Юкке и его Роза

Юкке боролся изо всех сил …

Но голод и Голос оказались сильнее. Юкке извлек на свет деньги и запросил пять порций! Пять порций тошнотворного яства, которое пахло так одурманивающе, что Юкке ни на шаг не отошел от палатки, прежде чем вцепиться зубами в начиненные пряными травами кишки.

Он застонал с набитым ртом. Жир тек по подбородку и капал на пальцы, но этого Юкке не замечал. Сытое удовольствие наполняло его существо с каждым жадным укусом, жаром распространялось по телу, унимая смятение и в мыслях, и во внутренностях. Приводя смуту к подобию прежнего порядка.

Бо ошеломленно наблюдала за процессом пожирания прямо посреди тротуара; ее глаза были прикованы к Юкке, в то время как рот был занят яблоками в карамели. Зрелище завораживало…

Проглотив первые две порции, Юкке вспомнил, где он и с кем, и медленно двинулся вперед, Бо последовала за ним. Он вынужден был признать, что на пробу кишки оказались… сносными. Вполне нежными. Мимоходом Юкке заметил свое отражение в одной из витрин: прежде бледные щеки окрасились ярким румянцем. Неужели от этой дряни?

Голос молчал, что не могло не радовать. Может, если он наестся до отвала, то просто уползет туда, где ему самое место. Или найдет себе другую жертву, а это Юкке тоже устраивало.

Наконец, утолив голод, он вспомнил про Бо. Она доедала второе яблоко и делала вид, что разглядывает бумажные фонарики, что качались над их головами косыми рядами перекинутых от крыши к крыше гирлянд. Среди обыкновенных круглых и вытянутых как сосульки, проглядывали время от времени и золотые рыбки, и журавли, и цветы.

Вид Бо забавлял. Она шла себе в нахлобученном темно-вишневом берете, с торчащими ушами и косичками, выглядывающими по бокам. Делая укус, морщила нос – весь в темных веснушках, похожих на просыпанную корицу, а глаза напоминали те самые яблоки в карамели, темные и блестящие.

«Отделайся от девчонки! — очнулся Голос. Насытившись, он звучал иначе: как просачивающийся в щель холодный воздух, но все так же вкрадчиво. — Время для большого разговора!»

Юкке выкинул палочки на тротуар, оттер жир с губ и сунул руки в карманы. Он и не подумает избавиться от Бо — уж точно не потому, что так желает какой-то там голос в его голове. Терять было нечего, и Юкке вознамерился узнать, что будет, если он ослушается.

— Бо, что ты делаешь вечером? — нужно было говорить — без разницы, о чем.

— У меня балет, — пролепетала Бо. — И нужно помочь в аптеке… А еще делать проект по химии. Помнишь, который…

— Ага. Значит, сегодня у меня должно было быть фехтование.

— Но ты уже давно не ходишь…

— Да. Я хотел вернуться к лошадям, но все никак не могу дойти до конюшен.

На фехтовании в свое время настоял дед, хотя Юкке нравилась верховая езда и бросать ее он не хотел. Это было после того, как родителей не стало, так что деда он послушался. Но сейчас-то уже некому было вдалбливать ему в голову, что для него лучше. Можно было решать самому. А самому Юкке было лень.

— В конце триместра будет подсчет баллов, тебя могут отчислить, если не наберешь нужное количество посещений.

Вечно Бо говорит нечто подобное. Боится, что его отчислят, а его все не отчисляют.

— Да-да...

«Отделайся от девчонки! — прошипел Голос. — Дело есть».

— Ну, а что, Бо, что нового в группе? Какие последние новости?

Бо поглядела на него с замешательством.

— Юкке, с тобой все в порядке?

— Лучше и не бывает. — Он даже натянул беззаботную улыбку.

