Юкке и его Роза
«Бо, ты молодец», — ласкали сознание звонкие переливы. — «Ты сможешь! Я не зря выбрала именно тебя».
И пыхтя и потея, Бо старалась…
Это случилось два дня назад. Отец привел ее в Оранжерею по особой милости Заведующей. Конечно, каждый желающий за установленную плату мог попасть в Оранжерею на экскурсию, но клумбы с розами всегда были отделены от посетителей стойками ограждений и находились на подобающем расстоянии от любопытных глаз и нетерпеливых рук. Никто не мог их касаться, кроме цветоводов, потому что даже малейшее повреждение могло привести к нарушению технологии изготовления Эликсира.
Но Бо отец привел не на экскурсию. Ему это право было предоставлено как члену Ассоциации Аптекарей. И пока отец за чашкой чая обсуждал с Заведующей деловые вопросы, Бо могла практически беспрепятственно прогуливаться по Оранжерее, с одним лишь условием: она даже дыханием не побеспокоит прекрасные розовые бутоны. Однако же смотреть можно было с достаточно близкого расстояния.
Бо целую вечность любовалась цветами, бродя по насыпным дорожкам в крытом стеклянном саду. Был вечер, солнце село, и то тут, то там меж кустов загорались низкие фонари, тускло освещая темную зелень листьев и розовый бархат лепестков. Никого из работников уже не осталось поблизости.
Тогда-то и оно произошло…
Бо замерла, когда заметила, что на одном из кустов разом засветились все бутоны, будто внутри каждого цветка зажглось собственное маленькое солнце. Это были не простые розы, и ей подумалось, что, возможно, такое иногда случается.
Но затем свет полыхнул, ослепляя, а когда Бо вновь смогла что-то разглядеть, вокруг нее вились розовые мерцающие нити. Они льнули к рукам и ногам, обвивались вокруг шеи и головы, как паутина. Но когда она, крутясь на месте, проводила рукой по одежде и коже, то не обнаруживала ничего лишнего. Это было похоже на взрыв внутри облака сахарной ваты и даже пахло так же сладко. Только поэтому ей не было страшно.
Все исчезло так же стремительно, как и появилось. Свет разом померк, и розовая взвесь, что еще парила в воздухе, вся осела на Бо, притянувшись к ней, словно магнитом. Сразу же после послышался голосок. Поначалу он был тихий и тонкий, искаженный. «Бо, не бойся, я не причиню тебе зла».
Так это началось…
После танцевального класса Бо не направилась прямиком домой. Не пошла она и к отцу в аптеку. Голос вел неизвестным маршрутом по знакомым улицам и улочкам. Вот уже который вечер он сеял в мыслях тревогу.
«Скоро, скоро что-то случится», — твердила та, которую Бо окрестила Розой, потому что своего истинного имени таинственная сила не назвала. «Можешь звать меня, как тебе вздумается, или вовсе не давать имени. У меня их сотни, но среди них нет истинного», — сказала она накануне.
Единственное, в чем Бо была уверена, так это то, что это действительно она.
— Не понимаю, — пробормотала Бо себе под нос, ежась от холода. Ежедневное вечернее патрулирование и волновало, и влекло: пускай она пока не знала, частью чего стала, но ей нравилось, что у нее есть дело, скрытое от чужих глаз. Что у нее есть секрет. — Ты говоришь об угрозе, но не объясняешь…
«Это предчувствие, Бо. Я не вмешалась бы в дела смертных, если б не чувствовала: угрожают самому дорогому — вашим чудесным розам. Когда-то эти розы были священны. Вы должны это помнить».
Да, Бо знала по урокам истории. Иногда люди путали хорошее и плохое, но они никогда не забывали, что розовые розы нужно беречь. Ведь они не просто лекарство, они — сама суть красоты, сама жизнь.
— Но что я смогу сделать, когда мы выясним, что это за угроза?
