Юкке и его Роза

Глава 1. Могилы и цветы

«Печально осенью. Она – преддверие смерти».

Бо готова была согласиться. Серое небо уже который день висело низко, и в декорациях выцветшего мира город представлялся вырезанным из некрашеного картона — такой же плоский и безжизненный.

А уж тем более тоскливо было стоять осенью посреди кладбища. Бо обратилась к спутнику, возле которого топталась:

— А зачем мы здесь? Здесь похоронен кто-то из твоих близких?

Юкке, не обращая на нее внимания, поднес сигарету к губам и затянулся. Бо неловко переступила с ноги на ногу: ей было и сыро, и холодно в форменной юбке и гольфах, заканчивающихся чуть ниже колена, а пиджачок из тонкой шерсти почти не грел.

Но Юкке позвал ее с собой. Наверное, ему было грустно.

Медленно выпустив дым изо рта, Юкке проговорил:

— Люблю курить на кладбищах. — Его взгляд был прикован к древней могильной плите, на которой значилось: «Князь Гиз Ремль мл., 3285–3299 гг.». — Стоишь над могилой, и словно есть повод тосковать. И все прохожие так думают. Даже самому верится.

Все, что Бо услышала, это «тосковать». Он тосковал и хотел, чтобы она была рядом.

Итак, Юкке с отрешенностью во взгляде глядел на могилу, а Бо — на Юкке. Сигарета в его тонких пальцах курилась, и в холодном осеннем воздухе дым поднимался строго вверх. Бо покрепче прижала к груди его учебники и с невинным шагом, приблизившим ее к высокой скорбной фигуре, задала самый волнующий за всю её жизнь вопрос:

— А зачем ты позвал меня?

Юкке изумился — это читалось в том, как едва заметно вытянулось его лицо и как на мгновение приподнялись брови. Но этого все равно было недостаточно чтобы отвлечься от созерцания чужой могилы.

— А ты разве не сама вызвалась? — спросил он рассеянно.

— Я? А… Ну да. Наверное…

Он все же оглянулся на нее. Бо отчаянно краснела. Боже! Выходит, она напросилась идти с ним, как же стыдно!

— Ты же сказала, что нужно обсудить проект по химии. Раз мы в паре.

В паре…

— Э… да. Да!

Она-то имела в виду, что на этот раз было бы неплохо, если бы он сделал свою часть работы. Не половину — хотя бы треть или четверть. Свободного времени у нее оставалось все меньше, случалось, она не поспевала с учебой, репетициями и домашними обязанностями.

Это если не считать новых обязательств, с которыми она вообще не знала, что делать…

Да и если бы он согласился, они могли бы провести пару лишних часов вместе. Посидеть, например, в библиотеке, склонившись над одним учебником.

«Этот мне совсем не нравится. С чего вдруг ты пошла за ним?»

Бо страдальчески поглядела под ноги, под ложечкой засосало, захотелось съесть яблоко.

— Здорово, что мы все время в паре оказываемся, — заметил Юкке с усмешкой. Той самой сумрачной усмешкой, когда глаза продолжают глядеть безрадостно и только уголки губ приподнимаются на миг.

— Это точно! — нервно засмеялась Бо. Их ставили вместе, потому что она просила учителей. А больше никто и не рвался работать с Юкке, и все шли ей на уступки. — Когда приступим?

Юкке кинул окурок под ноги, сунул руки в карманы и долго глядел в небо, так, словно в его распоряжении была вечность. Он тоже был в одной лишь форме, но его холод будто не беспокоил.

— У меня столько дел на этой неделе…

«Совсем не нравится».

Бо поклялась себе, что в этот раз будет возражать, но тут Юкке обернулся, взял её за плечи и посмотрел прямо. Он еще никогда не глядел печальнее: вся тоска мира отражалась в его светлых глазах.

— Могу я рассчитывать на твою помощь, Бо? — спросил он, и она так некстати вспомнила, что других друзей у него нет.

«Конечно, нет!»

— Да, конечно... Конечно, Юкке!

Их короткие «объятия» закончились на этом горячем заверении. Щеки Бо пылали, благо Юкке не смотрел на нее больше.

Хрупнувшая поблизости ветка заставила Бо вздрогнуть и резко оглянуться.

— Что это?

Юкке меланхолично осмотрелся и пожал плечами.

— Тут никого. Может, птица или кошка.

«В этом городе гораздо больше чудовищ, чем он думает».