Бо замедлила шаг. Юкке никогда не интересовался тем, что происходит на учебе, он существовал отдельно от их сплоченного коллектива. Впервые Бо задумалась, а что она собственно знает о Юкке, кроме того, что его родители разбились на воздушном шаре…

И ей бы развить эту мысль, но вдруг на глаза попалось то, что заставило все мысли испариться.

Навстречу им шла целующаяся парочка. Обычные школьники, может разве что постарше. И хоть они уже почти достигли конца Пряничной улицы, упиравшейся в набережную вдоль канала Мостов, все же нельзя было назвать это место безлюдным. Оно было очень даже людным! Но те двое не замечали никого вокруг. Девушка двигалась спиной вперед, парень наступал, обнимая ее лицо руками, развязно терзая губы — и даже подбородок, и нос! — в порыве поцелуя, который нельзя было описать как страстный, потому что он был попросту безумным. Голодным.

Уж не день ли сегодня такой, что все кругом ведут себя как голодные безумцы?

Юкке проследил за ее взглядом.

— Бо, куда это ты смотришь? — лукаво поинтересовался он, и она тут же вспыхнула.

Но Юкке так рад был найти хоть что-то, что отвлекло бы его от голоса в голове, что даже не заметил ее смущения.

— Они же просто целуются. Неужели никогда не видела? Ты чуть шею себе не свернула!

Парочка осталась далеко позади, а вот разговор о поцелуях продолжал путь с ними. Бо прятала взгляд.

— Да видела, конечно…

— Ты что… — Занятная догадка вдруг овладела Юкке, изрядно веселя и отвлекая от беспрестанного «Отделайся от девчонки!». — Ты никогда не целовалась?

Теперь Бо отчаянно покраснела. Юкке рассмеялся, как он думал, вполне безобидно. Нет, он не находил ничего постыдного в том, что она до сих пор не целовалась, но то, как сама Бо вдруг устыдилась этого факта, забавляло.

Но Бо остановилась.

— А знаешь, что? — Ее голос звенел от обиды. — Я иду домой.

Она сунула ему в руки его сумку и, развернувшись, разве что не бросилась прочь вдоль канала. Юкке в легком недоумении глядел на то, как стремительно она удаляется и как подпрыгивают при ходьбе ее черные косички.

Это что-то новенькое: он — и вдруг оставлен Бо. Всего лишь из-за глупой шутки.

«Отлично! — возрадовался Голос. — Теперь потрещим».

***

Ветер возле канала был немилосерден и пронизывал насквозь, особенно когда дело шло к зиме. Но Юкке и прежде не был чувствителен к холоду, а теперь и вовсе казалось, что в животе у него раскаленная печь и потроха послужили для нее чудным топливом.

— Когда ты уберешься? — спросил он у Голоса, продолжая брести вдоль гранитной набережной.

«Как только, так сразу. Только дельце одно обстряпаем».

Юкке тяжко вздохнул. Это было невероятно, но в то же время так походило на все, что с ним приключалось. Обстоятельства, которые возникали сами собой и на которые он никак не мог повлиять. Прими и смирись — словно говорила сама жизнь, и он послушно плыл по течению. В его воле было лишь выбирать, как плыть: на животе или на спине. Или опустить голову пониже и утопиться.

— Что тебе нужно?

«Сущий пустяк, ну как всегда».

Голос напоминал тех типов, что около железнодорожной станции предлагают сыграть в наперстки, и Юкке сразу подумал о цене, которую с него взыщут.

— Я должен тебе что-то отдать? Заплатить?

«Никаких жертв, любезный Юкке. Никакой крови и плоти. Лишь немного твоих человеческих усилий, самую малость. А я подсоблю».

Мимо с грохочущим перестуком колес промчался расписной трамвай. Противоположный берег канала хоть и не был далек, но скрывался в густом тумане — там располагалось здание префектуры и мемориальные колонны, на которые летом съезжались поглазеть всякие простаки из провинции. Еще перед зданием префектуры находилась площадь, с которой его родители под разноголосый хор провожающей толпы собирались отправиться в путешествие. Они были картографами.

