Клон. Арена
Перспективы превращения в дебила и проститутку в одном лице меня не радовали, и я заткнулся. Собственное бессилие печалило гораздо больше, чем неизвестность. Ван владел Силой и был для меня смертельно опасным противником даже без левой руки. Моя Сфера Души по-прежнему спала мертвым сном, и единственным моим оружием были кулаки — жалкий арсенал в мире, где противники могли ломать камни силой мысли.
Весь день я мучался от головной боли, и тошноты. Немного полегчало лишь к вечеру, и то лишь потому, что я был джампером. На Земле после такого удара по голове я провалялся бы в постели с сотрясением мозга не меньше недели.
Фургон ехал сквозь ночь, торговцы дремали в седлах и мерно раскачивались взад и вперед при каждом шаге рогатых, покрытых густой шерстью бафов. Эти громоздкие существа, похожие на помесь земного быка с буйволом, были флегматичны и неторопливы, но невероятно выносливы. Они тащили фургон, не останавливаясь, часами, и единственное, что выдавало их усталость — тяжелое, хриплое дыхание и пар, поднимающийся от потных загривков в прохладном ночном воздухе.
Лесная дорога петляла между деревьями-исполинами, то поднимаясь на пологие холмы, то ныряя в темные сырые распадки, где журчали невидимые ручьи и стоял густой запах прелой листвы. Время от времени из зарослей доносились крики ночных животных, которые заставляли бафов нервничать и ускорять шаг.
Самым разумным было отбросить бесплодные размышления, уснуть и терпеливо ждать удобного случая, который поможет выбраться из плена. Если таковой представится, конечно.
В части везения мне было далеко до героев романов и кинофильмов, являющихся реинкарнациями Мэри Сью. Те всегда умудрялись найти выход из безнадежной ситуации благодаря невероятному стечению обстоятельств, неожиданно появившимся союзникам или внезапно пробудившимся способностям. Мне же судьба подбрасывала одно испытание за другим, и каждый раз, когда я думал, что хуже быть не может, Волд доказывал обратное.
Мои размышления прервала проснувшаяся Риз.
— Алекс, ты еще не жалеешь, что прошел Вторые Врата? — тихо спросила она, и я вздрогнул от звука ее голоса.
— Я думал, ты спишь…
— Спала, но проснулась именно с этой мыслью, — Риз села на пол, облокотилась спиной на прутья клетки и закрыла глаза. — Я почему-то верила, что в Срединных землях нас ожидает гораздо лучшая жизнь!
— Ты хотя бы верила, а я не знаю о жизни здесь вообще ничего…
Я немного слукавил, сказав это, и поступил так намеренно. Волд научил меня осторожности, и я рассказал девчонке, что прожил год в пустынном оазисе, а затем решил попытать счастья в Срединных землях. Правда была слишком опасной, чтобы делиться ею с кем-то, даже с такой же отчаявшейся пленницей, как я.
— Мне страшно, Алекс, — тихо прошептала Риз. — Я боюсь потерять рассудок, если стану бессловесной куклой для постельных утех…
— Не плачь, мы еще повоюем, — тихо сказал я, сел рядом с девушкой и обнял ее за хрупкие плечи. — Пока мы живы, а значит — еще не все потеряно!
— Я обошла в песках Волда почти всю Внешнюю стену, — заговорила Риз, и ее голос окреп, словно воспоминания давали ей силу. — Могла бы остаться с торговцами или осесть в одном из городков, но решила, что спокойная жизнь не для меня, — она горько усмехнулась. — Теперь покой мне только снится…
— Караванщики — лихие ребята, сражаться тебя они обучили?
— Его звали Дин, — сказала Риз после длинной паузы. — Он научил меня всему. Выживать в пустыне. Держать меч и метать нож. Читать звериные следы и находить воду по запаху ветра. Он был таким же синеглазым, как ты…
Она замолчала и всхлипнула.
— Вы расстались?
— Нет, он погиб в бою с хулдом, — девушка вытерла слезы тыльной стороной ладони и положила голову мне на плечо. — И я ушла из каравана. Не смогла больше жить среди всего того, что каждый день напоминало о нем…
Я ничего не ответил, потому что вспомнил о пустынном поселке, который был уничтожен из-за меня. Мне очень хотелось рассказать Риз о своих погибших друзьях, об Анне и своих чувствах к ней, разделить с кем-то этот груз, который становился тяжелее с каждым днем. Но я уже решил, что прежнего Алекса больше не существует, как и его реальной истории.
— Не плачь, Риз, — выдавил я и слова прозвучали фальшиво даже для меня самого. — Волд — говенный мир, но это не повод превращать свою жизнь в такое же дерьмо…
Я не успел договорить, потому что вечернюю тишину огласил громкий рев, и на клетку запрыгнул какой-то зверь размером с земного тигра. Он обрушился на крышу фургона сверху, с ветки дерева, нависавшей над дорогой. Деревянная платформа прогнулась, а несколько прутьев клетки прогнулись с громким хрустом.
Фургон содрогнулся от его тяжести, бафы завыли тромбонами и, задрав рога, понесли по дороге. Зверь рычал, цепляясь когтями за прутья, бафы ревели, а проснувшиеся аборигены истошно вопили и жались друг к другу, собравшись в центре клетки, куда не могли достать когти или зубы хищника. Повозку бросало из стороны в сторону, как лодку в шторм, и я едва успел ухватиться за ближайший брус, чертыхаясь от вновь нахлынувшей головной боли.