«Я чувствую, угроза вовне. Она кружит, подбирается, готовится нанести удар. А ты, Бо, ты не беспокойся, ведь я дам тебе все, что нужно для победы над злыми намерениями».
Бо не хотелось разочаровывать волшебную наставницу, но нужно было быть честной.
— Ты могла бы найти кого-то… поспособнее, чем я.
«Я сделала верный выбор, поверь».
Казалось, что сейчас Роза улыбается, и Бо улыбнулась и ответ.
А ведь кое-что и впрямь уже творилось: собаки пропали. Об этом писали газеты, упоминали взрослые, но упоминали буднично, лишь с толикой недоумения. Они не тревожились, потому что пропавшие собаки не влияли ни на погоду, ни на цены – единственное, что волновало взрослых.
За время прогулки Бо не обнаружила ничего подозрительного.
Дома ее ждали несколько привычных вопросов об учебе от отца, несколько вопросов о мальчиках – от мамы, простой, но сытный ужин, уроки и теплая постель в прогретой комнатке. Бо засыпала, но томительное ожидание грядущих чудес заставляло ерзать и то и дело открывать глаза. Когда она все-таки уснула, ей приснилось, что Юкке собирается ее поцеловать …
***
Наступил новый день, но он не обещал ничего нового, кроме того, что понемногу, подобно тикающей стрелке часов (ужасно медленной стрелке часов), приближал его к совершеннолетию. Юкке даже не был уверен, что его жизнь изменится после, он даже не знал, что будет с ней делать. Но нужно было ждать хоть чего-то, и он ждал.
А пока время властвовало над ним, он преспокойно курил на кладбище. На этот раз перед старым склепом. Он мог бы стоять и перед могилами родителей, но просто-напросто забыл, где они. А бродить и искать — значило растерять весь свой загадочный образ.
Было еще слишком рано, чтобы идти на занятия, которые он посещал по большей части от скуки. Ну и чтобы получить хоть какое-то образование, ведь непохоже, что он всю жизнь сможет прожить, не работая. Хотя, с другой стороны, может, он умрет раньше, чем деньги кончатся. Тогда и заботиться не о чем.
Утренний туман окутывал дальние могилы, и в целом кругом было пустынно, что полностью удовлетворяло его потребность в скорбном одиночестве.
Юкке не сводил взгляд со склепа, когда затягивался, словно вел с ним беседу. Строение представляло собой небольшой каменный «домик» с настолько пыльными окнами, что сквозь них вряд ли можно было разглядеть хоть что-то. С деревянной дверью, почерневшей от дождей и непогоды…
И его немало удивило, когда из-под той двери полезла смола. Юкке даже в очередной раз не донес до рта сигарету, наблюдая за ее неспешным потоком. Пахнуло тухлыми яйцами, и он, уронив окурок, прикрыл нос рукавом.
Воняло нестерпимо!
Он отступал хмурясь, но продолжал наблюдать, как смола ветвится на сотни тонких рук, змеится, на ощупь продвигаясь вперед, цепляется за камень, за редкую траву, за корни, выступающие из-под земли.
Юкке меланхолично отметил, что происходящее действительно странно. Но тут споткнулся и свалился на землю; в нос с новой силой ударила вонь, словно все трупы кладбища еще не переварились в чьей-то гигантской утробе. Смола поспешила подтечь ближе, нашарила его ноги и принялась окутывать с ошеломительным рвением, будто он — единственное, что ей нужно.
Юкке пытался стряхнуть субстанцию, но боролся впустую, как муха в меду. Смола тяжело легла на грудь, обездвижила руки. Но даже тогда Юкке оставался верен себе: он не кричал, не звал на помощь, с пугающим равнодушием принимая неизбежный исход.
