планшет перевёл так, будто это молитва:

— Вершина инженерного гения. Универсальный заменитель головы. Вычислитель всего

на свете. Собственная память: сто двадцать восемь миллионов бит. Объединён в планетарную сеть пропускной способностью: один мегабит.

Флюкс медленно повернул голову к Кулупу:

— Один мегабит.

Кулуп так же медленно кивнул:

— Зато… планетарный.

Планшет, однако, не дал им долго наслаждаться мегабитом.

— Архитектура многомодульная. Шкаф обычно содержит одно ядро частотой сто два мегагерца и накопитель архивных данных; специализированные комплексы могут быть многоядерными и содержать несколько видов расширяющих плат.

Планшет перечислял дальше, с интонацией школьного отличника, которого попросили рассказать “самое главное”, а он уже приготовил всю программу.

— Базовые ядра. Выполняют обычные расчёты, журналы, управление и связь.

На схеме мигнули одинаковые кассеты: строгие, крупные, с ручками для замены.

— Платы грубой математики. Корни, деление, углы, нормировка, таблицы поправок.

Кулуп прищурился.

— Значит, у них `sqrt` вынесен в отдельную железку.

— Точно, — сказал планшет.

Следом загорелись другие модули.

— Аналоговые фильтры. Сведение датчиков, шумы, доверие к сигналу, быстрые

решения в управлении.

На картинке эти платы выглядели старомодно: дорожки широкие, элементы крупные, рядом с каждым — маленькие контрольные точки. Машина была построена так, чтобы её можно было чинить маленькими пальцами и обычным инструментом.

— Троичные решатели. Три состояния: да, нет, неопределённо. Используются там,

где среда шумит, а решение всё равно нужно.

Кулуп кивнул.

— Дешёвый аппаратный `null`.

— Фотонные распознаватели, — продолжил планшет. — Световые картриджи для

сравнения образов: метки, площадки, мачты, опасные склоны, пустоты под снегом, границы платформ.

На экране вспыхнул блок с прозрачным окном. Внутри были видны тонкие пластины, как слои стекла в игрушечном проекторе.

— Оптический сопроцессор на стекляшках, — сказал Кулуп.

Планшет пошёл дальше:

— Печатные навыки. Обучение выполняется в стационарных домиках-мастерских; в

мобильный шкаф вставляется готовый навык. Например: “узнать край седловины”, “найти отражатель маяка”, “отличить камень от пустоты”, “увидеть мачту в аэрозольном шуме”.

Кулуп посмотрел на схему внимательнее.

— То есть модель обучили где-то в сарае, запекли в картридж, и теперь она

просто инференсит до смерти.

— Корректно, — сказал планшет.

— Универсальный заменитель головы, — напомнил Флюкс.

— Сменная голова с картриджами, — уточнил Кулуп. — Шестнадцать мегабайт в

центре, стекляшки по бокам, мегабит на всю планету. И оно, судя по всему, работает.

На экране финальная схема собралась обратно в один шкаф: спокойный, тяжёлый, ремонтопригодный, с круглым экраном и световым портом.

Кулуп вздохнул.

— Смешная архитектура оказалась не такой уж смешной. Под этой их второй звездой,

которая нас сбила своим взрывом, такое — дёшево, сердито и надёжно.

Астра сидела с таким выражением лица, будто ей показали семейный альбом идеальной семьи — и она одновременно умиляется и пугается.

— Они правда… — начала она.

Планшет перебил, чуть мягче, чем раньше:

— Для ваших стандартов это выглядит просто. Для их стандартов это выглядит

стабильно.

И вот эта фраза прозвучала в комнате почти страшнее, чем “ожидайте”.

Потому что за дверцей шкафа, там, где у них “брат по разуму”, что-то едва заметно шевельнуло световой слой: сетка шестиугольников на мгновение стала сложнее, плотнее — как будто экран посмотрел на них в ответ.

А ньяшка-астроном, стоя у шкафа, тихо посвистела — коротко, почти ласково — и это было самое жуткое во всей этой экскурсии: она звучала так, будто говорит “кушать подано”, “не бойтесь” и “добро пожаловать домой” одним и тем же мотивом.

Кулуп досмотрел “диафильм” до конца с таким лицом, с каким смотрят фокусника, который слишком старается выглядеть честным.

— Не верю, — сказал он наконец. — Это постановка.

Астра даже не повернулась:

— Какая ещё постановка?

— Такая. — Кулуп ткнул пальцем в круглый экран, как в улику. — Фильм снят

специально, чтобы выставить их… слабыми. Глупыми. Удобными. Смешными. Два миллиарда лет они принимают гостей так, будто это надоевшая помеха, а сами летают на… на игрушках. Ездят на вагончиках для детей. Живут в сарайчиках, которые у нас на детской площадке бы списали как травмоопасные.

Флюкс не стал спорить. Он просто сказал:

— Продолжай мысль.

Кулуп поднялся и подошёл ближе к шкафу, где всё ещё жила чужая тишина.

— Где у них производство? — спросил он уже планшету, не няшке. — Где цеха? Где

шум? Где дым? Где “мы сделали сто тысяч деталей и теперь делаем ещё сто тысяч”? Где заводы, наконец?

Планшет помолчал, как будто выбирал, что именно из этого следует переводить на человеческий.

— Запрос: “производство”. Уточнение: “крупные заводы” отсутствуют.

Демонстрация: локальный цех.

Экран моргнул — и вместо планеты показал внутренность того самого “сарая”, куда уходили рельсы. Того, что снаружи выглядел как склад и не обещал ничего интересного. Внутри было светло и пусто. По центру — стол. На столе — коробка, похожая на земной 3D-принтер, только скучнее и аккуратнее: без “дизайна”, без лишних кнопок, с простой крышкой. Рядом — две миниатюрные роботизированные руки на стойках: тонкие, как насекомьи лапы, с набором сменных захватов, которые явно стоили дороже всего домика целиком.

И на тёплой печке, рядом с этим передовым производством, спала няшка.

Спала так, как спят инженеры любых миров: если ты умеешь чинить всё, то имеешь право лечь где угодно.

— Пояснение, — произнёс планшет с той же музейной важностью. — Все цеха

разнесены. Встречаются в виде малых помещений. Сообщения и детали доставляются вагончиками. Крупных производственных комплексов нет.

Кулуп наклонился ближе, как будто мог услышать правду сквозь пиксели.

— То есть… у них “завод” — это сарайчик с принтером и сонным инженером?

Планшет ответил без тени юмора:

— Да. Это оптимально.

Астра фыркнула:

— Оптимально — звучит как “мы устали”.

Кулуп не отпустил.

— А верфи? — он махнул рукой в сторону “прохладного полушария”, будто верфи

стояли прямо там, за стеной. — Корабли откуда? Дирижабли откуда? Им кто оболочки шьёт? Кто винты точит?

Планшет снова “искал”. И снова показал картинку, от которой почему-то

становилось смешно и неуютно одновременно.

Верфь была под открытым небом. Просто площадка у воды. Деревянные козлы. Ровные кучи материала. Несколько няшек, которые возились с корпусом баржи так, будто это большой шкаф: повернули, подперли, связали, подождали. Никаких ангаров, никакого “великого промышленного ландшафта”. Всё — маленькими руками, медленно, без спешки.

— Судостроение: открытые площадки, — сообщил планшет. — Проекты тяжёлого класса