— Что нужно делать? — уныло спросил Юкке, когда понял, что угомонившиеся было внутренности снова начали подавать признаки неправильной жизни.

«Есть одна особа. — Голос вдруг зазвучал иначе, куда вкрадчивее и тише. — Она сейчас здесь, среди смертных. Сбежала, потому что любит свои цветы, драгоценные розы, больше всего на свете. А мне ну позарез нужно ее вернуть. У меня без нее кое-что не клеится».

— Она твой садовник? — рассеянно поинтересовался Юкке, безрадостно прикидывая, как ему в городе, где не так давно насчитали четыреста пятьдесят тысяч жителей, отыскать одного конкретного человека. Пускай и известно, что это женщина.

«Она сама – мой самый прекрасный Цветок».

— Почему я опять хочу есть?

Голос глумливо рассмеялся.

«Потому что я всегда голоден. Всегда. Так что привыкай, что есть ты будешь много и пища эта, на твой взгляд, будет отвратна. На самом деле, я бы не отказался от доброго куска падали, той, что воняет за версту. Но уж не буду изводить тебя, пожалею».

Юкке остановился и в приступе дурноты оперся на парапет. Наверное, стоит повернуть к дому: Лунни наверняка подает на обед то, чему порадуется сейчас его желудок. Но прежде он был намерен прояснить ситуацию.

— Что мне сделать, чтобы ты убрался?

«Мне нужно, чтобы ты нашел и поймал беглянку».

— А когда поймаю? — Юкке понизил голос, заметив, что на него бросают недоуменные взгляды прохожие. — И как изволишь ловить? В мешок? В клетку?

«Грубая сила не понадобится — только коварство. Чтобы заставить ее покинуть тело, которое она выбрала в качестве вместилища, нужно будет украсть ее поцелуй».

— Тело, которое она выбрала, как выбрал ты?..

«Да, — прошелестел Голос, довольный их взаимопониманием. — Как только она покинет смертную, здесь уже дело будет за мной, и я оставлю тебя, на радость нам обоим».

Юкке смотрел на мутные, зеленые воды канала. Говорят, они невообразимо грязны.

Стоило узнать еще кое о чем.

— А та смертная — что будет с ней?

«После нашего поцелуя — ничего хорошего. Она может погибнуть сразу или же медленно зачахнуть. Видишь ли, Юкке, мы отравлены».

— Ты отравлен?

«Мы. Мы, Юкке. По крайней мере, когда ты начнешь принимать мою форму».

— Твою форму?..

«Да-а-а. Чтобы разрушить ее вместилище, тебе понадобится весь мой яд. Потому что Она лечит быстро. Именно поэтому поцелуй должен быть настоящим. Сочным. Если ты понимаешь, о чем я».

Сердце колотилось, хотя сам Юкке уверял себя, что не испытывает беспокойства по поводу условий: беглянка, смертная, отравленный поцелуй – все ясно. Кроме одного.

— Кто ты?

«Не забивай голову, Юкке. После этой заварухи я сюда не вернусь. И Она — тоже».

А все же.

— Почему я?

«О-о-о, — Голос хрипло рассмеялся, словно кружа вокруг него. — Потому что у нас много общего, юный Юкке, не находишь?»

Юкке не находил. Но поскольку Голос явно издевался, то и отвечать не стал.

«А еще потому, что на тебе след ее ауры. Ваши пути явно пересекались».

— То есть я знаю ее?

Это звучало гораздо, гораздо лучше! Тогда найти ее не составит труда, а потом поцеловать — проще простого, и отделаться уже от жижи.

«О да, вспомни. Она всегда выбирает для себя кого-то юного. Как много юных дев ты знаешь?»

И в этот миг в мозгу Юкке размытым калейдоскопом шелковистых локонов, густых опущенных ресниц, алеющих щек и сверкающих в вечернем свете глаз пронеслись лица девушек, имен которых он, конечно же, не помнил и даже облик каждой в отдельности вспомнить не мог. Их было много. Пугающе много. И одна из них могла оказаться той, которую ему теперь нужно отыскать?!