Если это смерть, то судьба проявила небывалую изобретательность. По крайней мере, он не отравился крысиным ядом…
Когда густая, вязкая жижа затекла в нос, уши и горло, все вдруг закончилось. Юкке точно вынырнул из-под воды: сделал жадный судорожный вдох, ловя как можно больше воздуха. Он думал, что успел задохнуться, но легкие наполнились живительным кислородом. Глаза распахнулись и увидели свет.
Юкке недоверчиво осмотрел себя, охлопал, но не обнаружил ни следа, ни черного пятнышка. Затем поднял голову: склеп был как склеп, могилы как могилы, и еще дымился неподалеку брошенный окурок.
Тогда он поднялся, все еще борясь с дрожью в руках и ногах, подобрал слетевшую с плеча сумку, пригладил волосы. Что бы ему тут ни привиделось, желание курить его покинуло – возможно надолго.
Юкке торопливо направился к выходу с кладбища, но вдруг замер. Дыхание перехватило, зрачки расширились.
«Приветствую, смертный», — вкрадчиво прошипело-просвистело в голове. — «Как думаешь, мы с тобой подружимся?»
Глава 2. Вступление в права
— …И вот, когда потенциальная энергия расширяющегося пара преобразуется в механическую энергию… Юкке, ты слушаешь?
Вся группа вслед за учителем обратила взгляды к товарищу. Для этого сидящим на первых рядах пришлось задрать головы, потому что деревянные сиденья по обе стороны от прохода были расположены восходящими ярусами, а тот, о ком шла речь, всегда предпочитал сидеть выше остальных, за последней партой.
— Я слушаю, — удрученно отозвался Юкке, глядя в окно и сжимая в кулаки покоящиеся на парте руки. На его бледном лбу блестела испарина.
Бо вопросительно поглядела на свою соседку, Берти, но та осталась безразлична к странностям, творящимся с их одногруппником.
— Тогда я жду, что ты ко всему прочему будешь записывать, — недовольно заметил учитель. Он огладил аккуратную седую бородку и поправил очки на переносице. — Напоминаю, что в этом триместре вас ждет большая контрольная по физике.
— Да я сдохну раньше! — простонал Юкке во всеуслышание и скорчился, словно от приступа боли.
— Я отправлю вас к директору! – пригрозил учитель в ответ на дерзость. – Я уже предупреждал вас, юноша!
Случалось, Юкке отвечал колкостями на замечания, но в этот раз что-то действительно было не так.
— Нет! — Бо больше не могла терпеть, она вскочила с места без дозволения, что для нее было равносильно маленькому подвигу. — Вы же видите, ему плохо! Его нужно отвести к медсестре.
Учитель моргнул удивленно, снова поправил сползшие очки и будто только теперь разглядел ученика по-настоящему.
— Хорошо, хорошо… — сбивчиво пробормотал он. — Тебе и впрямь плохо, Юкке?
Тот страдальчески кивнул.
— Так и быть. Бо, отведи его в медицинский кабинет.
Бо видела, как Берти закатила глаза, но ничего не могла с собой поделать (и нечего укорять ее в желании помочь!) Она поднялась к Юкке, помогла ему встать. Двигался он самостоятельно, но скованно. Можно было подумать, что собственное тело сделалось ему вдруг противно. Под жадными взглядами одногруппников, готовых на все, лишь бы отвлечься от урока, и под их нарастающий галдеж они покинули кабинет.
Бо придерживала Юкке за локоть, хотя ему это, кажется, и не требовалось. Они в молчании шли по пустому коридору. Крашеные доски поскрипывали под ногами, нарушая тишину уроков за прикрытыми дверями. Темные панели и пол резко контрастировали с белыми стенами, от которых даже тусклый осенний свет, льющийся сквозь большие окна, отражался ярко.
Юкке всегда держался прямо, осанка у него была аристократическая, но сегодня его голова клонилась к груди, а плечи выступали вперед, будто в попытке защититься. Даже светло-пепельные волосы умудрялись оттенять болезненную бледность лица.
— Ты не отравился? — поинтересовалась Бо сочувственно.
