Похищение во благо
Всё, что мне оставалось – это до хруста в суставах сжимать палку и пытаться не насадиться на его остриё. Хотелось закричать от бессилия, слезы обжигали глаза, но разве я могла позволить себе слабость перед врагом? Руки мелко дрожали, жалкая деревяшка будто налилась свинцом, вытягивая последние силы. Ноги стали ватными, я почти перестала чувствовать землю под собой, а воздух в легких превратился в жидкое пламя. Настало время для последней попытки. Мой единственный, безумный и отчаянный шанс.
Я пошла на отчаянный риск, сделав резкий ложный выпад влево. Он купился, зеркально смещаясь для блока. В ту же секунду я рванулась вправо, надеясь проскользнуть мимо, но страж оказался дьявольски быстр – он буквально преследовал меня по пятам, предугадывая каждое сокращение мышц. Тогда, в безумном порыве, я бросилась прямо на него, окончательно наплевав на защиту.
Холодная сталь вошла в плечо. Боль полыхнула ослепительно-белой вспышкой, на мгновение выжигая зрение и мысли. Но я не затормозила. Сцепив зубы до хруста, я подалась всем телом вперед и со всей оставшейся силой ткнула его своим деревянным обрубком в грудь. Есть! Касание! Пусть едва ощутимое, пусть купленное ценой собственной крови, но я сделала это. Я достала его.
В ту же секунду силы окончательно оставили меня, словно из разбитого кувшина вытекла последняя вода. Я повалилась на холодные плиты, судорожно прижимая ладонь к раненому плечу. Отчаянная попытка сдержать рыдания оказалась тщетной – всхлипы рвались наружу вместе с горячим дыханием. Липкая, теплая кровь густо стекала по руке, пачкая и без того жалкое платье. Несмотря на то, что дар уже пробудился и рана начала стремительно затягиваться под кожей, фантомная, жгучая боль продолжала терзать тело, напоминая о близости смерти.
– Ты что, совсем чокнутая?! – раздался над головой хриплый, почти испуганный возглас.
Он опустился на корточки прямо напротив меня, заслоняя собой бледный лунный свет. Его лицо тонуло в густой тени, но я кожей чувствовала исходящий от него жар гнева и растерянности.
– Эй! Я с тобой разговариваю! Смотри на меня! – снова рявкнул он, но в этом крике уже не было прежнего льда.
Мне было невыносимо, до тошноты стыдно поднимать на него взгляд. Слезы – это слабость. Слезы всегда раздражали моих хозяев, слезы неизбежно влекли за собой ещё более суровое, извращённое наказание. Но он не позволил мне спрятаться за мокрой завесой спутанных волос. Его ладони – удивительно тёплые и сильные – обхватили моё лицо, властно, но при этом странно осторожно заставляя посмотреть ему прямо в глаза.
– Я… я тебя задела, – прошептала я, захлёбываясь судорожным вдохом и тщетно пытаясь унять дрожь в голосе. – У нас был уговор. Ты не имеешь права выдать меня. Ты должен молчать.
Парень долго смотрел на меня, не шевелясь, словно видел впервые. В его зрачках промелькнуло нечто необъяснимое – не то горькая жалость, не то невольное, запоздалое уважение. Наконец он коротко хмыкнул и резко отстранился, разрывая ту пугающую близость, что внезапно возникла между нами в круге лунного света.
– Сумасшедшая, – проворчал он, поднимаясь во весь рост и пряча меч в ножны. Металл отозвался коротким, согласным звоном. – Завтра. В это же время. Жду тебя здесь. Попробуешь не прийти – сам найду.
Он развернулся и зашагал прочь, ни разу не оглянувшись. Его высокая, статная фигура быстро растворилась в вязкой ночной дымке, оставив меня одну среди призрачных теней и тающей боли.
Весь следующий день я провела словно в затяжной, изнуряющей лихорадке. Страх возвращаться к старому особняку сковывал движения, заставляя колени дрожать при каждой мысли о ночи. Воображение, отравленное годами унижений, рисовало однообразно жуткие картины: как рыцарь приводит стражу, как меня, скованную, волокут на расправу к герцогу, и как небо навсегда закрывается для меня тяжёлой ржавой решёткой подземелья.
Но моё отчаянное любопытство и жажда обрести хоть какой-то смысл в этом пустом существовании всегда оказывались сильнее первобытного ужаса. Терять мне было нечего.
