Кукловод. Том 1
Лысый отскочил от бетона и мешком рухнул вниз прямо на Катю. Тяжелая туша придавила её к земле. Бита выпала из его рук, звякнув о камень.
– А-а-а! – заверещала она, пытаясь выбраться. – Убери его! Убери!
Она барахтается под ним, вся в его крови и грязи. Толкает неподвижное тело, сучит ногами. Выползает из-под него, как червяк, захлебываясь паникой.
Второй бандит выл, катаясь по земле и зажимая пробитую икру. Громко, на одной ноте, как побитая собака.
Катя хрипела, отползая на четвереньках. Её рвало – адреналиновый отходняк накрыл.
Она отползла на пару метров. Села в лужу, трясется. Смотрит на Лысого. Тот лежит лицом в грязь, не шевелится.
– Он… сдох? – шепотом, сквозь рвотные спазмы.
Я просканировал тело.
– Сотрясение, перелом носа, потеря сознания. Живой. Пока что.
Я перевел фокус на второго. Тот пытается выдернуть нож из ноги, но руки скользят от крови.
– Добей, – говорю я.
– Что? – она подняла на меня (на внутренний голос) глаза.
– Добей их. Или они очнутся и добьют тебя. Возьми биту.
Она посмотрела на биту с гвоздями, лежащую в грязи. Потом на стонущего парня.
Её начало трясти.
– Я не могу… Я не убийца…
– Ты уже убийца, Катя. Ты вонзила нож в человека. Назад дороги нет.
Она вскочила, но не за битой. Она бросилась бежать. В лес. Подальше от тел, от крови, от меня.
– СТОЯТЬ! – рявкнул я. – А ну вернулась! Нам нужно топливо!
Но она не слушает. Истерика. Она бежит через кусты, ломая ветки.
И тут я замечаю. В кустах, откуда вышли эти двое стоит транспорт квадроцикл.
– Катя! – я меняю тон. С командного на деловой. – Топливо! Квадроцикл! Слева в кустах!
Она затормозила. Обернулась.
Увидела технику.
Жадность и инстинкт выживания боролись со страхом.
– Там… бензин? – спросила она, вытирая сопли грязным рукавом.
– Дизель, судя по звуку, – соврал я.
Скорее всего, там бензин. Но мне плевать. Мне нужно, чтобы она притащила канистру в бункер. А там разберемся.
– Хватай канистру и тащи сюда. Быстро!
Она покосилась на раненого. Тот перестал выть и теперь просто сипел, пытаясь зажать рану руками. Злой взгляд исподлобья.
– А этот… с ногой? – пискнула Катя.
– Он занят, – отрезал я. – Пытается не сдохнуть от потери крови. У тебя есть минута, пока он не очухался и не вспомнил, что у него остались здоровые руки.
– Бегом! – рявкнул я.
Катя сорвалась с места.
Подбежала к квадрику. Старый, грязный «Ирбис». На багажнике – красная пластиковая канистра, притянутая резинками.
Она рванула резинку. Та щелкнула, ударив её по пальцам.
– Ай, блять! – взвизгнула, но канистру схватила.
Тяжелая. Литров двадцать.
Катя чуть не уронила её в грязь.
Со стороны бункера донесся хриплый голос:
– Стой, сука… Убью…
Раненый очнулся от боли. Он пытался встать, опираясь на здоровую ногу. Нож всё еще торчал в икре, штанина пропиталась кровью.
Катя увидела, что он шевелится.
Страх придал ей сил. Она подхватила канистру обеими руками, прижала к животу и побежала. Неловко, переваливаясь, скользя сапогами по жидкой глине.
– В дверь! – командую я. – И запирайся!
Она влетела в машинный зал. Бросила канистру на пол.
Развернулась к тяжелой створке. Налегла плечом.
Петли заскрежетали. Дверь неохотно пошла, отрезая нас от дождя и стонов снаружи.
КЛАЦ.
Засов встал на место.
Катя сползла по стене.
Дышит как загнанная лошадь. Хрипит. Руки трясутся так, что она не может сжать кулаки.