— Боже…

Голос гадко засмеялся-закряхтел.

«Боги тебе не помогут, Юкке. Точно не те, к которым ты взываешь. А вот я вполне могу. Но давай для начала ты примешь мою форму. Так всем будет проще».

Он насмехается над ним, его все это забавляет, осознал Юкке. А может, и вовсе нет никакой девушки, а есть лишь этот черт, ниспосланный терзать его плоть и разум? Паразит, готовый задушить изнутри.

Юкке выпрямился, сунул руки в карманы и отозвался отрешенно:

— Не буду. Раз она тебе так нужна, сам и думай, как ее найти. Хоть ищи себе другого «смертного». Я иду домой.

«Стой, Юкке! — Голос зло зашипел, внутренности перекатывались, но то была бессильная злоба. — Ты пропускаешь все веселье! Ты не знаешь, чего себя лишаешь!»

— А я и знать не хочу.

И так, окутанный туманом и паром проносящихся мимо повозок, Юкке направился домой.

***

Это было первое занятие, когда Бо не ощущала себя настолько уж безнадежной. Да, ее спина была по-прежнему деревяннее станка, за который она держалась, но уверенность в себе крепла по мере того, как Роза продолжала верить в нее.

Или, может, дело было в том, что она впервые отвернулась от Юкке, но чувствовала себя при этом полностью в своем праве, хоть и безмерно пристыженной совестью за столь бессердечный поступок. Но он тоже повел себя с ней бессердечно. А Роза твердила, что никто не смеет так с ней обращаться, и Бо ей верила.

Когда занятие закончилось, Берти предложила остаться и потянуться еще. Бо согласилась, ведь на самом деле это был просто предлог посплетничать. Они сидели в пустом классе, при выключенном освещении — хватало и тусклого света ближайшей лунной башни.

— Твой наряд готов? — Бо заговорила о том, что после Юкке и Розы волновало ее в первую очередь. Две недели до осеннего бала-маскарада, на котором соберутся все старшие ученики лицеев, коллегиумов и даже закрытых пансионов.

— Бьюсь об заклад, ты удивишься, когда увидишь его, — Берти ухмыльнулась и откинулась назад, подперев себя руками. Они сидели лицом к лицу, их широко раскинутые ноги были перекинуты друг через друга после растяжки.

Бо сложила руки в мольбе, но подруга была неумолима.

— Нет. Хочу видеть твое лицо, когда увидишь. Вернее, когда поймешь. Но помни, что моя маска будет черной. А твоя?

— Белой…

— Но что, тебе это не нравится?

— Не в маске дело, — Бо вздохнула. — Мама шьет платье, а оно…

— Неужто некрасивое? Твоя мама всегда шьет красиво.

— Красивое, как всегда, — подтвердила Бо, подумав о нежности розового атласа, обо всех воланах, кружевах и лентах, что украшают платье, обо всех тех часах кропотливого труда, что были потрачены мамой на его создание. Вот только оно больше пошло бы ей десятилетней. — Но я думала, в этот раз будет что-то… другое.

Берти усмехнулась и сдула с лица воздушную прядь кудрявых рыжих волос, что пухом обрамляли ее высокий белый лоб.

— Не думаю, что все так ужасно. Уверена, ты будешь замечательно выглядеть.

«И я уверена! — приласкала Роза. — Не о чем переживать, Бо. Я все поправлю!»

Но Бо сомневалась, что Роза в силах.

— А теперь перейдем к главному!

— О чем…

— Сбежала с Юкке с уроков и даже не рассказываешь, чем занимались? А я целый день извожусь. Что он учудил в этот раз?

