Рожденный на свалке

Стук в дверь раздался около двух часов ночи – резкий, торопливый, такой, от которого сердце подпрыгивает к горлу. Кен вскочил с кровати раньше, чем успел проснуться до конца, нашарил в темноте штаны и рубашку. За занавеской зашевелилась мать.

– Кен? Что это?

– Не знаю. Лежи, я открою.

Он прошёл к двери, прислушался. Стук повторился – ещё более настойчивый, и сквозь тонкий металл пробился сдавленный голос:

– Кен! Это я, Люис! Открой, быстро!

Кен отпер дверь, и Люис буквально ввалился внутрь, едва не сбив его с ног. Лицо друга было белым, как бумага, глаза бегали, на лбу блестели капли пота, хотя ночь была холодной. Он тяжело дышал, будто бежал через весь посёлок, и от него пахло страхом – кислым, животным запахом, который Кен безошибочно узнал.

– Закрой дверь, – выдохнул Люис, снимая маску. – Закрой, быстро!

Кен захлопнул дверь и повернулся к другу. Тот прижался спиной к стене, озираясь так, словно ожидал, что гвардейцы вот-вот проломят потолок. За занавеской появилась Элис, кутаясь в старый халат, и её лицо при виде Люиса вытянулось от тревоги.

– Люис? Что случилось?

– Мне нужно… мне нужна минута, – он с трудом сглотнул. – Кен, я влип. Я по-настоящему влип.

– Что ты натворил?

Люис запустил руку за пазуху и вытащил что-то – небольшой предмет размером с кулак, тускло блестящий в свете ночника. Кен присмотрелся и увидел, что это кристаллическая сфера в металлической оправе, испещрённой мелкими символами и разъёмами. Внутри сферы что-то мерцало – слабые искры света, пульсирующие в странном ритме, как будто внутри билось крошечное сердце.

– Я полез на корвет, – голос Люиса дрожал. – После смены, когда все ушли. Думал, сниму что-нибудь по мелочи, продам. А там… там это было. В капитанской рубке, в запечатанном отсеке. Я не знал, что это. Просто выглядело дорого.

– Что это? – Кен смотрел на пульсирующую сферу, и что-то холодное шевельнулось у него внутри.

– Нейронное ядро, – Люис сглотнул. – Я потом спросил у одного человека, он в таких вещах разбирается. Это прототип военного ИИ, Кен. Экспериментальный. Такие штуки могут управлять целым флотом – координировать атаки, просчитывать траектории, взламывать вражеские системы. Империя разрабатывала их для новых дредноутов. Это… это стоит целое состояние. Больше, чем весь наш посёлок.

Кен почувствовал, как пол уходит из-под ног. Теперь он понимал, почему прилетели гвардейцы. Не просто оружие – искусственный разум, способный вести войну. За такое Империя не просто убивала – за такое стирали с лица галактики целые колонии.

– Люис, – сказала Элис тихо, и в её голосе звенел страх. – Скажи, что они тебя не видели.

– Видели, – Люис зажмурился. – Один гвардеец. Я убегал, он выстрелил, но промахнулся. Лица моего он не видел, но… они знают, что кто-то из рабочих. Они уже обыскивают посёлок. Ходят по домам.

– И ты пришёл сюда?! – Кен схватил его за грудки. – Ты привёл их к моему дому?!

– Нет! Нет, я проверял, за мной никто не шёл! – Люис вцепился в его руки. – Послушай, Кен, у меня нет времени. Они ищут меня, и если найдут с этой штукой – мне конец. Не просто тюрьма. Казнь. Ты понимаешь? Казнь.

Он сунул нейронное ядро в руки Кену, и тот машинально сжал его пальцами. Сфера была тёплой, почти горячей, и пульсация внутри отдавалась в ладонях, как далёкое сердцебиение.

– Что ты делаешь? – Кен попытался вернуть ядро. – Я не буду это хранить!