Дождавшись, когда в поместье воцарится мертвая, звенящая тишина, я вновь выскользнула в окно. Ноги сами, вопреки воле разума, несли меня по знакомой тропе к заброшенным руинам.
Он уже был там. Одинокий, неподвижный силуэт на полуразрушенной скамье, окутанный сизой ночной прохладой и дымом догорающих сумерек.
– А я уж решил, что ты струсила, – лениво бросил он, вскидывая на меня внимательный взгляд.
В его голосе больше не слышалось вчерашней обжигающей ярости, остался лишь тонкий налет высокомерия.
– Лови, крыска!
Он небрежным, но точным движением швырнул мне предмет, который до этого крутил в руках. Я едва успела выставить ладони, подхватывая подарок: это был новый тренировочный меч, вытесанный из крепкого ясеня – куда более ладный, сбалансированный и надежный, чем мой вчерашний жалкий обломок.
– Ты мне по-прежнему не нравишься, маленькая выскочка, – продолжил он, неспешно поднимаясь и расправляя плечи. – Но, возможно, из твоей упрямой головы действительно выйдет хоть какой-то толк. Если, конечно, ты не расшибешь её раньше времени.
– Ты… ты правда не выдашь меня герцогу? – тихо, почти одними губами спросила я. Мои пальцы до белизны в костяшках сжали шероховатую рукоять, пахнущую свежей древесиной и смолой.
Он коротко ухмыльнулся, и в призрачном лунном свете эта ухмылка впервые показалась мне почти человечной, лишенной яда.
– Если не будешь действовать мне на нервы и начнешь вкалывать по-настоящему – не выдам. Моё слово крепче любой имперской стали.
Я молча кивнула, принимая этот странный, опасный уговор. В ту ночь в моей груди впервые за долгие годы затеплилось что-то живое. У меня наконец появилось нечто, ради чего стоило дожить до следующего заката.
***
Тогда, в ту призрачную лунную ночь, я ещё не могла знать, что этот резкий, колючий юноша станет единственным человеком в мире, готовым подставить мне плечо. Единственным, кто не раздавит, а защитит.
Дни складывались в недели, недели – в месяцы изнурительных, порой на грани человеческих сил тренировок. Часы, проведенные вместе среди крошащихся камней старого плаца, слой за слоем снимали с Джимми его напускную броню. За колючим сарказмом и показным безразличием обнаружилось преданное и удивительно чуткое сердце. Он больше не насмехался. Напротив, он не раз просил прощения за резкие слова, сорвавшиеся с языка в запале, и за багровые отметины, которые неизбежно оставлял на моей коже его тренировочный клинок. Позже, когда лёд между нами окончательно растаял и я решилась доверить ему свою главную тайну наша связь стала неразрывной.
Джим продолжал служить моей сестре, виртуозно исполняя роль её верного пса, но на деле он превратился в моего идеального шпиона. Его положение при Вивьен открывало доступ к самым потаённым уголкам жизни Ванстенов. Он приносил мне новости, которые мне знать не полагалось, и предупреждал о бурях, зреющих за закрытыми дверями господских кабинетов.
Адреналин, бурливший в жилах после ночного спарринга, начал медленно остывать, и под тонкую ткань рубахи мгновенно пробрался пронизывающий предутренний холод. Я подняла усталый взгляд к небу: там, на самом краю горизонта, уже начала разливаться бледная, болезненная полоса рассвета.
Время вышло. Пора возвращаться в клетку.
Я коротко кивнула Джиму на прощание и первой скользнула в спасительные тени вековых деревьев. Всё шло по давно отработанному, почти сакральному ритуалу: заброшенный сад, сонная конюшня, шершавая черепица крыши. И, наконец, узкое окно, ведущее на мой чердак.
И вот я снова здесь, в тесной каморке, насквозь пропитанной запахом пыли и одиночества. У меня оставалось всего пара часов тревожного сна, прежде чем навалится новый день – бесконечная череда стирки, чада кухонных плит и унизительных поручений. Обязанностей, которые я была вынуждена безропотно нести ради своей «семьи» и их высокородных гостей.
Глава 3. Товар высшего сорта.
***
Я стояла на кухне, механически, удар за ударом, шинкуя овощи, когда тяжёлые, влажные ладони бесцеремонно легли мне на плечи. Позвоночник мгновенно прошила ледяная судорога, а к горлу подступил тошнотворный ком. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы узнать, кто затаился за спиной.
Люциан. Мой старший «брат». Порочное, гнилое создание, чьё присутствие отравляло сам воздух.