— Нет, — простонал Юкке, не глядя на нее.
Бо ему не поверила. Наверняка это из-за вредных привычек. Ее отец всегда говорил, что курение губит не только легкие, но и желудок, и прочие органы. А еще, возможно, Юкке скверно питается. Он всегда был худым и бледным, однако она объясняла эти качества его благородным происхождением. Но что, если дело не в этом?
В свете этих размышлений его облик вдруг показался Бо совершенно нездоровым.
«Бедное дитя!» — откликнулась Роза.
Но когда они подходили к медицинскому кабинету и Бо уже готова была постучаться, Юкке вдруг выкрикнул:
— Умоляю, заткнись!..
Бо вздрогнула испуганно.
— Что?
— Прости. — Юкке держался за стену, прижимая руку к животу. — Я не тебе.
«Что этот мальчишка себе позволяет?» — Звонкий голосок никогда еще не звучал столь возмущенно, даже грозно.
Сбитая с толку, Бо внимательно поглядела в бескровное лицо одногруппника, а потом проговорила обиженно:
— Я пытаюсь тебе помочь, но если так, то иди один, — и она указала на кабинет.
— Нет, Бо… — Юкке прикрыл глаза и перевел дух. — Останься. Пожалуйста. — Он вложил в просьбу столько мольбы, что у нее сперло дыхание. — Мне и впрямь плохо. Очень.
Обезоруженная, Бо смягчилась и пообещала дождаться его снаружи. Юкке скрылся в кабинете…
Никогда прежде он не думал, что его тело начнет жить собственной жизнью. Пока медсестра в накрахмаленном переднике ощупывала живот сухими, грубыми руками, было тихо: и в кабинете, и в голове.
— Все в порядке, — заключила женщина.
— Посмотрите еще, там кто-то… что-то есть.
— Что-то есть? — Она окинула его от макушки до пяток недоверчивым взглядом. — Вы вздумали прогулять урок?
— Нет, я не вру! — Юкке сел; его бросало то в жар, то в холод, но хотя бы тот голос больше не возвращался. — На меня…
Он осекся, чуть было не заговорив про смолу и склеп. Нет, надо взять себя в руки!
— Думаю, я отравился. Несвежий хлеб.
— Хлеб?
— Или что-то еще, — кротко закончил он.
Как же трудно соображать, когда эта штука продолжает ворочаться в кишках!
— Можно мне пойти домой? Мне просто нужен отдых. Завтра я вернусь к урокам.
Наверное, он действительно выглядел жалко, потому что медсестра вздохнула, отошла к шкафчику над столом, открыла дверцу и принялась рыться в склянках. Найдя нужную, темного стекла, она отсыпала в бумажный пакетик порошка на глаз и подала ему.
— Вот. Разведи в воде и выпей. Разбей на два приема. И воздержись от тяжелой пищи.
Она даже выписала ему справку, хотя Юкке и без нее собирался уйти домой, даже если бы пришлось отрабатывать прогул. Порошок он, естественно, собирался выкинуть.
— Спасибо, — вымученно поблагодарил он, убрав порошок в карман, и вышел.
Бо послушно ждала его, расхаживая перед дверью, и Юкке даже сделалось приятно оттого, что кто-то о нем тревожится.
— Что сказали? — спросила она на обратном пути.
Он пожал плечами.
— Что не умру.
«Штука» молчала, но продолжала ворочаться, отчего его и тошнило, и подмывало идти быстрее, будто он мог убежать от самого себя, и в то же время побуждало к определенной скованности, чтобы не совершать лишних движений и не соприкасаться с той частью внутренностью, что вдруг начала вытворять непотребное.
«Есть. Нам нужно что-то сожрать, Юкке. Положить в рот. Разжевать, протолкнуть в глотку. Набить брюхо. Еда, слышишь? Пища, снедь. Жратва».