– Только на несколько дней! – Люис уже отступал к двери. – Я уеду, спрячусь у родственников на Восьмой Террасе. Когда всё уляжется, вернусь. Мы продадим это, Кен. Найдём покупателя на чёрном рынке. Там дадут столько, что хватит на билеты отсюда. Для тебя, для матери, для всех. Мы станем богатыми, понимаешь? Свободными!

– Люис, стой!

Но он уже открыл дверь, выглянул наружу, и в следующую секунду исчез в темноте ночи. Кен рванулся следом, но увидел только тень, мелькнувшую за углом соседнего модуля, а потом – ничего. Тишина. Ржавый свет Арктура. И нейронное ядро в его руках, пульсирующее тёплым, живым светом.

Он стоял на пороге, глядя в пустую улицу, и понимал, что жизнь его только что изменилась навсегда. В кармане лежала премия за досрочную работу. В шкафу стоял новый фильтр. А в руках он держал прототип военного искусственного интеллекта, за которым охотилась Империя. И где-то в ночи уже шли гвардейцы – от дома к дому, всё ближе.

– Кен, – голос матери за спиной был тихим и страшным. – Закрой дверь. И расскажи мне, во что вы вляпались.

Кен закрыл дверь и повернулся к матери. Она стояла посреди комнаты, прижав руки к груди, и в её глазах он видел тот самый страх, который помнил с детства – страх женщины, которая уже теряла всё и знает, как это бывает. Он рассказал ей всё: про корвет на третьем стапеле, про слухи, которые ходили весь день, про Люиса с его безумными планами, про нейронное ядро, которое теперь лежало на столе между ними и пульсировало мягким светом, как живое существо. Элис слушала молча, не перебивая, и с каждым словом её лицо становилось всё бледнее. Когда он закончил, она долго молчала, глядя на артефакт так, будто это была бомба, готовая взорваться в любую секунду.

– Мы должны избавиться от этого, – сказала она наконец. – Выбросить. Закопать. Сжечь, если получится.

– Если мы уничтожим это, Люис погибнет зря, – Кен покачал головой. – И нас это не спасёт. Гвардейцы будут искать, пока не найдут. А если не найдут – будут искать того, кто уничтожил. Нам нужно спрятать это так, чтобы никто не нашёл. Переждать. Может, они решат, что ядро вывезли с планеты, и улетят.

– Это безумие.

– Я знаю.

Он взял ядро со стола – снова это странное ощущение тепла и пульсации, будто держишь в руках чьё-то сердце. Потом начал одеваться: куртка, ботинки, респиратор. Элис смотрела на него с отчаянием, но не пыталась остановить – она знала своего сына и знала, что он уже принял решение.

– Не дома, – сказал Кен, застёгивая куртку. – Если они будут обыскивать – а они будут – то начнут с жилых модулей. Мне нужно спрятать это подальше. За посёлком. В Гряде.

– Там опасно ночью.

– Везде опасно. Я быстро.

Он поцеловал мать в лоб – сухими, потрескавшимися губами – и вышел в ночь. Улица была пуста, но где-то вдалеке слышались голоса и тяжёлые шаги – гвардейцы уже начали обход. Кен свернул в переулок между модулями, потом ещё раз, и ещё, петляя по знакомым с детства закоулкам, пока не вышел на окраину посёлка. Дальше начиналась Гряда – бесконечные горы мусора, уходящие во тьму, как хребты мёртвого зверя.

Он шёл почти полчаса, карабкаясь по склонам из спрессованного металла и пластика, обходя провалы и острые края, от которых можно было распороть ногу до кости. Респиратор хрипел, воздух был ещё хуже, чем в посёлке – здесь мусор разлагался и гнил, выделяя газы, от которых кружилась голова даже сквозь фильтры. Ржавый свет Арктура едва пробивался сквозь облака, и Кен ориентировался больше на ощупь, чем на зрение. Наконец он нашёл то, что искал: старую свалку бытовой техники с Арктура-Прайм, куда сбрасывали отходы богатых районов. Холодильники, стиральные машины, кухонные комбайны – всё это громоздилось здесь ржавыми башнями, уже давно разграбленное и никому не нужное.