Берти с ней не церемонилась. Ее взгляд требовал ответов. Бо хотела было сохранить бесстрастный вид, отделаться равнодушным ответом, но на лице сама собой появилась млеющая улыбка. Вспомнилась дневная прогулка. А следом вспыхнул предательский румянец, когда воспоминание обернулось крахом. Юкке понял, что она ни с кем не целовалась! Какой кошмар! Наверное, он думает, что она еще совсем ребенок.

И то, как это его рассмешило…

— Что ты скрываешь, Бо? — Берти подалась вперед, переставив руки. Она не надевала для занятий рукава, и оттого взгляд Бо то и дело падал на ее сильные предплечья, белые в лунном свете.

— Слушай, — в смущении Бо сглотнула, но все же решилась поднять взгляд, — а ты… ты с кем-нибудь целовалась?

Берти не шелохнулась, не повела и бровью, как есть открыто глядя в ответ. Потом фыркнула и повела плечом.

— Ну целовалась.

— Что? С кем?!

— С Войно. — Бо не могла вспомнить, и Берти неохотно пояснила: — Помнишь, был такой с лошадиной улыбкой? Окончил в прошлом году.

Бо вспомнила его долговязую фигуру и что как-то они с Берти гуляли раз или два.

— И ты мне ничего не рассказала?

— Да было бы что рассказывать! Мы всего-то пару раз целовались.

— И как?..

— Мокро.

Бо нервно усмехнулась, но тут ее очередь задавать вопросы подошла к концу.

— А ты? Пробовала?

Она покачала головой. Признаваться Берти было, конечно, не то же самое, что раскрыться перед Юкке, но теперь она уже ни в чем не была уверена.

— А хочешь, я тебя поцелую?

— О.

Неготовая к подобному предложению, Бо, однако, не сказала «нет», недоверчиво уставившись на подругу. Они по-прежнему сидели так близко, как это позволяла поза, но непринужденность испарилась.

— Я покажу, как правильно, — добавила Берти, нисколько не сомневаясь в озвученном предложении. Для нее все было просто и понятно, по делу. — Зато ты не будешь такой неумехой, какой была я в первый раз.

Бо не могла не согласиться, что звучит разумно. Роза молчала.

— Ну... давай.

После балетного класса Бо безрадостно плелась к отцу в аптеку, запутавшись еще больше.

А правильно ли она поступила? Если поцелуи выглядят именно так, то не много же в них приятного! С другой стороны, с Берти ей целоваться совсем не понравилось.

А зачем тогда соглашалась? Видимо, даже когда Юкке не было рядом, он все равно толкал ее на поступки, которые она не совершила бы сама по себе. Хотела доказать, что она уже выросла! Но Юкке-то ее доказательства были совершенно ни о чем.

«Я знаю вас, людей, давно, но вы и по сей день остаетесь для меня загадкой», — отозвалась вдруг Роза.

Бо не хотела, чтобы ее стыдили за собственную глупость, даже если была полностью согласна, а потому обрадовалась, увидев выцветшую вывеску, на которой был изображен аптечный знак: символ розы, окруженной раскрывшим пасть змеем. Так приветствовала ее знакомая аптека. Скрипнула дверь, звякнул колокольчик, и тепло казенного помещения приняло ее в свои объятия.

Бо прошла за прилавок, коснулась в знак приветствия плеча отца, занятого с покупателями, и заглянула за перегородку, что пряталась за шкафами, наполненными порошками, таблетками и микстурами.

У отца с начала лета работал новый помощник — молодой человек по имени Нэл. Невысокого роста, круглолицый, смуглый и кареглазый, он уверенно управлялся с бюреточной установкой, ручными весами и со всеми теми вещами, к которым не подпускал ее отец, говоря, что это слишком ответственно.

— Как дела? — Бо сунулась к нему за рабочее место, но Нэл и не вздрогнул. Он продолжал отмерять порошок.

— Ни звука, — предупредил он, сосредоточенно продолжая свою работу. Бо отступилась и принялась ждать.