– Моя дорогая сестрёнка уже с самого утра на ногах, – его голос, липкий и маслянистый, скользнул в самое ухо, обдавая меня зловонным, несвежим дыханием. – Какая прилежная, послушная девочка…
Омерзение парализовало волю, превращая кровь в густой, застывший свинец. Его рука медленно, с оскорбительным хозяйским спокойствием поползла выше, сминая ткань платья и впиваясь пальцами в мою кожу. Я до боли вцепилась в кухонный нож, сжав рукоять так сильно, что костяшки пальцев побелели. В голове, словно набат, билась одна-единственная, исступленная мысль: «Развернуться. Всадить сталь в его горло. Прямо сейчас».
– Давненько ты не заходила ко мне в гости, – продолжал он, и я почувствовала, как его вторая рука, грубая и бесстыдная, начала медленно задирать подол моего платья, скользя по бедру. – После ужина жду тебя в своих покоях. И не вздумай опоздать, Элиара. Ты ведь прекрасно помнишь, что я делаю с непослушными девчонками.
Когда он, наконец, убрался, одарив меня напоследок сальным взглядом, я бессильно осела на табурет. Воздуха внезапно стало катастрофически мало, я хватала его ртом, словно выброшенная на берег рыба. Ладони неудержимо дрожали. Мир вокруг окончательно выцвел, став серым и вязким, будто я заживо провалилась в зловонную топь.
Люциан… Ничтожество. Женатый человек, отец ребенка. Его похотливый взор впервые хищно замер на мне, когда мне исполнилось пятнадцать. Когда детская угловатость начала таять, а тело против моей воли стало женственным и манящим. С того проклятого момента я перестала быть для него просто объектом для издевательств и затрещин. Я превратилась в безгласную игрушку для него и Себастьяна.
Я ни разу не переступила порог их спален. Вместо себя я отправляла в их логово клонов – покорных, лишенных голоса фантомов. Но магия была коварна: я знала, я чувствовала, что они вытворяли с моими двойниками. Каждое утро, развеивая плетение, я ощущала на своем теле фантомную грязь и отголоски боли, которые пережили мои тени. Это знание отравляло душу медленным, неотвратимым ядом, выжигая во мне всё человеческое.
Родители… Отец наверняка был в курсе. И мачеха тоже. Они просто брезгливо закрывали глаза, позволяя своим драгоценным сыновьям забавляться с «позорным бастардом». Прихоти наследников были для них священным законом, даже если эти прихоти переходили все границы человечности. Главное, чтобы семейная гниль не покидала пределы высоких стен поместья.
– Ничего… – шептала я себе под нос, не отрывая взгляда от собственных мелко дрожащих рук. – Потерпи. Остался всего месяц.
Один месяц – и я растворюсь в дорожной пыли, исчезну, словно предутренний туман. План был выверен до мелочей: я поступлю в академию, скрыв истинную суть под личиной юноши. Я просчитала каждый шаг, вплоть до собственной «гибели». В день моего побега они найдут на пепелище лишь обгоревшее тело моего двойника. К тому моменту, как пепел остынет, я буду уже далеко. И тогда, наконец, я сброшу с плеч это проклятое бремя рода Ванстенов. Навсегда.
– Мерзкий ублюдок, – раздалось за моей спиной ядовитое, надтреснутое шипение.
Джим. Его голос буквально вибрировал от сдерживаемой, клокочущей ярости.
– Как же мне хочется всадить клинок прямо ему в глотку… а после и руки отрубить, для верности. Чтобы больше никогда, ни единым пальцем не смел…
– Не тебе одному, поверь, – тихо отозвалась я, так и не обернувшись. Мои пальцы всё ещё предательски подрагивали, храня память о мерзком прикосновении Люциана.
– Элиара… – брюнет сделал резкий шаг ко мне, и его тон из яростного внезапно стал умоляющим, почти сорванным. – Скажи только слово. Одно-единственное слово, и я всё закончу. Прямо здесь. Прямо сейчас.
– Не горячись, – я наконец заставила себя повернуться к нему лицом, пытаясь вернуть себе маску спокойствия.
Джим стоял совсем близко. В пыльных лучах утреннего света, пробивавшегося сквозь узкое кухонное окно, я видела каждую золотистую искорку в его потемневших изумрудных глазах. В них плескалось живое, пугающее своей искренностью тепло. В какой именно момент этот колючий и грубый парень начал смотреть на меня так? Изменилось ли всё, когда он узнал горькую правду о моем происхождении? Или это была лишь бесконечная, удушающая жалость, которую я ненавидела больше всего на свете?