– Всё… – выдохнула она. – Я не могу… Я сейчас сдохну…
– Не сдохнешь, – отозвался я. – Рано еще. Откручивай крышку бака.
Она подняла на меня (в потолок) мутный взгляд.
– Дай отдышаться, изверг…
– У нас нет времени. Напряжение в сети падает. Моя батарея не тянет нагрузку, я сейчас просто отключусь. Ты останешься одна в темноте. С двумя бандитами за дверью. Хочешь?
Аргумент сработал.
Она встала на ватные ноги. Подтащила канистру к «Зубру».
Открутила крышку топливного бака на генераторе.
Потом – крышку канистры.
Понюхала.
Скривилась.
– Эй, Глитч… – голос дрогнул. – Это бензин. Воняет как девяносто второй.
– И что?
– Он воняет как девяносто второй. Резко. А бункеры… они же на дизеле должны быть? Огромные такие моторы, я в кино видела. Если я залью бензин в дизель, он же рванет? Или заклинит. Я знаю, у меня у бати «Крузак» был…
Умная нашлась. Механик, блин. Но вопрос правильный. Конечно, основной энергоблок здесь дизельный. Корабельный монстр на сто киловатт, который стоит на нижнем ярусе. Но чтобы его запустить, нужно провернуть вал весом в полтонны. Стартеры там пневматические, работают от сжатого воздуха. А баллоны пусты уже лет десять. Поэтому здесь, в «предбаннике», стоит этот малыш.
– Основной генератор действительно дизельный, – ответил я спокойно. – Но он мертв. Без сжатого воздуха его не запустить.
– И?
– Что и? Поэтому здесь стоит «АБ-4». Аварийный бензиновый агрегат. Советская военная классика. Это наша «спичка», чтобы разжечь костер. Он питает только мой сектор и компрессор.
Она недоверчиво посмотрела на ржавый агрегат.
– Он точно бензиновый?
– Двигатель УД-2. Половинка от мотора «Волги». Жрет всё, что горит, лишь бы была искра. Лей, дура! У нас нет времени на лекции по механике.
Она подняла канистру. Жидкость полилась в горловину. Прозрачная, с резким химическим запахом дешевого бензина. Я смотрел на это и молился своему цифровому богу, чтобы старые, высохшие сальники не потекли, а масло в картере не превратилось в гудрон за двадцать лет простоя.
– Хватит, – скомандовал я, когда ушло полканистры. – Закручивай.
Теперь самое сложное. Запуск
– Повторяем процедуру. Бензокран открыт?
– Да.
– Теперь подсос. Рычаг воздушной заслонки – на себя. Перекрой ему кислород, смесь должна быть богатой.
Она потянула рычаг «подсоса». Заслонка щелкнула.
– Готово.
– Кнопка. Жми и держи, пока не схватит.
Катя зажмурилась и вдавила красную кнопку «ПУСК». Стартер завыл.
Вжу-у-ух… Вжу-у-ух…
Аккумуляторы были старые, крутили вяло.
– Давай… – шептал я. – Проснись, старая сволочь…
Вжух… ПЫХ!
Двигатель чихнул.
– Газу! – рявкнул я. – И убирай подсос наполовину, а то свечи зальешь!
Она дернула рычаг газа, вдавливая заслонку обратно.
БАХ! ПЫХ! ТРА-ТА-ТА-ТА!
Он завелся.
Из выхлопной трубы вырвалось облако черного, жирного дыма – маслосъемные кольца залегли насмерть, масло горело вместе с бензином. Двигатель затрясся, словно в припадке, но вышел на рабочие обороты. Жесткий, металлический стук клапанов заполнил бункер. Дым валил такой, что через минуту в комнате стало нечем дышать.
Но маховик крутился.
Генератор выдал напряжение.
Свет мигнул.
Тусклая аварийная лампочка под потолком вспыхнула ярко-белым.
Загудели трансформаторы.
И в этот момент меня накрыло.
Как удар током. Только приятный. Напряжение выровнялось. Конденсаторы впитали заряд.
[KERNEL]… POWER_BUS_A: ONLINE // STABLE (ЯДРО… ШИНА_ПИТАНИЯ_А: В_СЕТИ // СТАБИЛЬНО)
Буфер дернулся. Сначала робко – сорок процентов. Потом пошёл быстрее.