— Послушай, — Бо было трудно собраться с мыслями рядом с ним, но испуг подействовал отрезвляюще, — говорят, в городе пропали все собаки. Все.

Юкке фыркнул, ни разу не впечатленный.

— Значит, будет тише по ночам. Я не высыпаюсь, у меня мешки под глазами.

Он врал: не было у него ничего под глазами — он был идеален, как всегда.

— Это серьезно, Юкке.

— Мой сон — вот что серьезно.

Бо раздосадовано вздохнула, но она не могла рассказать ему все. Не могла поведать тайну. А потому ничего ей не оставалось, кроме как плестись за ним, точно верный оруженосец, с его учебниками, прижатыми к груди. Юкке жил в Старом городе, неподалеку от кладбища; путь этот ей был уже хорошо знаком.

Да и день стоял самый обычный.

По мощеным тротуарам сквозь осеннюю хмарь спешили важные господа и прекрасные дамы. Неслись на велосипедах, звоном прокладывая себе дорогу, почтальоны и срочные курьеры. На углах улиц караулили покупателей лоточники. Раздавались крики вездесущих чаек.

В домах уже топили печи, и город пах не только прокисшими паданцами и увядающей листвой, но и дымом. Еще он пах выпечкой, жженым сахаром, жареными каштанами и водой, ведь вдоль и поперек был изрезан каналами. Стены и столбы пестрели афишами и объявлениями, среди которых Бо всегда была рада видеть изображение нежных роз и утопленный между ними хрустальный фиал с искрящимся розовым эликсиром. Нарисовано было чудо как хорошо, и Бо, которая Эликсир в жизни не пробовала, представляла его на вкус таким же, как и на вид: сладковатым, нежным и слегка покалывающим язык.

Когда Бо была помладше, она даже мечтала: вот бы заболеть серьезно, так, чтобы появился повод его попробовать. Но нынче она стала относиться к Эликсиру серьезнее.

Часы на башне префектуры пробили два.

- На днях отец взял меня в Оранжерею… - начала было Бо, ей все-таки очень хотелось поделиться тем, что с ней случилось, пускай главного и не рассказать. Но вдруг заметила, что они подошли к его дому.

Окруженный зданиями почтенного возраста, с облезлой краской, щербатой кладкой, ржавчиной, покрывающей местами то ажурные ворота, то окна-розы, и со стенами, тут и там поросшими мхом и увитыми лозой, дом Юкке все равно смотрелся хмурым пришлым незнакомцем, с одеждой настолько старинной, что за темным налетом времени уже с трудом угадывалось прежнее богатство наряда.

Бо умолкла, а Юкке и не поинтересовался: что там с Оранжереей. Они остановились перед воротами. Внутрь ее никогда не приглашали — уж больно Юкке был скрытен, и Бо оставалось только блуждать взглядом по каменному фасаду и плотно зашторенным окнам в поисках подсказок о том, как же живется загадочному Юкке в его загадочном особняке. Если бы не то, что случилось на днях в Оранжерее, дом Юкке так и оставался бы для Бо главной в жизни тайной.

С ржавым скрипом приоткрыв створку ворот, Юкке потянулся за книгами, а Бо уже было собиралась отдать ему их и распрощаться, как от угла улицы донеслось звонкое, запыхавшееся: «Юкке! Юкке, подожди!»

Юкке медленно высунулся наружу. Его лицо прояснилось от узнавания, но взгляд остался равнодушным. Бо захлестнули переживания: болезненная досада и чувство собственной никчемности. Ведь к Юкке со всех ног бежала девушка, прекрасная девушка. В узко приталенном пальто и широкополой шляпке.

— Юкке! — Она остановилась, запыхавшись. — Ты обещал позвонить…

— Вы кто? — Юкке так и продолжал стоять в воротах, недоумевая.

— Виолетта… Набережная, помнишь? На прошлой неделе. Мы гуляли, и ты… меня поцеловал. — Взглядом больших влажных глаз Виолетта могла растрогать кого угодно.

Но не Юкке.

— Так это был не я. А мой брат-близнец.

— У Юкке нет братьев, — растерянно возразила Виолетта, теребя в руках перчатки. Она даже взглянула на Бо, словно с просьбой подтвердить ее слова, но Бо виновато промолчала.

— Есть, — Юкке уверенно кивнул, и глазом не моргнув, даже не покраснев. — Его зовут Нукке, он страшный враль, к тому же подлец. Из-за него я постоянно попадаю в неприятности.