– Я хочу свести счеты с этой семейкой самостоятельно, – отрезала я, безжалостно гася в себе минутную слабость.
– Но я больше не в силах на это смотреть! – Джим с силой сжал кулаки, так что вены на его предплечьях вздулись тугими канатами. – На их сальные, раздевающие взгляды, на их пропитанные гнилью слова… на то, как они смеют осквернять тебя своими руками. Это грязно, Эли. Ты не заслужила такой участи.
– Ох! – я не удержалась от слабой, надломленной усмешки, отчаянно пытаясь разрядить гнетущую обстановку. – А не ты ли сам, мой доблестный рыцарь, когда-то брезгливо звал меня «крысой»? И, помнится, без малейших колебаний пытался проткнуть тренировочным мечом?
На этот раз я рассмеялась по-настоящему, искренне, наблюдая за тем, как густой, пунцовый румянец в мгновение ока залил его щеки.
– Эли! Это было десять лет назад! – возмущенно воскликнул он, неловко взъерошив волосы на затылке и отводя взгляд.
Я продолжала тихо смеяться, всем сердцем наслаждаясь его обезоруживающим замешательством. Сколько бы зим ни миновало, видеть, как суровый, закаленный в боях воин Джим краснеет, словно пойманный на проказе мальчишка – моё маленькое, глубоко запрятанное и запретное счастье. Эти мгновения напоминали мне, что под слоем пепла и боли я всё ещё жива, всё ещё способна чувствовать что-то, кроме страха.
– Джими-и-и! – внезапно из коридора долетел пронзительный, капризный визг Вивьен. Этот звук разрезал нашу хрупкую тишину, словно ржавая бритва, мгновенно разрушая магию момента.
– Ой-ёй, – я насмешливо вскинула брови, возвращая на лицо привычную маску ироничного безразличия. – Кажется, высокородная госпожа потеряла своего самого преданного пса. Живее, а то она поднимет на уши всё поместье.
Всё ещё невольно улыбаясь краем губ, я сунула ему в руки тяжёлую фарфоровую тарелку с аккуратно нарезанными ломтиками сочных фруктов и слегка подтолкнула к выходу. Джиму следовало исчезнуть немедленно: моя «дорогая» сестрица не должна была даже на йоту заподозрить, что её личный телохранитель и гордость академии задерживается на душной кухне ради общения с «ничтожной» прислугой.
Он бросил на меня последний, исполненный невысказанной нежности взгляд, и стремительно вышел, вновь превращаясь в бесстрастного рыцаря, едва переступил порог.
***
Я закончила расставлять приборы, стараясь не звенеть фамильным серебром, и уже собиралась тенью ускользнуть обратно в кухонный чад, когда за спиной раздался ледяной, лишенный малейших признаков жизни голос герцога:
– Элиара. Завтра на рассвете явишься в мой кабинет.
Я замерла на полушаге, так и не коснувшись дверной ручки. Сердце болезненно сжалось, пропущенный удар отозвался глухим эхом в ушах. Личный вызов в «святая святых» Альберика Ванстена никогда не сулил ничего, кроме боли или унижения. Что уготовано мне на этот раз? Очередной тайный «пациент», чьи грязные золотые монеты пополнят казну рода? Очередная кара за провинность, которую они сами же и выдумали в пьяном угаре? Или нечто куда более зловещее, способное окончательно сломать мой хрупкий мир?
Не смея поднять глаз, я лишь покорно склонила голову в безмолвном поклоне и вышла прочь.
Весь оставшийся день протек в вязком, туманном оцепенении. Я по инерции, словно заведенная кукла, выполняла привычную работу в собственном проклятом доме: бесконечная стирка, от которой ноющими узлами завязывались суставы, уборка залов и приготовление яств для тех, кто платил мне лишь ненавистью. Эта рутина стала моим единственным спасением – она работала как заслон, не позволяя мыслям сорваться в бездну завтрашнего дня.
Когда на поместье опустились сизые сумерки, наступил самый невыносимый момент. Собрав волю в кулак, я соткала из магического марева своего двойника. Я смотрела в пустые глаза клона, прежде чем отправить его в покои Люциана – на растерзание его мерзким, извращённым прихотям. Ощущение липкой фантомной грязи уже начало просачиваться в моё сознание, отравляя рассудок, но я с ожесточением захлопнула эту дверь внутри себя.