Кен выбрал один холодильник – большой, двухкамерный, с выцветшей надписью «АрктурТех» на дверце и дырой в боковой стенке. Залез внутрь, нашарил в темноте подходящую щель между компрессором и задней стенкой, и засунул туда нейронное ядро. Пульсация почти не была видна в этом металлическом коконе – только слабый отсвет, если знать, куда смотреть. Кен запомнил место: третий ряд от большого контейнера с надписью «Сектор 7», холодильник с дырой, рядом – сломанная сушильная машина синего цвета. Запомнил, выбрался наружу и двинулся обратно, стараясь идти другим путём.

Дорога назад показалась короче – или это адреналин придавал сил. Кен уже видел огни посёлка, уже различал очертания крайних модулей, когда вышел из тени мусорной кучи на открытое пространство. И в ту же секунду его ослепил свет – резкий, белый, бьющий прямо в глаза. Он инстинктивно поднял руку, закрываясь, и услышал голос – холодный, механический, усиленный динамиком шлема:

– Стоять! Руки за голову!

Их было четверо. Чёрная броня, глухие шлемы, винтовки направлены ему в грудь. Гвардейцы. Они ждали его – или просто патрулировали окраину, не важно. Кен не успел даже подумать о бегстве – двое уже были рядом, заломили ему руки за спину с такой силой, что он вскрикнул от боли. Металлические наручники защёлкнулись на запястьях, холодные и тяжёлые. Кто-то сорвал с него респиратор, и он закашлялся, вдыхая отравленный воздух.

– Этот выходил за периметр, – сказал один из гвардейцев. – Среди ночи. Один.

– Ведите к командиру, – ответил другой.

Его потащили через посёлок – мимо тёмных модулей, мимо закрытых дверей, за которыми прятались люди, не желающие видеть того, что происходит на улице. Кен пытался идти сам, но гвардейцы держали его так крепко, что ноги едва касались земли. В голове стучала только одна мысль: они не знают. Они не нашли. Ещё не нашли. Но он понимал, что это лишь вопрос времени – и времени у него оставалось очень мало.

Дом стоял у самых посадочных доков – небольшое административное здание, которое раньше использовалось как офис для корпоративных инспекторов, а теперь, видимо, было реквизировано имперцами под временный штаб. Кена втащили внутрь, и он на мгновение забыл о боли в вывернутых руках, потому что мир вокруг него изменился так резко, будто он шагнул сквозь портал в другую галактику. Чистота. Настоящая, почти стерильная чистота, какой он не видел никогда в жизни. Полы блестели, стены были выкрашены в мягкий бежевый цвет, а в воздухе пахло чем-то цветочным, свежим, невозможным для Дельты-7. И музыка – откуда-то лилась музыка, тихая, сложная, с переплетением струнных инструментов и клавишных, такая музыка, какую Кен слышал только однажды, в старой записи, которую мать хранила с Арктура-Прайм. Классика, вспомнил он. Так это называлось. Музыка мёртвого мира, который существовал до космоса, до колоний, до всего.

За столом в центре комнаты сидел офицер – тот самый, которого Кен видел днём в доке. Вблизи он казался ещё более чужим, ещё более неуместным в этом мире ржавчины и мусора. Холёное лицо с тонкими чертами, гладко выбритая кожа, тёмные волосы, зачёсанные назад с безупречной аккуратностью. На столе перед ним стоял бокал с янтарной жидкостью и лежала раскрытая книга – настоящая, бумажная, с золотым тиснением на обложке. Офицер поднял голову на звук шагов, и его лицо исказилось гримасой отвращения.