Голос, как и прежде, прошил сознание насквозь, отозвался во всех костях мелко резонирующей дрожью, от него свело скулы, и та кишка, что, подобно змее, ворочалась в животе, принялась извиваться с новой силой.
Юкке старался игнорировать эти наущения. Но он тоже ощущал его — ненасытный голод, и все, что голос говорил, было ему до отвратительного приятно.
— Я ухожу, — он махнул перед Бо справкой. — Ты со мной?
Бо в сомнении закусила губу, но Юкке был уверен: она придумает, что сказать учителю, чтобы и ей позволили уйти до окончания уроков. Бо, в отличие от него, пользовалась доверием и учителей, и одногруппников. С ней всем было хорошо: ее звали то туда, то сюда, как будто каждый хотел знать, что она в деле, будь то нелепая школьная пьеска или же ярмарка для сбора пожертвований.
Что ж, Юкке тоже желал ее преданности.
Он не стал заходить в кабинет — Бо все сделала за него: передала учителю справку, сообщила, что без посторонней помощи хворающему до дому не добраться, а также забрала вещи. Сам Юкке переживал не лучшие пару минут в тишине школьного коридора, оставленный наедине с Голосом.
«Псс, Юкке, отвадь девчонку. Нужно потрещать с глазу на глаз».
— Я не буду с тобой разговаривать, — упрямо возразил Юкке. Потому что по всему выходило, что он болтает сам с собой. А он не сумасшедший.
«Еще как будешь, смертный. — Голос рассмеялся. — Ты уже говоришь, а вскоре будешь говорить гораздо больше. Я — тот подарок мироздания, от которого не отказываются».
Этот смех грозился стать самым ненавистным звуком для Юкке. Точно пение пилы, скрип проржавевших петель и гудок паровоза слились на одной высокой ноте в пронзительную какофонию. Он не мог определить, был ли Голос стар или молод, он представлялся бесплотным, но в то же время до жути осязаемым, и воображение могло с легкостью уловить суть пришельца, нарисовать образ, — но то был лишь портрет характера, а не облика.
Дверь хлопнула, показалась Бо. Она было протянула Юкке его сумку, но тут же передумала и оставила себе, накинув на плечо поверх своей.
Видеть Бо было отрадно, хотя бы потому, что проще стало игнорировать Голос.
— Бо, расскажи что-нибудь, — потребовал Юкке, когда они спустились со школьного крыльца и окунулись в напоенную сыростью осеннюю хмарь, скрывающую в клочьях тумана кипящую в городе жизнь. Бо нацепила берет, но не заправила уши, отчего те торчали в стороны. Если бы не его состояние, Юкке непременно нашел бы эту деталь забавной.
— Кхм! — Бо откашлялась, пытаясь сосредоточиться и выбрать то, что действительно будет ему интересно. К несчастью, в голову лезла ерунда. — Хочешь, расскажу, как дела в аптеке? Я помогала отцу отбирать травы для сборов из того, что приносили нам летом. Ты знал, что можно заготавливать травы и сдавать в аптеки за деньги? Хотя это тебе, наверное, не интересно… Или вот еще! Про маскарад есть новости — назвали дату. Уже через две недели.
— Уже? — вымученно вздохнул Юкке.
Бо с тревогой покосилась на него. Кажется, Юкке стало легче, но он продолжал сутулиться, говорил через силу и двигался нервно. Нужно было вести его прямиком домой и, возможно, настоять на вызове врача.
Они выбрались на Проспект Шипов, что пронизывал город из одного конца в другой, и некоторое время лавировали в толчее, огибая вальяжных дам и господ.
— Ты же пойдешь на маскарад?
— А что мне еще остается? — тоскливо поинтересовался Юкке. — Без разницы, пойду я или останусь дома.
«Мас-с-с-скарад? — вкрадчиво прошелестело в голове. — Это я люблю. Нам обязательно нужно заявиться и заявить о себе. Она тоже там будет. Она любит цветы, и перья, и маски, и кружева, огни и танцы. Она их просто обож-ж-жает!»