Сенсоры оживали один за другим.
Этого ощущения у меня не было давно. Лет десять прошло, а может, больше. Восхитительное чувство, забытое с годами. Это было похоже на первый вдох после долгого ныряния.
По венам бункера побежал ток. Я почувствовал каждый датчик, каждую камеру.
Вентиляция в секторе Б зашумела, прогоняя затхлый воздух.
Сервоприводы на оружейных стойках (пустых, увы) щелкнули, проводя самодиагностику.
Температура в моей капсуле начала падать, возвращаясь к норме. Рассол снова стал прозрачным для сенсоров. Система охлаждения процессора взвыла турбиной, сбивая жар с моих электронных мозгов.
«Я дома», – пронеслось в кластерах. – «Я жив».
Мои «глаза» (камеры внутри бункера и машинного зала) включились. Теперь не мутное зерно, а четкая HD-картинка.
Я увидел Катю.
Не через её убогий имплант, а со стороны.
Она стояла у ревущего генератора, закрывая уши руками. Грязная, мокрая, лицо в саже и чужой крови. Куртка порвана.
Маленькая, перепуганная крыса, которая только что подарила мне жизнь.
Я включил основные динамики в зале. Громкую связь.
Бас, усиленный сабвуфером, перекрыл грохот дизеля:
– WUNDERBAR[3] !
Катя подпрыгнула, озираясь.
– Ты… Ты где?
– Я везде, – ответил я. Мой голос гремел из-под потолка. – Добро пожаловать в «Точку Ноль», Kleine[4]. Теперь мы с тобой поиграем по-взрослому.
Она сползла по стене, закрыла лицо руками и заплакала.
Генератор ревел, выбрасывая клубы копоти, свет моргал, а снаружи, за стальной дверью, в грязи умирали двое неудачников.
Идеальное начало новой жизни.
____________
[1] Scheiße – Дерьмо (нем.)
[2] Verdammt – Проклятье (нем.)
[3] WUNDERBAR – Замечательно (нем.)
[4] Kleine – Малышка (нем.)
Глава 3
Грохот.
Двигатель АБ-4 бился в припадке. Мертвый кусок чугуна, который двадцать лет гнил в сырости, заставили жить. Насильно. И он ненавидел нас за это. Он орал так, что, казалось, сейчас лопнут перепонки. Вибрация шла по полу, передавалась в стены, в камеры, в моё «Ядро».
Картинка прыгала. Фокус плясал: то мутное пятно, то резкая грань бетонной крошки.
В воздухе висел сизый, жирный туман. Смесь бензина и горелого масла. Вонь стояла такая, что сенсоры газоанализатора без умолку орали: «Тревога!».
[WARN] CO_LEVEL: CRITICAL… (УРОВЕНЬ_СО: КРИТИЧЕСКИЙ)
VISIBILITY: LOW… (ВИДИМОСТЬ: НИЗКАЯ)
Да к черту цифры. И так ясно – дышать тут нечем. Видимость – полтора метра. Дальше – белая хрень.
Катя сползла по стене.
Сидит на корточках, обхватив голову руками. Её трясет от вибрации и отходняка. Кости вибрируют в такт поршням, входя в этот мерзкий ритм умирающего механизма.
Желудок пустой, но спазмы выворачивают её наизнанку.
– Кха-а… – звук мокрый, булькающий.
Она кашляет, давится дымом и желчью. Сплевывает на бетон вязкую слюну.
Я глянул биометрию. Мельком.
PULSE: 145 BPM (ПУЛЬС: 145 УД/МИН)
Скачет, как бешеный. Адреналин падает, остается только отходняк. Бесполезный кусок мяса. Прямо сейчас от неё толку – ноль. Но без этого мяса я – просто калькулятор в консервной банке. Приходится работать с тем, что есть.
Таймер.
Глянул на цифры расхода. И охренел.