– Что это? – голос был холодным, брезгливым. – Зачем вы тащите ко мне грязных бродяг посреди ночи? У вас что, совсем не осталось мозгов под этими шлемами?

– Господин капитан-лейтенант, – один из гвардейцев вытянулся по стойке смирно. – Этот был задержан за периметром посёлка. Выходил в мусорные горы. Один. Ночью.

Офицер замер с бокалом на полпути к губам. Его глаза – серые, холодные, как осколки льда – медленно переместились на Кена и впились в него с таким вниманием, что тому захотелось провалиться сквозь пол. Секунда тишины, две. Музыка продолжала литься, нежная и совершенно неуместная.

– Вот как, – офицер поставил бокал на стол, закрыл книгу и откинулся на спинку кресла. – Ночная прогулка по свалке. Как романтично. Оставьте нас.

Гвардейцы отпустили Кена, и он едва устоял на ногах – руки всё ещё были скованы за спиной, а плечи горели от боли. Солдаты вышли, дверь закрылась, и они остались вдвоём: офицер в безупречном мундире и рабочий в грязной куртке, пропахшей потом и металлической пылью.

– Имя, – сказал офицер.

– Кен Маррик.

– Род занятий?

– Работаю в утилизационном доке. Разборка кораблей.

– Разборка кораблей, – офицер повторил эти слова, словно пробуя на вкус. – Какое поэтичное занятие. Превращать великие машины в груды металлолома. И что же ты делал ночью за посёлком, Кен Маррик, работник утилизационного дока?

– Гулял.

Офицер улыбнулся. Улыбка была тонкой, острой, совершенно лишённой веселья.

– Гулял, – он поднялся из-за стола и медленно обошёл его, приближаясь к Кену. – По мусорным горам. В два часа ночи. Без респиратора, судя по твоему кашлю. В тот самый день, когда с охраняемого объекта было похищено имперское имущество чрезвычайной важности. Ты принимаешь меня за идиота, мальчик?

Он остановился прямо перед Кеном, и тот увидел, что офицер чуть выше его ростом, и что от него пахнет чем-то дорогим – одеколоном, или чем-то подобным, названия чему Кен не знал.

– Я не крал ничего, – сказал Кен, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Я просто гулял. Не мог уснуть.

– Не мог уснуть, – офицер кивнул, будто соглашаясь. – Понимаю. Бессонница – страшная вещь. Мой отец страдал от неё в последние годы жизни. Правда, он предпочитал читать по ночам, а не бродить по свалкам. Но у каждого свои методы, верно?

Он развернулся и прошёлся по комнате, заложив руки за спину. Музыка стихла – видимо, закончилась запись – и в наступившей тишине каждый шаг офицера звучал как удар молота.

– Позволь объяснить тебе ситуацию, Кен Маррик, – голос его стал жёстче, холоднее. – С корвета на третьем стапеле было похищено нейронное ядро экспериментального ИИ класса «Немезида». Это не просто военная технология. Это – глаза, уши и мозг целого флота. Такое ядро способно координировать атаку сотни кораблей одновременно, взламывать вражеские системы защиты за доли секунды, просчитывать траектории огня с точностью, недоступной человеку. Империя потратила двенадцать лет и ресурсы трёх планет на его разработку. И теперь оно исчезло. Здесь. На этой жалкой помойке, которую вы называете домом.

Он остановился и повернулся к Кену.

– Я найду его. Это не вопрос. Вопрос лишь в том, сколько людей умрёт в процессе. Ты можешь сократить это число до нуля, если скажешь мне прямо сейчас, где оно спрятано. Или ты можешь продолжать рассказывать мне о ночных прогулках, и тогда я начну обыскивать каждый дом в этом посёлке. А когда я обыскиваю – я обыскиваю тщательно. Ты понимаешь, что это значит?

Кен молчал. В голове мелькали образы: мать, одна в модуле, ждущая его возвращения. Холодильник с надписью «АрктурТех», в котором пульсирует тёплым светом украденное ядро. Люис, бегущий во тьму со словами о богатстве и свободе.