Сама же я – тихая, почти бесплотная и невидимая для стражи – выскользнула за массивные ворота. Ночной воздух, пахнущий озоном, сырой землей и пьянящей свободой, наконец наполнил мои легкие. Я почти бежала к заброшенному особняку, чьи руины в лунном свете казались белёсыми костями павшего древнего исполина. Там, среди безмолвных теней и обломков забытого прошлого, меня уже ждал единственный человек, рядом с которым я могла сбросить все маски и просто дышать. Джимми.
***
Ровно в назначенный час я переступила порог кабинета.
Внутри меня встретила мизансцена, от которой захотелось немедленно развернуться и уйти, с грохотом захлопнув за собой тяжёлую дубовую дверь. Изольда, как и всегда, выглядела безупречно: затянутая в дорогие шелка и ледяное высокомерие, она восседала в кресле, словно на троне. Рядом с ней устроилась Вивьен. Её хорошенькое личико сияло довольной, почти торжествующей улыбкой – так скалится жестокий ребёнок, точно знающий, что на этот раз высекут не его.
Чуть поодаль, сливаясь с тенями книжных шкафов, застыл Джими. Мой верный рыцарь выглядел непривычно, пугающе напряженным, словно натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. На мгновение я поймала его мимолетный взор. Джим едва заметно повел плечом – наш тайный знак, означавший: «Я сам в неведении».
Тяжело вздохнув, я опустилась в глубокое кожаное кресло, на которое коротким, равнодушным кивком указал отец. Каждая фибра души кричала о том, что сегодняшний разговор не сулит мне ничего, кроме катастрофы.
– Элиара, – начал герцог, медленно переплетая холёные пальцы в замок на массивном столе. – Скажи-ка мне, что тебе известно о нашем текущем финансовом положении?
– Насколько я могу судить, – ответила я ровным, лишенным эмоций голосом, не утруждая себя лицемерным почтением, – азартные игры ваших сыновей и безрассудные траты дочери уверенно ведут родовую казну к полному и окончательному опустошению.
В этой комнате за любое моё слово могло последовать наказание, так какой смысл тратить силы на кружево красивых фраз?
Изольда и Альберик обменялись коротким, красноречивым взглядом, в котором сквозила холодная, давно достигнутая договоренность.
– Болезней в округе стало меньше, а значит, и щедрых клиентов – тоже, – протянула мачеха с фальшивой, вызывающей тошноту тоской в голосе. – Ты больше не приносишь былой прибыли, Элиара. Единственная причина, по которой ты всё ещё топчешь землю этого поместья и дышишь его воздухом, – твоя сила. И ты прекрасно это осознаешь.
– Знаю, ваша светлость, – отозвалась я максимально сухо, глядя в пустоту перед собой. – К чему эти затянувшиеся прелюдии? Скажите прямо, зачем вы меня вызвали.
Я кожей чувствовала, как в комнате густеет тишина – тяжёлая, душная, пропитанная запахом старой бумаги, дорогого табака и чужой, концентрированной ненависти.
Герцог медленно откинулся на спинку кресла. Его губы растянулись в едва заметной, ядовитой усмешке, которая не предвещала ничего, кроме неминуемой беды.
– Наша казна не просто пуста – мы балансируем на самом краю бездны, – произнес он, и в его голосе явственно зазвенел холодный металл. – У нас остался лишь один-единственный выход, способный разом покрыть долги и сохранить былое влияние семьи. Брак.
Дальнейшие объяснения были излишни. Картина прояснилась окончательно и беспощадно – как для меня, так и для Джими. Я кожей почувствовала, как он застыл, не сводя с меня ошарашенного, полного боли взгляда. Это было слишком опасно, слишком заметно для внимательных глаз мачехи. Мне пришлось бросить на него резкий, предостерегающий взор, приказывая немедленно взять себя в руки и не выдать нашу тайну в порыве чувств.
– Насколько мне известно, предложения о замужестве поступают к леди Вивьен с завидной регулярностью, – я слегка склонила голову набок, позволяя губам растянуться в едва уловимой, ядовитой усмешке. – Но, разумеется, вы ни за что не пожелаете отдать своё «сокровище» какому-нибудь дряхлому лорду с трясущимися руками и сомнительными пристрастиями. А значит… под венец вместо неё отправится семейная тень?
В глазах герцога вспыхнуло яростное, неконтролируемое пламя.