Девушка сникла, и даже ее изящный наряд не спас положение. Какое-то время она смотрела на Юкке, ожидая, что он обернет все в шутку, затем в смятении развернулась, сделала несколько шагов, а потом и вовсе побежала, стуча каблучками по брусчатке. Юкке проводил ее безразличным взглядом, вздохнул с облегчением, потом отсалютовал Бо и закрыл за собой ворота.

Бо тоже вздохнула, но печально, и поспешила домой, потому что и так намерзлась, но через несколько шагов ее окликнули:

— Бо! Стой!

Сердце подскочило, она обернулась.

— Учебники, Бо! — Юкке поманил ее обратно к воротам, и, спохватившись, она кинулась к нему.

— Прости, Юкке! — сбивчиво пролепетала Бо, за что Юкке одарил ее мягкой усмешкой.

— Ну ты и глупышка, Бо.

— До встречи, Юкке!

Юкке забрал учебники и был таков.

На этот раз Бо беспрепятственно добралась до трамвайной остановки, стараясь держаться прямо. Но слова той девушки (о набережной, прогулке и поцелуе) заставляли сутулиться, вздыхать и время от времени жмуриться до белых пятен перед глазами. Она и впрямь беспросветная глупышка…

Юкке же, не оглядываясь, поднялся по ступеням, взялся за тяжелое кольцо, зажатое в кошачьей пасти, и постучал. Ожидание на этом крыльце всегда занимало вечность. Можно было, пожалуй, и состариться.

Наконец-то за дверью скрипнули паркетные доски, тяжелая створка подалась внутрь, и показалось бледное, отечное лицо дворецкого и по совместительству единственного слуги в их обветшалом особняке. Над пухлыми губами, напоминавшими раздутых червей, виднелись до смешного тонкие усики, лысина в обрамлении черных волос всегда блестела от пота, а костюм давно не соответствовал раздавшейся фигуре.

Дворецкий был высок, даже выше Юкке — он был одним из немногих, на кого ему приходилось смотреть снизу вверх. Вот и сейчас Юкке не без внутреннего содрогания встретился взглядом с глазами Лунни, что слегка косили, от чего казалось, что тот одновременно смотрит на него и успевает обозревать улицу.

— Вы припозднились, юноша, — едва разжимая губы, возвестил слуга. Говорил он в необъяснимой опереточной манере – неестественно высоким голосом, и это могло бы позабавить, если бы лицо его при этом не оставалось застывшей маской.

— Мои занятия затянулись, — соврал Юкке и протиснулся мимо неподвижной, точно монолит, фигуры. Он уже и не ждал, что остолоп начнет вести себя подобающе. Уже год как.

— Где дедушка? У себя? — первым же делом спросил он, оглядевшись и не обнаружив старика у окна в гостиной, где он любил проводить время днем.

— Ваш дедушка очень устал, он отдыхает, — сообщил с высоты своего роста Лунни, скользя за ним тихой, но громоздкой тенью, заставляя Юкке чаще поправлять воротничок под галстуком.

— Он в кабинете? Хочу с ним поздороваться.

— Не беспокойте немощного старика.

Юкке обернулся и едва не уткнулся Лунни носом в грудь. И как тот умудряется подкрадываться так тихо? Состроив брезгливую гримасу, Юкке поспешно отпрянул и бесстрашно поглядел в косящие глаза, пусть для этого ему и пришлось вздернуть подбородок.

— Я пойду к нему.

— Нет, не пойдете.

Взгляд Юкке невольно упал на каминную полку.

— А где подсвечник? Вчера он был тут.

— Я начищаю серебро.

— А я иду к деду.

Юкке обогнул слугу и нервным торопливым шагом направился в кабинет.

Уже год как деда парализовало. Сам Юкке в тот день был в лицее, но со слов Лунни стало известно, что пожилой господин оступился на лестнице. В госпитале же подтвердили, что он перебил себе спину во время падения и ходить больше не сможет. Но они ничего не говорили о душевном здоровье старика.

А то за последний год невероятно ухудшилось. И если поначалу Юкке вывозил деда в сад, где они могли подолгу говорить — не то чтобы это было занимательно, но так он чувствовал, что у него еще оставалась семья, — то потом дед стал забывать имена, следом – слова, подолгу не отвечал. Казалось даже, он засыпает с открытыми глазами, но Юкке мог отличить застывший взгляд от осоловелого. За зиму он добился от деда лишь нескольких односложных ответов, а за лето — ни одного.