– Я не знаю ни о каком ядре, – сказал он. – Я просто рабочий. Я режу корабли.

Офицер смотрел на него долго, не мигая. Потом вздохнул, почти разочарованно.

– Жаль, – сказал он тихо. – Очень жаль.

Офицер щёлкнул пальцами, и дверь за спиной Кена тут же распахнулась. Гвардейцы вошли бесшумно, как тени, и снова схватили его за локти, вздёрнув на ноги с такой силой, что он вскрикнул от боли в затёкших плечах.

– Уносите его, – голос офицера был ровным, почти скучающим. – Узнайте, где он живёт. Обыщите дом. Тщательно. Каждую щель, каждый угол, каждую половицу. И если найдёте там хоть что-то подозрительное – тащите сюда всех, кто там живёт.

– Там моя мать! – вырвалось у Кена. – Она ничего не знает, она не при чём!

Офицер даже не посмотрел в его сторону. Он уже вернулся к столу, взял бокал и сделал глоток янтарной жидкости, будто ничего не произошло, будто не отдал только что приказ, который мог разрушить жизнь невинного человека. Гвардейцы потащили Кена к выходу, и последнее, что он увидел – это спину офицера в безупречном мундире и мягкий свет лампы, падающий на раскрытую книгу.

На улице было холодно. Ржавый свет Арктура едва пробивался сквозь облака, и посёлок тонул в густом полумраке, нарушаемом лишь редкими фонарями и тусклым сиянием окон. Гвардейцы вытащили Кена на середину улицы и бросили на колени. Металл мостовой был ледяным даже сквозь ткань штанов, а без респиратора каждый вдох обжигал горло кислотным привкусом отравленного воздуха. Их было четверо – чёрные фигуры в глухих шлемах, безликие, одинаковые, как машины.

– Где твой дом? – голос одного из них был искажён динамиком, лишён всяких эмоций.

Кен молчал. Он думал о матери – о том, как она сидит сейчас в модуле, прислушиваясь к каждому звуку за дверью, ожидая его возвращения. О том, что будет, если гвардейцы ворвутся туда, перевернут всё вверх дном, напугают её до смерти. Она не переживёт этого. Не после всего, что она уже пережила.

– Я спросил: где твой дом?

Удар пришёлся в живот – тяжёлый, от которого перехватило дыхание. Кен согнулся, задыхаясь, и кто-то схватил его за волосы, запрокидывая голову назад.

– Мы можем делать это всю ночь, – сказал гвардеец. – Или ты можешь показать нам дорогу. Выбор за тобой.

Кен сплюнул на землю – слюна была с привкусом крови, он прикусил язык при ударе – и посмотрел на тёмный силуэт перед собой.

– Пошёл к чёрту.

Следующий удар был в лицо. Потом ещё один, в рёбра. Кен упал на бок, скорчившись, и мир превратился в калейдоскоп боли – красные вспышки под закрытыми веками, гул в ушах, железный привкус во рту. Его подняли, снова бросили на колени, снова спросили. Он молчал. Его били снова. Время растянулось в бесконечную ленту страдания, и Кен держался за единственную мысль, как за спасательный круг: не сказать, не показать, не выдать. Мать не должна пострадать. Что бы ни случилось с ним – мать не должна пострадать.

Где-то в темноте, за углом дальнего модуля, в тени мусорной кучи, стоял Люис и смотрел. Он видел всё – как его друга бьют, как тот падает и поднимается, как сплёвывает кровь на металлическую мостовую. Руки Люиса тряслись, а в груди разрастался ледяной ком ужаса и вины. Это он. Это всё из-за него. Он хотел выбежать, закричать, сдаться – но ноги не слушались, будто приросли к земле. Страх был сильнее всего: страх смерти, страх боли, страх того, что ждёт его, если он выйдет из тени. И он стоял, и смотрел, и ненавидел себя с такой силой, что хотелось выть.