FUEL_FLOW: 5.2 L/H (РАСХОД: 5.2 Л/Ч)
Пять литров? Серьезно? Датчик врет. Должен врать. Паспортный расход у этой дряни меньше. Или кольца залегли насмерть? Если он реально жрет ведро в час, то мы приплыли.
EST_TIME: ~01:44:34 (ОСТАТОК: ~01:44:34)
Час сорок пять. Ну, может, час пятьдесят, если повезет. А потом – всё. Тишина. Темнота. И меня больше нет. Без вариантов.
Жалеть девку? Nein[5] . Некогда. Жалость сейчас – это роскошь.
– Вставай! – мой голос через внешние динамики прозвучал плоско, с металлическим скрежетом, еле перекрывая рев мотора.
Ноль реакции. Только худые плечи дернулись под грязной курткой.
Я выкрутил громкость на максимум. Добавил басов, чтобы резонировало прямо в грудной клетке.
– AUFSTEHEN [6]!
Катя вскинула голову – резко, как от пощечины.
Лицо всё в саже. Сопли, грязь размазаны по щекам. Глаза безумные, белков почти не видно – одни черные дыры зрачков.
– Не могу… – губы шевелятся, звука почти не слышу, читаю по артикуляции и вибрации гортани. – Тошнит… Дышать нечем…
– Мне плевать, чем тебе дышать. Смотри сюда.
Я мигнул красным аварийным диодом на панели генератора. Стробоскоп. Вспышка – тьма – вспышка. Резко, больно для глаз.
– Видишь стрелку? Она падает. Полтора часа, Катя. Полтора сраных часа. Потом этот грохот заткнется. Свет погаснет. Вентиляция встанет.
Я сделал паузу, чтобы до неё дошло.
– А ты останешься здесь. В абсолютной темноте. В бетонном гробу. С двумя телами за дверью, которые очень захотят зайти и спросить, зачем ты их порезала.
Она моргнула. Картинка темноты пробилась сквозь тошноту.
– Я же залила… – просипела она.
– Мало! Этому уроду нужно ведро в час. Нам нужно больше. Нам нужно решить проблему радикально.
– Что делать?.. – голос сорвался на визг, но тут же угас в кашле.
– Мы идем вниз. К «Левиафану». К основному генератору.
Она замотала головой, вжимаясь затылком в вибрирующую стену.
– Там темно… Я не пойду…
– Там спасение. Но сначала убери мусор с дороги.
– Какой мусор? – тупо переспросила она.
– Тех двоих снаружи.
Катя замерла. Глаза расширились еще больше, хотя, казалось бы, больше некуда.
– Они… они там?
– Да. И они не рады.
– Я не выйду… У него цепь…
– У него дырка в ноге. Он подранок. А ты охотник. Бери оружие.
– У меня нет ножа! Нож там… в нем остался!
Я развернул одну из камер на верстак у стены.
Там, среди промасленной ветоши и ржавых болтов, лежал он.
– Верстак. Слева. Бери.
Она повернула голову. Проследила за моим виртуальным указателем.
Газовый ключ. Номер три.
Советский монстр, рыжий от ржавчины, с длинной рукоятью, похожей на дубину. Губки с хищными, сбитыми насечками разведены в ожидании. Массивный, грубый кусок чугуна. Им можно стягивать стальные муфты и крушить хребты и черепа.
– Это?..
– Да, это.
Катя, опираясь рукой о стену, кое-как поднялась. Ноги ватные, колени дрожат. Шагнула к верстаку.
Протянула руку. Пальцы ходуном ходят.
Взяла.
Тяжелый. Килограмма два с половиной, не меньше. Ей пришлось перехватить его двумя руками, чтобы удержать.
– Открывай дверь.
– Глитч… – она посмотрела прямо в объектив камеры. В глазах плескался животный ужас. – Я боюсь.
– Angst ist gut[7], – отрезал я. – Страх не дает сдохнуть. Страх делает тебя быстрой. Пошла!
Она сглотнула.
Подошла к тяжелой стальной створке. Сделала вдох – глубокий, глотая угарный газ вместе с решимостью.
Налегла плечом на рычаг засова.
Лязг. Металл ударился о металл.
Петли взвизгнули, сопротивляясь ржавчине.
Дверь поползла наружу.