– Следи за своим поганым языком, девчонка! – рявкнул он, и в его голосе лязгнула сталь. – Для ничтожества вроде тебя, подобный союз станет величайшей, незаслуженной честью! Ты хоть раз в жизни принесешь реальную, ощутимую пользу этой семье!
Как забавно… Только благодаря моей силе и моим проклятым, вечно уставшим рукам их благородный род до сих пор не пустили по миру с сумой. И истинным ничтожеством в этой душной комнате была точно не я.
– Полагаю, мой будущий супруг ни в коем случае не должен догадываться о моём даре? – уточнила я ледяным, режущим тоном. – А значит, мне придётся с завидным постоянством возвращаться в «родное гнездо» ради продолжения сеансов исцеления для ваших нужд?
– Ты должна захлёбываться благодарностью уже за то, что тебе вообще позволят переступать порог этого дома! – процедил герцог сквозь плотно сжатые зубы, едва сдерживая желание ударить.
– О, ваша светлость… – я театрально-почтительно склонила голову, чувствуя, как внутри закипает тёмная, холодная ненависть. – Я буду несказанно, до дрожи в коленях счастлива вновь и вновь возвращаться в эти благословенные, пропитанные любовью стены.
Мои слова жалили их спесь, словно рой разъяренных ос. Я с упоением видела, как Изольда гневно поджала тонкие губы, а Альберик побелел от бессильной ярости, понимая, что за маской моей покорности скрывается откровенная насмешка.
– Уверена, кандидатура почтенного жениха и дата торжества уже утверждены без моего участия? – мой голос прозвучал вызывающе ровно, дробясь о тяжёлые своды кабинета. – В таком случае… могу ли я быть свободна, ваша светлость?
Герцог не просто разозлился – он взорвался, словно бочка с порохом, в которую подбросили факел.
– Мерзкая, неблагодарная дрянь! – взревел он, резко вскакивая с места так, что тяжёлое кресло скрежетнуло по паркету.
В его руке мгновенно оказалась тонкая гибкая указка – излюбленный инструмент для «воспитания» строптивого бастарда. Свист рассекаемого воздуха, сухой и хищный, полоснул по тишине. Первый удар обжег мои руки, вскинутые в инстинктивном жесте защиты. Резкая, ослепляющая боль вгрызлась в кожу. Ещё взмах – и предплечья вспыхнули нестерпимым, живым огнем. Третий удар, самый сокрушительный и унизительный, пришелся наотмашь по лицу. Голову мотнуло в сторону, в ушах зазвенело, а по щеке поползла пульсирующая, жгучая дорожка, быстро наливающееся багрянцем.
Я не издала ни звука. Ни единого стона или всхлипа не сорвалось с моих плотно сжатых губ. Я лишь медленно выпрямилась и посмотрела ему прямо в глаза – холодно, прямо, с той самой непокорностью, которая бесила его больше всего на свете.
– Убирайся с моих глаз, ничтожество! Вон! – его лицо исказилось в гримасе брезгливого бешенства, капля слюны вылетела из уголка рта.
Я склонилась в безупречном, изысканно-холодном поклоне, который выглядел как самая изощрённая издёвка.
– Как прикажете, ваша светлость.
Выйдя в пустой, гулкий коридор, я лишь на мгновение замерла. Торопливо, почти брезгливо стерла сочившуюся кровь рукавом платья, чувствуя, как её солоноватый, металлический привкус заливает губы. Щека горела, словно к ней приложили раскалённое клеймо, но я шла вперед, чеканя каждый шаг по мрамору. Я не оглядывалась и не позволяла плечам дрогнуть ни на дюйм.
Впереди меня ждал мой обычный, серый день. И никто в этом проклятом доме не должен был увидеть, что за маской льда скрывается буря, готовая сорваться с цепи.
***
Полночь вновь застала нас на заброшенном плацу у подножия разрушенного особняка. Луна едва пробивалась сквозь плотные заслоны туч, лишь изредка проливая серебристый, призрачный свет на пустынный двор и превращая обломки стен в причудливые, пугающие тени.
Джимми сидел на трухлявой, пахнущей прелью скамье, низко опустив голову. Его пальцы побелели – так неистово он сжимал рукояти обоих мечей, словно искал в холодном металле последнюю точку опоры в рушащемся мире. Глухая, неподъемная ярость клубилась вокруг него почти осязаемым туманом. Я видела, как ходят желваки на его застывшем лице, и знала: сейчас его терзают демоны, против которых бессильна любая сталь.