Все врачи, что бывали в их доме, подтверждали: это старческое. Говорили, что здесь даже Эликсир не поможет. Но на всякий случай Юкке попробовал и его. Однако чуда не случилось. Да он в общем-то и не ждал.

Чудеса — это не про него.

К примеру, его родители собирались отправиться в кругосветное путешествие на воздушном шаре и разбились еще на взлете, когда порыв ветра страшной силы бросил их корзину на башню лунного света. А ведь утром в тот день не было и облачка — буря началась в одночасье. Юкке и сам хорошо помнил синеву весеннего неба, когда махал им лентами на прощанье…

Это случилось семь лет назад.

А бабушка отравилась по глупости. Уже в те времена они не содержали ни повара, ни экономку, так что готовить ей приходилось самой. Она спутала крысиный яд с приправой и, сама же сняв пробу с лукового супа, свалилась замертво у плиты. Она была аристократкой, а не кухаркой. Глупой, но все же аристократкой.

Так что Юкке не ждал милости от судьбы. Он был уверен: его тоже ждет бесславный, нелепый конец. Возможно, скорый. Как знать, может, роковая случайность уже поджидает его по дороге на учебу или же в собственной комнате.

Но со свойственным ему безразличием Юкке не собирался изводиться по этому поводу. По крайней мере, он знает, что делать со своей жизнью.

Ждать конца.

Дедушка и впрямь отыскался в кабинете. Коляска с ним стояла около стены, уставленной стеллажами с книгами. Стеллажи были высокими, под потолок, так что рядом находилась открытая винтовая лестница, ведущая на второй ярус библиотеки. С нее-то дед и свалился.

Старик смотрел перед собой, на корешки, и сердце Юкке встрепенулось, когда он подумал, что деду захотелось почитать. Значит, он еще соображает. Но, обойдя коляску, Юкке понял, что надежды беспочвенны: точно таким же пустым взглядом можно б было пялиться и в стену.

В кабинет тем временем вплыл Лунни. Юкке всегда дивился, как тот умудряется двигаться настолько бесшумно, с его-то габаритами.

— Я же говорил вам, — выдал на высокой безжизненной ноте дворецкий. — Вашему деду все так же плохо. Это старость.

Юкке разочарованно посмотрел на дряхлого старика в старом свитере и с плетеным пледом на коленях. Он хотел положить руку на его плечо, чтобы дать почувствовать свое тепло, но не стал. Как не стал бы подбадривать растение.

— Подать вам чай? — с приторной любезностью осведомился Лунни.

— Я не люблю чай, — ответил Юкке и покинул кабинет, в котором воздух от книг и ковров был пыльным и затхлым.

Он поднялся по лестнице под аккомпанемент скрипов на все лады. На втором этаже было ощутимо холоднее, ведь, кроме него, там никто не проживал, а значит, тепло из всего коридора поддерживалось только в его комнате, да и то только по вечерам, чтобы не замерзнуть ночью. Для деда была обустроена спальня в смежной с кабинетом комнате: там было и теплее, и не нужно было поднимать и спускать его вниз по несколько раз на дню. Лунни обитал где-то около кухни, и Юкке не собирался выяснять, из какой именно норы тот появляется каждый божий день.

Он зашел в комнату и, прикрыв дверь, постоял немного, привыкая к холоду. Тут было холоднее, чем внизу, — казалось, даже холоднее, чем снаружи. Оба окна глядели на улицу; из них открывался вид на ворота и тротуар за ними, можно было наблюдать за пешеходами, самокатными повозками и трамваями, за тем, как осыпаются груши с тучных от плодов деревьев вдоль тротуаров.

Парчовые портьеры Юкке старался не трогать: при малейшем движении они исторгали из себя облака пыли, а в теплую погоду еще и мотыльков, которые докучали ему потом своим непредсказуемым полетом. Тяжеловесный на вид штоф, которым были обиты стены, темнел по углам то ли от сырости, то ли от плесени. Гнетущее зрелище — но если только смотреть. Если не смотреть, то и не гнетущее вовсе.

Юкке бросил на письменный стол учебники, стянул с себя пиджак и галстук, расстегнул ворот рубашки. Он мог бы позаниматься, но ему хватало и того, что он почитает вечером перед сном, а письменные задания всегда можно списать у Бо — уж она-то с учебой никогда не подводит.