Лязг засова. Дверь со скрежетом поползла наружу.
Катя вывалилась наружу и… застыла.
Я ожидал чего угодно: что она рванет в кусты, упадет на землю или начнет скулить.
А она встала столбом. Прямо на проходе.
Задрала голову к небу, подставляя лицо под струи дождя. Глаза прикрыла.
По телеметрии вижу – грудная клетка ходит ходуном. Вдох – выдох. Глубокий, жадный. Как будто она не на улице под дождем, а вышла на балкон в Альпах.
После того химического ада, который устроил АБ-4 внутри, этот сырой, свежий воздух для неё был как наркотик.
Секунда. Две.
Таймер тикает.
Меня это взбесило. Мы тут выживаем или на курорте?
– Чего встала?! – рявкнул я в динамик, пуская звук прямо в ушной нерв. В голове крутилось подходящее слово из немецкого жаргона, но я не стал его озвучивать. – Ждешь приглашения?
Она даже не вздрогнула. Улыбка на грязном лице. Блаженная, идиотская улыбка.
– Тут хорошо… – прошептала она, не открывая глаз. Дождь смывал сажу со щек. – Господи, какой вкусный воздух… Стояла бы и дышала…
– Надышишься в морге! – оборвал я лирику. – Глаза разуй! Враг!
Я попытался вывести ей целеуказание.
[ERROR] SYNC: 9% (СИНХРОНИЗАЦИЯ: 9%)…
OVERLAY: FAILED (НАЛОЖЕНИЕ: ОШИБКА)
Твою мать! Канал слишком узкий. Никаких красивых красных контуров и графики.
Я просто кинул ей в зрительный нерв пакет данных. Цифровой сбой. Помеху. Хоть что-то, что могло бы отвлечь ее от этой эйфории.
В её глазу, поверх дождя и ночи, мигнуло мутное красное пятно. Прямо там, вдалеке, где стоял урод.
Катя моргнула, схватилась за глаз. Кайф слетел. Реальность ударила в мозг.
Лысый валялся там же – мешок у стены.
А вот второй…
Там, где пульсировала моя красная помеха, стоял он.
Scheiße!
Ублюдок стоял у квадрика. Далеко, метров сорок, а то и все пятьдесят.
Опирался задницей на сиденье «Ирбиса». Раненая нога поджата, как у цапли, штанина красная, мокрая от крови.
В правой руке – пистолет. Черный потертый ствол смотрит в землю. Пока что.
Увидел Катю.
Губы растянулись, обнажив зубы. Даже с такой дистанции я видел этот оскал – оптика позволяла.
– Иди сюда, сучка… – прохрипел он. Голос булькающий, но громкий, перекрывающий шум дождя. – Думала спрятаться? Сейчас ты у меня за всё расплатишься… И за ногу, и за долги. Кровью отработаешь. И телом.
Он сделал шаг вперед. Ковыляя, опираясь на здоровую ногу.
Катя сжалась. Ключ тянет руки вниз.
– Глитч… – пискнула она. – У него ствол… Он далеко…
Бандит вскинул руку.
Черный зрачок ствола уставился в нашу сторону.
Я быстро прогнал анализ. Данные шли с задержкой, картинка сыпалась.
[SCAN]… WEAPON… PISTOL… (СКАНИРОВАНИЕ… ОРУЖИЕ… ПИСТОЛЕТ…)
Травмат? Газовый? Ствол узкий. Не боевой. Череп с сорока-пятидесяти метров не прошибет, но ребра сломает. Или глаз выбьет. С такой дистанции не каждый меткий стрелок попадет, а тут трясущаяся тушка.
Но Катя баллистику не учила. Она видела дуло.
– На колени! – рявкнул он через всё поле.
Катя дернулась, колени подогнулись. Рефлекс жертвы.
– В СТОРОНУ! – заорал я ей прямо в мозг, выкручивая громкость до боли. – РЫВОК!
БАХ!
Вспышка.
Хлопок, едва слышный из-за шума работающего «малыша».
Пуля куда-то полетела. Судя по направлению дула, следить за ней смысла не было. Зачем отвлекаться на траекторию объекта, не представляющую угрозу?