Дверь административного здания открылась, и на пороге появился офицер. Он вышел неторопливо, застёгивая верхнюю пуговицу мундира, будто собрался на вечернюю прогулку. В правой руке он держал пистолет – изящное оружие с длинным стволом и рукоятью из тёмного дерева, совсем не похожее на грубые армейские винтовки гвардейцев. Офицер остановился, оглядел сцену – избитого парня на коленях, солдат вокруг него – и вздохнул с таким видом, будто всё это бесконечно его утомляло.

– Всё ещё молчит? – спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Упрямый, господин капитан-лейтенант.

– Упрямый, – офицер повторил это слово, словно пробуя на вкус. – Это почти похвально. В другое время, в другом месте я бы, возможно, даже восхитился. Но у меня нет времени на восхищение.

Он поднял пистолет, почти небрежно, словно указывая на что-то в темноте.

– БАХ!

Выстрел разорвал тишину, и Кен закричал – дико, страшно, так, как не кричал никогда в жизни. Пуля вошла в левое плечо, пробив мышцу навылет, и боль была такой, что мир на мгновение исчез, растворился в белой вспышке агонии. Он упал на землю, схватившись за плечо здоровой рукой, и между пальцами потекло горячее, липкое, живое. Кровь. Его кровь. Он лежал на холодном металле, корчась от боли, и слышал, как офицер подходит ближе – размеренные, неторопливые шаги.

– Это было предупреждение, – голос офицера звучал откуда-то сверху, спокойный и ровный, искаженный респиратором. – Следующая пуляпопадёт в колено. Потом в другое колено. Потом в локоть. Я могу продолжать очень долго, Кен Маррик. А вот ты – не можешь.

Кен лежал, глядя на ржавое небо, и чувствовал, как жизнь вытекает из него вместе с кровью. Он думал о матери. О её глазах, полных страха. О том, как она будет плакать, если он умрёт здесь, на этой улице, в луже собственной крови. И он понял – с ужасающей, кристальной ясностью – что не выдержит. Что ещё одна пуля, ещё одна волна этой невыносимой боли, и он сломается. Расскажет всё. Покажет дорогу к холодильнику с надписью «АрктурТех» и пульсирующим ядром внутри.

– Шестая Терраса, – прохрипел он, и каждое слово давалось с трудом, как будто он выплёвывал осколки стекла. – Модуль сто сорок семь. Там… там моя мать. Она ничего не знает. Клянусь. Она ничего не знает.

Офицер присел рядом с ним, и Кен увидел его лицо – спокойное, почти доброжелательное.

– Вот видишь, – сказал он мягко. – Это было не так уж сложно.

Они тащили его через весь посёлок, как мешок с мусором – волоком, не заботясь о том, что его ноги цепляются за выбоины в металлической мостовой, что кровь из простреленного плеча оставляет за ним тёмную дорожку на ржавом металле. Кен едва был в сознании, мир плыл перед глазами красными и чёрными пятнами, и только боль удерживала его на краю забытья – острая, пульсирующая, напоминающая с каждым ударом сердца о том, что он ещё жив. Люди смотрели из своих модулей – Кен видел их лица за мутными стёклами окон, бледные пятна в тусклом свете ночников. Никто не выходил. Никто не кричал. Никто не пытался помочь. Так было заведено на Дельте-7: когда приходят люди в чёрной броне, ты запираешь дверь и молишься, чтобы они прошли мимо. Кен не винил их. Он бы сделал то же самое.