Голос так распалился, что Юкке побледнел: голод дал о себе знать с новой силой – до позывов к рвоте.
— Куда мы идем? — всполошилась Бо, когда он поспешил свернуть с проспекта. — Мне нужно отвести тебя домой! Я дала слово учителю.
— Не будь занудой, Бо, — проговорил Юкке сквозь стиснутые в очередном приступе зубы. — Это же все ради того, чтоб мне полегчало, так? А мне нужно сюда.
— Почему сюда?
Юкке и сам не мог взять в толк почему, но его вел запах жареной плоти, пусть и неявный, пока еще едва уловимый, — дразнил обоняние, увлекая все дальше по узкой улочке.
— Так это ж Пряничная улица! — пробормотала Бо, сообразив, когда появились первые витрины и груженные товарами столы перед ними.
Да, это и впрямь была она. Бо бывала здесь, и не раз (хотя не так уж и часто: все же свободного времени, как и свободных денег, у нее было немного), но когда бы они с Берти и другими ребятам из группы ни сбегали сюда после уроков, всегда просачивались с другого конца улицы, того, что ближе к коллегиуму.
В этот волнующий миг вдруг стало не так уж и важно, зачем Юкке направился именно сюда. Бо даже не заметила его нового, хищного взгляда, рыскающего по лавкам. Она и сама глазела по сторонам, пытаясь хоть взглядом урвать те лакомые кусочки впечатлений, которыми позже будет дополнен витраж дорогих ее сердцу вещиц.
А здесь их столько – в витринах и на прилавках! Книги, карты и атласы со всего света, часовые механизмы, игрушечные железные дороги с целыми подвижными составами, духи и розовая вода, кондитерские изделия, пирожные, марципан, выпечка, стеллажи, уставленные фарфоровыми статуэтками, работы стеклодувов, ткани, ленты, пуговицы и, конечно же… Куклы!
Тут Бо отстала от Юкке, потому что не имела ни сил, ни решимости пройти мимо витрины с куклами «Госпожи Бокы», не остановившись хотя бы на минутку. Ведь раз уж они здесь…
С восторгом разглядывала она, едва ли не прижимаясь носом к стеклу, сияющие в подсветке витрины локоны, расшитые бисером наряды, фарфоровую бледность кожи и нарисованный, но так искусно, словно живой, румянец. Взгляд переходил от одной к другой, и Бо клятвенно обещала каждой печально улыбающейся красавице вернуться сюда однажды со всеми своими сбережениями и выкупить одну или двух… Или, может, трёх! Как славно всем им будет вместе с теми, что уже живут на полках в ее комнате. А если упросить родителей на Новый Год выбрать подарок именно здесь?..
«Какие прелестные! — вторила ее мыслям Роза. — Я всегда знала, что среди людей ценится настоящая красота! Я знала, что не зря верю и оберегаю вас…»
— Бо! — простонал Юкке над ухом, разбивая ее мечты на такие же хрупкие, как фарфор, осколки. Он был раздражен, не злился, но изнывал в нетерпении. — Некогда, Бо, некогда. Идем!
Он прихватил ее за локоть, и Бо вспыхнула. Он же практически взял ее за руку!
Юкке увлекал ее вперед, сквозь все уплотняющуюся толпу: чем ближе к полудню, тем больший ажиотаж наблюдался на Пряничной улице, а к вечеру тут и вовсе было не протолкнуться, не говоря уж о предпраздничных днях.
— Это не Пряничная улица, — пояснил Юкке раздраженно. — Пряничной ее прозвали. Но названа она в честь реформатора…
«Бо! Сюда! — воскликнула Роза восторженно, и Бо не смогла не затормозить перед палаткой со сладостями. — Гляди, как много сладкого! Я чувствую жженый сахар и карамель. Ах, давай попробуем. Прошу, Бо! Я сто лет не пробовала карамели».