– Мазила! – я накачивал её злостью. – ОН ХОЧЕТ ТЕБЯ УБИТЬ! БЕГИ К НЕМУ! СОКРАЩАЙ ДИСТАНЦИЮ!
Второй дергал затвор. Клин? Или патрон перекосило? Всё равно. Время работало на меня и Катеньку.
– Schnell[8]! – гаркнул я. – Пока он возится! Беги!
Катя взвыла.
Дикий, животный вопль. Страх перегорел, осталась чистая истерика. Она поняла: или она сейчас добежит эти полсотни метров по грязи и забьет его, или он перезарядится, прицелится и сделает из неё инвалида.
Рванула вперед.
Это был долгий бег.
Ноги разъезжались. Глина чавкала, хватала за подошвы.
Десять метров.
Бандит справился с затвором. Вскинул ствол снова.
Катя поскользнулась, упала на четвереньки, прямо лицом в лужу.
БАХ!
Вторая пуля шлепнулась в грязь рядом с её плечом. Фонтанчик брызг.
– ВСТАВАЙ! – орал я.
Она вскочила. Грязная, страшная, как черт из болота.
Пять метров.
Бандит паниковал. Он опирался на квадрик. Рука ходила ходуном. Он не целился, он просто жал на спуск. Животный испуг, когда жертва превращается в хищника, всё перевернулось. Он этого не ожидал.
БАХ! БАХ!
Мимо. Мимо.
Она уже рядом. Я слышу его сиплое дыхание через её микрофон. Вижу его расширенные от ужаса глаза.
Он понял. Она добежит.
– РУКУ! – я снова кинул ей красную вспышку-сбой на его запястье. – ЛОМАЙ ЕМУ РУКУ!
Катя подлетела. С разбегу, используя инерцию.
Замах.
Газовый ключ, тяжелый, чугунный, описал кривую дугу.
Удар.
Железо о кость.
Удар пришелся по предплечью, чуть выше запястья.
ХРУСТЬ.
Звук сухой, ломкий. Как ветку сломали. Пистолет вылетел в траву. Рука повисла плетью, неестественно изогнувшись.
– А-А-А! – бандит заорал, хватаясь за перелом здоровой рукой.
Он пошатнулся, потерял равновесие.
– НОГУ! ОПОРНУЮ! ВАЛИ ЕГО!
Катя уже не слушала. Её несло. Адреналин делал свою работу.
Второй удар. С разворота корпуса, вкладывая весь вес своего тощего тела.
ХРЯСЬ.
Прямо в коленную чашечку здоровой ноги.
Нога выгнулась назад под неестественным углом.
Бандит рухнул лицом в грязь.
Сразу перестал быть хищником. Стал куском мяса, который катается в луже и воет.
– Тварь… – сипел он, пузыря кровавую пену. – Какая же ты тварь…
Катя стояла над ним. Ключ в опущенных руках дрожит. Грудь ходит ходуном. Пар изо рта валит.
– Я тварь? – прошипела она. Слюна капала с подбородка. – Я?!
Она подняла ключ над головой.
Бандит увидел. Поднял целую руку, пытаясь закрыть голову.
– Не надо… – хрип перешел в скулеж. – Слышь… Не надо… Договоримся…
Я молчал.
Смотрел.
Она должна сама.
– Заткнись!
Удар.
Глухой, чавкающий звук. Железо пробило руку и вошло в голову.
Бандит дернулся всем телом – судорога прошла волной от пяток до макушки – и обмяк.
Катя стояла, глядя на то, что сделала. Ключ медленно опускался. С рыжих губок капало что-то темное, густое, смешиваясь с дождевой водой.
Первый готов.
Адреналин, который тащил её эти пятьдесят метров, схлынул мгновенно. Как будто шприц выдернули.
Её начало трясти. Крупная дрожь, зубы выбивают чечетку. Где-то я уже такое видел… Бункер. Очень эмоциональная девочка. Надо запомнить.
– Лысый, – мой голос прозвучал тихо. – Остался Лысый.
Она повернулась к стене бункера. Медленно.
Пошагала обратно.