Наконец нужные пропорции были отмерены, и Нэл неторопливыми, размеренными движениями убрал инвентарь и отложил конверты с порошком в сторону.

— Для завтрашних клиентов, — проговорил он с той доброжелательной уверенностью, что сквозила в каждом его слове, жесте и взгляде. — Как ты, Бо? Как учеба? Как там Мюррэ?

Бо подтащила стул, села рядом, сложив руки на стол, выдохнула устало и принялась рассказывать. Они с Нэлом успели подружиться, ведь все лето она провела помогая в аптеке. Он всегда интересовался ее жизнью: занятиями, танцами, книгами, которые ей доводилось открывать, и книгами, которые она все же умудрялась дочитывать до конца, новыми куклами, что появлялись в ее комнате, и именами, которые она им давала, — в общем, почти всем, что составляло ее жизнь.

Кроме Юкке — про него Бо не упоминала. То ли оттого, что где-то в глубине души понимала: заинтересованность Нэла не просто дружеского характера, то ли потому, что именно перед ним, старшим товарищем, который всегда вызывал у нее симпатию и уважение, совершенно не хотелось выглядеть жалко.

***

Вечерний город тонул в неясном, тусклом свете лунных башен, которых хоть и было установлено во множестве, а все равно недостаточно, чтобы ярко освещать проспекты, аллеи, бульвары и проулки. Но некоторые улицы уже грели своим мягким желтым светом электрические фонари — недавнее новшество, дань современности.

Бо они сразу полюбились, и она с удовольствием прокладывала маршрут своего ежедневного обхода мимо нарядных чугунных столбов, каждый из которых был увенчан двумя сияющими «головами».

Отец спросил, дождется ли она окончания рабочего дня, чтобы они вместе отправились домой, но Бо соврала, что на дом задали много. Роза настойчиво требовала, чтобы сегодня они дошли до самой Оранжереи; ее тревога передавалась и Бо.

Часы на башне префектуры пробили десять. Гулкий торжественный звон разнесся окрест, он раздавался даже за несколько кварталов от самого здания. Бо поплотнее запахнулась, надвинула берет, закуталась в шарф.

Юкке же брел другой дорогой, но тоже в сторону Оранжереи. Он пообедал и поужинал, он смел все подчистую и вылизал тарелку под недоуменным то ли восхищенным, то ли брезгливым взглядом Лунни. Будто тот только и ждал, когда он начнет жрать его дрянь и просить добавки, или же просто его позабавило само зрелище.

Еще вчера Юкке бы нашел, чем заняться до самой ночи. Послонялся бы по городу, быть может, увидел, как с Моста Спасения прыгает в реку очередной самоубийца — ему доводилось лицезреть подобное дважды. И однажды он был свидетелем того, как с башни префектуры прыгнула в объятия каменной площади молодая женщина.

Но теперь в нем засел Голос, тварь, которая не желала молчать. И хоть Юкке и упорствовал до сих пор, когда речь заходила о якобы взаимовыгодном сотрудничестве, однако ж ему подумалось, что в первую очередь нужно увидеть те розы. Или хотя бы саму Оранжерею.

Сам он никогда не интересовался ни цветами, ни их свойствами. И если и бывал когда-то на экскурсии, то, наверное, будучи еще совсем ребенком, потому что помнил немногое.

Пешеходный поток редел, часы пробили десять, и все меньше звуков доносилось до слуха. Раньше случалось, что вечером в парках раздавался лай и вой собачьих стай, с которыми городские власти безуспешно боролись, но нынче было тихо, чему Юкке не мог не радоваться. Достаточно разлада вносил в его мысли Голос, не хватало еще собачьих перекличек.

«Будет лучше, если ты примешь форму, раз уж предпринял вылазку».

— Это просто прогулка.

Вместе со словами с губ слетело облачко пара. Юкке натянул перчатки, поднял воротник пальто.

«Ну как скажешь, юный друг. Но не говори, что я тебя не предупреждал».