На обеде он едва притронулся к той стряпне, что подал Лунни. Еду нынче доставляли из кулинарии, а заказывал ее дворецкий, и в ней было столько требухи, что Юкке не мог и кусочка проглотить. Пирог с почками, паштет из печени, томленые в сметане куриные сердечки, желудочки и прочая дрянь, от вида которой он впадал в уныние.

— А можно что-то человеческое в следующий раз? — пожаловался он, ковыряя вилкой потроха.

— Предпочитаете человеческий ливер? — невозмутимо осведомился Лунни, поднося к губам деда очередную ложку кашеобразного супа, половина которого выливалась из приоткрытого рта. И несмотря на то, что дворецкий наблюдал за кормежкой деда, один его глаз косил именно на Юкке, заставляя последнего чувствовать себя неуютно.

Но он все же отчеканил:

— Нет. Предпочитаю не-внутренности.

— Они полезны, особенно для растущего организма. А вы до сих пор растете и не вполне окрепли, — наслаждаясь собственной властью, пропел Лунни.

Юкке поглядел в ответ строптиво.

— Но через год я смогу вступить в наследство. И тогда я признаю старика недееспособным и буду распоряжаться этим домом и всем имуществом.

— Верно, — с улыбкой заметил Лунни, заново набирая ложку. Юкке подумалось, что можно было бы брать и поменьше супа, чтобы часть его не проливалась и не текла у больного по подбородку. — Вы и сейчас можете это сделать. Отправьтесь в суд, пусть вашего дедушку спишут как хлам. Но вы же знаете, что тогда вам до вашего совершеннолетия назначат опекуна. Хотите ли вы, чтобы бюрократ явился в ваш дом, продал все имущество за бесценок своим родственникам, а потом оставил вас с этими грошами перед лицом неизвестности взрослой жизни? У вашей семьи и так немного осталось.

Голос Лунни был так тих и высокопарно печален, что заворожил Юкке.

— Нет, не хочу.

— Так не лучше ли есть почки и не жаловаться? Ведь, по крайней мере, вам есть, что есть.

Юкке посидел над тарелкой еще несколько минут, отрешенно наблюдая, как его дед давится супом, а потом выдал единственное приемлемое в данной ситуации:

— Я наелся. — Он встал из-за стола, бросил салфетку на стул и сообщил: — Пойду прогуляюсь. Буду поздно.

— Не свалитесь в реку, — напутствовал дворецкий с толикой надежды в голосе.

Последний год в доме делать было совершенно нечего, даже то немногое, что они с дедом умудрились сохранить от семьи: партии в шахматы и долгие разговоры за чаем, который в одиночестве пить теперь было совершенно гадко, — даже этого не осталось.

Потому, сменив школьный зеленый галстук на старый, шелковый, цвета лазури, — тот, что принадлежал еще его отцу, шерстяную жилетку от формы — на жилет на пуговицах и накинув на плечи пальто, Юкке вышел из дома.

Но перед тем как выйти за ворота, он заглянул в сад, где продолжали еще цвести стойкие белые розы, и срезал одну. Это были красивые цветы. Не как те, из Оранжереи, конечно. Не розовые, не чудотворные, а торжественно-белые, невинные — то, что нужно, чтобы свести новое знакомство. Когда-то в их розарии цвели и красные, цвета густой-прегустой крови, но захерели сразу после смерти бабки.

Темнело теперь рано, и уже зажглись лунные башни. Путь Юкке пролегал мимо коллегиума, и он мимоходом бросил взгляд на большое, безыскусное здание красного кирпича, в котором из всех окон горели лишь пять на третьем этаже. Танцевальный класс, кажется…

***

— Я никогда не смогу так же, — простонала Бо, повиснув на станке. — Только посмотри! У нее будто вовсе костей нет.

Берти поглядела в противоположный конец танцевального класса, где, изящно прогнувшись назад, Мюррэ красовалась на кончиках носочков.

— Не падай духом. — Берти поднялась с пола, поправила гетры и подошла к Бо. — Ты научишься.

Но Бо была уверена: это не так.

— Дело в природной гибкости.

— Нет никакой природной гибкости, есть только терпение и труд. Хотя… — Берти перевела взгляд на Мюррэ, которая не стеснялась демонстрировать собравшимся вокруг подружкам свои достижения, — ей действительно от природы повезло.

Бо оторвалась от станка и посмотрела на свое отражение.

— Рядом с ней я чувствую себя тумбочкой.