Шестая Терраса встретила их тишиной и мёртвым светом фонарей. Модуль сто сорок семь стоял в ряду таких же металлических коробок – маленький, обшарпанный, с заплаткой на крыше и тусклым окном, за которым горел свет. Мать не спала. Она ждала его, как ждала каждую ночь, с тех пор как он начал работать в доке, с тех пор как остался единственным мужчиной в её жизни. Гвардейцы остановились у двери, и Кена бросили на землю – он упал на здоровое плечо, застонав от боли, и остался лежать, глядя на знакомую дверь снизу вверх. Сколько раз он открывал эту дверь? Тысячи. И теперь она казалась такой далёкой, такой недосягаемой, будто принадлежала другой жизни.

Офицер подошёл к двери и поправил мундир – машинальным, почти изящным жестом человека, привыкшего следить за своим внешним видом. Потом поднял руку и постучал – не забарабанил, не заколотил, а именно постучал, вежливо и размеренно, как гость, пришедший с визитом.

– Госпожа Маррик, – его голос был мягким, почти тёплым. – Прошу прощения за столь поздний визит. Имперская служба безопасности. Не могли бы вы открыть дверь?

Тишина. Потом – шаги внутри, тяжёлые и неуверенные. Щёлкнул замок, и дверь приоткрылась. В щели появилось лицо Элис – бледное, испуганное, постаревшее за эту ночь на десять лет. Она смотрела на офицера, на гвардейцев за его спиной, и в её глазах Кен видел тот самый страх, который помнил с детства. Страх, который она прятала все эти годы, но который никогда не уходил до конца.

– Благодарю, – офицер улыбнулся и кивнул своим людям.

В следующую секунду гвардейцы ворвались внутрь, оттолкнув Элис так, что она ударилась спиной о стену. Кен услышал её вскрик, потом грохот падающей мебели, звон разбитой посуды. Двое солдат подхватили его под руки и втащили в модуль, бросив на пол у порога. Он лежал на спине, глядя в знакомый потолок с трещиной в форме молнии, и слышал, как его дом умирает – как переворачивают шкафы, как вспарывают матрас, как срывают панели со стен.

– Кен! – голос матери прорезал шум, и вдруг она была рядом, на коленях, её руки касались его лица, его плеча, её слёзы падали ему на щёки. – Кен, сынок, что они с тобой сделали? Господи, что они сделали?

Она увидела кровь – тёмное пятно, расползающееся по его куртке – и её лицо исказилось от ужаса. Кен хотел сказать что-то, успокоить её, но из горла вырвался только хрип. Он всё ещё был без респиратора, и отравленный воздух, просочившийся в модуль через открытую дверь, разъедал его лёгкие изнутри. Элис поняла это раньше, чем он успел закашляться. Одним движением она сорвала с себя маску – старую, потёртую, ту самую, в которой ходила на работу каждый день – и надела её на сына, затянув ремни дрожащими пальцами.

– Дыши, – прошептала она. – Дыши, сынок. Я здесь. Я с тобой.

Воздух в маске был спёртым, пахнущим матерью – её потом, её страхом, её любовью. Кен сделал вдох, потом ещё один, и мир немного прояснился, красные пятна перед глазами отступили. Он смотрел на мать, на её лицо без маски, на то, как она дышит отравленным воздухом, чтобы он мог дышать чистым, и чувствовал, как что-то ломается у него внутри – что-то важное, что-то, что он не сможет починить никогда.

Гвардейцы перевернули модуль вверх дном. Они вспороли подушки, разбили посуду, вытащили все вещи из шкафов и свалили на пол. Они простучали стены в поисках тайников, оторвали крышку технического шкафа и проверили каждый провод, каждую трубу. Новый фильтр, который Кен установил всего несколько часов назад, валялся на полу, вырванный из гнезда. Книга матери – «История Великого Расселения», единственный осколок прошлой жизни – лежала рядом, с оторванной обложкой и разорванными страницами. Офицер стоял в дверях, скрестив руки на груди, и наблюдал за обыском с выражением лёгкой скуки на холёном лице.

Прошло десять минут. Пятнадцать. Двадцать. Гвардейцы обыскали каждый угол, каждую щель, каждый квадратный сантиметр крохотного модуля. И нашли – ничего.