Обычно Роза требовала свежих фруктов, но сахар ее тоже устраивал. А уж что говорить, когда тут такое!
— Бо, идем! — В нетерпении Юкке даже взял Бо за руку, по-настоящему, чего еще никогда не случалось.
Но Бо все равно не могла сдвинуться с места, пялясь на ряды леденцов, что сверкали, словно цветные стеклышки, на разноцветные воздушные меренги, на блестящий грильяж, на нугу и цукаты.
И на яблоки в карамели.
Бо одолело голодное головокружение — казалось, добыть эти яблоки было сейчас вопросом жизни и смерти.
— Погоди! — Бо умоляюще поглядела на Юкке, и тот возвел страдальческий взгляд к серому небу.
Она принялась рыться в сумке. Где-то здесь были монетки!.. Не тот карман! Или, может, в пенале?
— Слишком медленно, Бо! — простонал Юкке, разве что не подпрыгивая на месте.
«Скажи мальчишке, чтоб не смел так с тобой разговаривать! И забери, ради всего Живого, у него свою руку!»
— Я сейчас… — пыхтела Бо, а руку и впрямь выдернула: не по настоянию Розы, а потому что двумя руками искать деньги было куда сподручнее.
— Да что ж такое! — пробормотал Юкке, не выдержав пытки. Мясо было где-то рядом, возможно, за поворотом, и уже не унять было внутренности, что извивались, подобно клубку змей. Он сунул руку в карман и, вытащив наугад горсть монет, кинул на прилавок.
— Что ты хочешь?
— Яблоки, — пискнула Бо, замерев.
— Два яблока, да поскорее.
Продавщица не оценила широты жеста, смерив его недовольным взглядом, но сумму отсчитала и протянула яблоки. Не ему, а Бо. Юкке криво усмехнулся.
— Объедайся, — бросил он ей снисходительно. — Только пошли уже.
Бо не верила, что это происходит с ней. Непостижимым казался тот факт, что вот так, посреди бела дня, они с Юкке гуляют по той самой улице, куда сбегают парочки с учебы, и он брал ее за руку, и купил угощение — да это ж почти свидание! Пускай происходящее при странных обстоятельствах, но да какая разница!
«Попробуй, прошу!» — воскликнула истомившаяся Роза, и Бо сделала робкий укус. Прикрыла глаза от наслаждения. Сладость, много сладости…
Юкке торопился, а она разве что не бежала за ним; сумки при ходьбе бились то о бедро, то о спину. «Здесь!» — воскликнул он возбужденно и прилип к прилавку, за которым на жаровне готовили уличную снедь.
— Что это? — требовательно спросил он, указывая на нанизанные на шпажки кусочки.
Бо жевала угощение и недоумевая наблюдала за ним. Юкке, которого она знала, всегда был невозмутимым – он не кидался к еде и никуда не спешил. Сегодня его будто подменили.
— Кишки ягненка, — пояснил толстяк-повар в заляпанном жиром фартуке, после чего посыпал солью и перевернул несколько шпажек. — С травами.
Юкке с отвращением прикрыл глаза, стоя на краю пропасти, но еще надеясь побороться с собой. Нет, не с собой — с Голосом.
— Я не буду это есть, — четко проговорил он, наплевав, что кто-то может услышать.
«Мы голодны, Юкке, ты и я. О-о-о, разве ты не чувствуешь? Как рот наполняется слюной. Как стонет желудок».
— Я не буду есть это, — вновь процедил он.
«Но именно этого ты хочешь больше всего. Требуха всегда вкуснее. Печень, легкие, сердце, селезенка… А глаза — ты же не знаешь, каковы на вкус глаза!»
Юкке не понимал, отчего его подташнивает: от Голоса ли, от голода или от того, каким отвратительным воображение рисует поедание жарящегося на решетке деликатеса.