Складывалось впечатление, что Голос знает больше, чем говорит. Это понимание щекотало нервы. Юкке и так чувствовал себя марионеткой, так еще блуждающей в потемках.

Бо к тому времени добралась до Оранжереи. В столь позднее время та, конечно же, была закрыта, но ей и не нужно было внутрь. Она обошла окруженное дубами и кустами орешника здание. Кругом было тихо. Жилые кварталы остались позади, а поблизости виднелись лишь трехэтажное кирпичное здание с зеленой крышей — ситценабивная мануфактура, освещенная желтым светом фонарей аллея с пустыми скамейками вдоль Розового канала, да старое закрытое кладбище за высокой оградой, почти что лес.

— Здесь ничего, — подытожила Бо неуверенно. Вот если бы хотя б какая стая собак пробежала мимо, ей стало бы спокойнее, но уж больно тихо кругом.

«Не уходи! — взмолилась Роза. — Моя тревога не ослабевает, а значит, это случится скоро».

— Что именно? — Бо притаилась в тени раскидистого дуба, невидимая для тех, кто мог показаться со стороны аллеи.

Но Роза не ответила. Вместо этого она возвестила торжественно:

«Бо, пора принять мою форму».

О чем бы ни шла речь, но ее слова заставили сердце Бо биться чаще. Паника подступила к горлу.

— Что это значит?

«Ты должна слиться со мной».

— Я… я не умею. – Бо даже заикаться начала.

«Я покажу, не бойся. Тебе нужно только пожелать».

— Но ты не говорила, что мне придется меняться! Что это значит? Я изменюсь? А как же я покажусь потом дома?

«Прости, что я так напугала тебя, милая моя! Я не хотела! Но если ты не сделаешь этого, ты можешь оказаться в опасности!»

Бо побледнела. Теперь сердце билось где-то в гортани, ладони вспотели. Что, если она попадет в беду?!

«Мои силы, они понадобятся тебе! Без слияния ты не сможешь управлять ими должным образом, а тело твое слишком хрупкое, чтобы служить проводником. Ты можешь навредить сама себе».

— Но что значит «слияние»? Ты хочешь забрать мое тело?

Это было ужасно. Ужасно, ужасно — как ни посмотри!

«Нет! Ты останешься собой, просто это больше не будем ты и я, это будем мы. Я научу. Все наши достоинства приумножатся, а я смогу дать волю своим силам…»

Неожиданно что-то ударилось о землю поблизости, волна горячего воздуха чуть не сбила Бо с ног. Она удержалась за дерево и не упала.

«Слишком поздно!»

Пахнуло озоном, а следом раздался громкий звук, словно одним отточенным долгим движением вспороли натянутое полотно:

«В-з-ж-ж-ж-ж-ж!»

Бо замерла, стараясь не выдать себя тяжелым рваным дыханием, и глядела во все глаза туда, откуда донесся звук. Тут же, не более чем в десяти саженях от нее, между деревьями прямо в дрожащем воздухе образовалась черная расселина. Она расширилась, и если сначала Бо приняла ее за некое невиданное существо, то тут поняла, что это просто вход.

А вот уже из него появились Существа.

Бо ахнула с испугу и тут же замерла, когда увидела, как один за другим на траву ступают странные, похожие на людей монстры. Все в черном, не видно ни пяди кожи. На плечах, спине, груди и бедрах сверкают твердые пластины, не похожие ни на металл, ни на что иное. Глаза огромные, как у насекомых, темные и переливаются радугой. Головы шаровидные, у каждой сверху есть маленький отросток — третий глаз или ухо? А в руках у них приспособления, служащие, по всей видимости, оружием, вот только Бо никак не могла сообразить, каким именно. Ведь ни на шпаги, ни на кинжалы, либо же арбалеты они не походили. А выглядели словно выточенные все из того же материала агрегаты, которые пришельцы удерживали двумя руками.