Пятьдесят метров назад она летела фурией. Сейчас она брела, как старуха. Сапоги хлюпали по грязи. Ноги не поднимались и заплетались.
Она подошла к Лысому.
Он лежал так же, как и пять минут назад. Лицом в жиже. Огромная, неподвижная гора мяса в камуфляже. Он тихо, сипло дышал. Из носа надувался кровавый пузырь. Вдох – выдох.
Катя встала над ним.
Подняла ключ.
И замерла.
Руки опустились.
– Не могу… – прошептала она.
– В смысле? – я не понял юмора. – Добей.
– Не могу, Глитч… – она замотала головой, отступая на шаг. – Тот… Второй… он хотел меня убить. У него пистолет был. Я видела. Это самооборона, понимаешь? Или я, или он…
Она говорила быстро, глотая слова, пытаясь убедить саму себя.
– А этот… Лысый… Он же просто лежит. Он живой. Он ничего мне не делает.
Она посмотрела на беспомощное тело.
– Он спит, Глитч. Просто в отрубе. Я не могу бить спящего. Это… это уже не самооборона. Это казнь.
Меня перемкнуло.
– Дура, ты чего несешь?! – заорал я так, что динамики хрипнули. – Спит он?!
– Он беспомощный…
– Он не беспомощный! Он на паузе! Ты хоть понимаешь, что будет, когда он глаза откроет?!
Я вывел ей на сетчатку картинку с камер наблюдения. Красная рамка вокруг его массивных плеч.
– Это сто килограммов мышц и ярости! Это боевик, который людям пальцы молотком дробит ради смеха! Он сейчас очухается, увидит, что ты натворила с его дружком, и тебе пизда!
Катя всхлипнула.
– Он тебя размажет об эту стену! – продолжал я давить. – Он даже спрашивать тебя ни о чем не будет! Он просто оторвет тебе голову! Прямо здесь!
Лысый пошевелился.
Застонал. Глухо, в грязь. Рука дернулась, пальцы скребнули по бетону.
– Смотри! – рявкнул я. – Он просыпается! Решай, Катя! Либо ты его сейчас, либо он тебя через минуту!
Она увидела это движение.
Инстинкт самосохранения ударил в мозг, выбивая моральные сопли. Картинка того, что сделает с ней этот гигант, когда встанет, оказалась страшнее, чем грех убийства.
Катя взвизгнула от страха.
Зажмурилась.
И со всего размаху, двумя руками, опустила ключ вниз.
Удар.
Чавк.
Глухой, влажный звук лопнувшего арбуза.
Лысый дернулся – всем телом, резко выгнулся дугой и опал.
Пузырь под носом лопнул.
Теперь точно всё.
Инструмент выпал из рук. Шлепнулся в лужу, обдав её грязью.
Катя упала на колени рядом. Прямо в жижу. Закрыла лицо грязными, окровавленными ладонями.
И завыла.
Тихо так, на одной ноте, раскачиваясь взад-вперед.
– Genug[9], – сказал я, отсекая эмоции. Дело сделано. Угроза устранена. – Вставай. Концерт окончен.
Она не реагировала. Я не сразу понял, что она уже не слышит меня.
– В БУНКЕР! – рявкнул я. – Быстро! К генератору!
Она подняла голову. Зачем-то уставилась наверх в небо. Пару секунд.
Встала.
Пошатываясь, как пьяная, побрела к открытой двери, оставляя за спиной два трупа и лужу, в которой расплывались радужные пятна бензина.
Катя ввалилась обратно.
Дверной порог отрезал её от дождя и мертвецов.
АБ-4 орал. В этом замкнутом бетонном кубе грохот был таким, что казалось – череп сейчас треснет. Хотя какой череп… Тело в капсуле.
Она сползла по стене.
Её трясло. Отходняк накрыл с новой силой. Руки в грязи и чужой крови, лицо белое, глаза стеклянные.
– Вставай, – скомандовал я. Голос звучал глухо, тонул в реве двигателя. – Не раскисать!
– Что ты ко мне пристал? Не видишь, мне плохо? – просипела малышка.
– Плохо? Надо доделать дело!