Берти показалась за ее спиной и положила руки на плечи; она была на голову выше Бо. Все в танцевальном классе были выше ее на голову, а талантливее — так на две. Но Бо нужны были часы классов по воспитанию тела, и, выбирая между балетом, плаванием, гимнастикой, фехтованием и конным спортом, она выбрала первое просто потому, что здесь не требовалось дорогое снаряжение как для конного спорта, не нужно было выходить с противником один на один, как в фехтовании, не было необходимости лезть в воду и не было такого строгого, непримиримого наставника, как в классе гимнастики.

Наставница танцевального класса хоть и имела крутой нрав, но прекрасно понимала, кто здесь всерьез и надолго, а кто просто хочет получить свой проходной балл, и почти не обращала внимания на последних.

— Бо, — по-сестрински ласково позвала Берти, — ну только погляди на себя. Никакая ты не тумбочка. Ты очень даже хорошенькая!

Бо фыркнула.

— Нет, я настаиваю! Погляди!

Берти указала на зеркало.

— Все в тебе в гармонии и в правильной пропорции друг к другу. А твои глаза…

— Как пуговицы.

Бо не мигая глядела в собственные глаза, круглые и темные, даже зрачка не разглядеть… Пуговицы же и есть! Ах как бы ей хотелось быть голубоглазой.

— А вот у Юкке глаза серые. На солнце они искрятся, как драгоценные камни…

— Ты ничего не понимаешь! — Берти назидательно шлепнула ее по голове. — Драгоценными бывают не только светлые камни. Темные тоже. Взять хоть агат или оникс.

— А какого цвета оникс?

— Черного.

— Как и мои глаза, — вздохнула Бо удрученно, но Берти продолжала.

— Юкке – лодырь и повеса, он не стоит твоих забот.

Берти распустила ее пучок. В классе им приходилось стягивать волосы наверх с помощью многочисленных шпилек, впивающихся в кожу.

— Знаешь, как долго я с ним маялась! — возмутилась Бо.

— Ничего, как кончится перерыв, сделаю тебе новый.

Берти взялась за ее темные пряди; волосы с последней стрижки отросли аж до лопаток.

— Ну и? — Бо постаралась скрыть улыбку, когда подруга соорудила ей два высоких, веселых хвостика, с которыми вид у нее сделался очень уж озорной.

— Просто пучок тебе не подходит, и твои школьные косички, знаешь ли, тоже.

«Да», — прозвенел в голове чистый, мелодичный голос. — «Так гораздо, гораздо лучше!»

Бо ярко улыбнулась своему отражению.

— Бо! — воскликнула Мюррэ, заметив наконец-то кого-то кроме себя. — Что это у тебя на голове? Ты перепутала балетный класс с цирковой ареной?

Под хихиканье и под жалостливыми взглядами иных девочек Бо покраснела и в два рывка распустила хвостики. Берти же всегда игнорировала Мюррэ, что и ей советовала делать, только вот у Бо не было ее самообладания и ее невозмутимости. Ее легко было задеть за живое.

— Не обращай внимания, — сказала Берти, помогая ей скрутить пучок и не слишком деликатно втыкая шпильки в волосы. — Тебе не нужно ее одобрение.

— Конечно, нет, — тихо согласилась Бо.

«Это хорошая девушка, Бо», — радовался голос в голове. — «Мне она очень нравится».

Бо закусила губу, чтобы ненароком не начать отвечать вслух.

— Хочешь, прогуляемся после класса? Говорят, на набережной сегодня можно посмотреть фокусы с огнем. Возьмем сладкую вату.

Но упоминание набережной воскресило в воображении Бо картину, которую она была бы рада больше никогда не представлять: Юкке и Виолетту, приникших друг к другу в сладком поцелуе.

— Нет, вечером я помогаю отцу в аптеке.

Берти поджала губы, но уговаривать не стала, потому что, как и многие другие, считала работу аптекарей ужасно ответственной и важной: ни много ни мало они ведь в числе прочих микстур хранили, разбавляли и отпускали розовый эликсир.

— Значит, в другой раз.

— Ага.

В класс вернулась наставница. Она с ходу прикрикнула на всех для острастки и энергично распорядилась, вынув мундштук изо рта:

— Пташки мои, не расслабляемся! Переходим к растяжке.

Лежа на полу на животе, распластав ноги, как беспомощный лягушонок, Бо старалась приноровиться к боли в коленях и все ерзала, не в силах устроиться удобнее, однако ж терпела. Она ничем не хуже остальных, она справится. Теперь, когда внутри нее жил чужой голос, сталкиваться с трудностями было не так страшно.