Зверь напоминал огромного хорька или ласку. Его тело было приземистым и гибким, покрытым жесткой шерстью, переливающейся в свете звезд оттенками темного серебра и стали. Длиной он был метра три, если не считать хвост, и весил, наверное, как небольшая лошадь. Мускулы перекатывались под шкурой тугими канатами, придавая каждому движению пружинистую, текучую мощь. Шея была украшена встопорщенными острыми иглами, а лапы — длинными, словно серпы когтями.
Зверь дважды ударил себя по бокам длинным тонким хвостом, и я увидел, что хвост тоже был усеян рядами коротких, но острых игл, торчащих под разными углами. При каждом ударе иглы высекали из шерсти снопы искр, как кресало — из кремня. Он зарычал — низко, утробно, с вибрацией, которая ощущалась не столько слухом, сколько всем телом — и шагнул вперед, по направлению к бафам.
К зверю метнулись три призрачные фигуры. Хозяева фургона уже проснулись и оказались на крыше так быстро, словно не спали, а ждали нападения. Над головой загремели их тяжелые сапоги, и сверкнули лезвия обнаженных мечей — три серебристые полосы, отразившие свет звезд.
Бафы ревели от ужаса и мчались вслепую, не разбирая дороги. Фургон, раскачиваясь, несся по узкой лесной дороге, но бойцы уверенно приближались к огромному зверю и двигались так, будто крались не по прутьям ходящей ходуном клетки, а по ровной земле.
Внимание зверя переключилось на троицу атакующих. Хищник зарычал, встопорщил иглы по всей длине хвоста и махнул им, мгновенно развернувшись на одном месте. Движение было невероятно быстрым для такой массивной туши — хвост метнулся параллельно крыше повозки, со свистом рассекая воздух.
Работорговцы синхронно подпрыгнули, пропустив усаженный иглами хвост под ногами, а Ван взмахнул клинком. Я услышал услышал влажный хруст разрубаемой плоти, а затем по барабанным перепонкам ударил истошный визг зверя — оглушающий и пронзительный, от которого кровь стыла в жилах.
Раненый зверь пришел в бешенство. Он бросился на троицу, буквально размазавшись в воздухе, и проявился уже у переднего края клетки. Одного помощника вана зверь мгновенно перекусил пополам, а другого ударил могучей лапой, вдавив его тело в щели между деревянными брусьями.
Нас обдало горячими брызгами крови, Риз вздрогнула и вцепилась в мою руку. Ее лицо побелело, глаза расширились от ужаса, но она не издала ни звука. Аборигены завизжали, засуетились и бросились к задней части клетки, едва не сбив нас с ног.
Ван атаковал хищника. Он был джампером и двигался с нечеловеческой скоростью — его силуэт мелькнул в полутьме размытым пятном, и через мгновение он уже был за спиной зверя. Воин отрубил покрытый иглами хвост одним ударом, от которого содрогнулась вся крыша фургона. Затем вставил клинок между прутьями боковой стенки клетки, прыгнул с ее поверхности и повис на боку клетки, раскачиваясь в такт движению повозки.
Монстр завизжал как недорезанная свинья и закружился волчком. Широкая лапа ударила по клетке в то место, где только что висел Ван. Прутья треснули и разлетелись в щепки — зверь пробил брешь размером с небольшое окно одним мощным ударом. Ван переместился ниже, и я увидел его спокойное лицо прямо перед собой, по ту сторону прутьев, на расстоянии вытянутой руки.
На устах джампера возникла безумная улыбка. Улыбка человека, который по-настоящему любит бой. Который чувствует себя живым только тогда, когда смерть дышит ему в лицо. Его зеленые глаза горели тем же огнем, что и глаза хищника, и в этот момент было трудно сказать, кто из них был большим зверем. Ван подмигнул мне и, оттолкнувшись от прутьев, взвился в воздух.
Зверь отреагировал на маневр Вана, как кот на летающую над ним муху. Он зарычал, встал на задние лапы и яростно засучил передними, выпустив длинные острые когти. Когти зверя прошли в считанных сантиметрах от груди Вана.
Он приземлился на край клетки за колючей спиной зверя — точно, как акробат на трапецию, и с размаха рубанул зверя мечом, используя инерцию движения. Острая сталь со скрежетом вошла в защищенное игольчатой броней тело и перерубила позвоночник. Клинок прошел сквозь иглы, как раскаленный нож сквозь масло — Ван использовал Силу.
Пространство наполнил оглушающий предсмертный вой, и на нас полилась густая, пахнущая железом кровь. Через несколько секунд зверь умолк. Тишина наступила так резко, что заложило уши — словно кто-то выключил звук. Тяжелое мертвое тело завалилось набок и с глухим стуком рухнуло на землю позади повозки.
Ван в два прыжка пересек крышу клетки, запрыгнул на обезумевшего от страха вожака бафов и ухватил его за правый рог. Бык замотал головой, пытаясь скинуть незваного седока, но Ван держался крепко, как клещ, и через несколько секунд подчинил животное своей воле. Могучий зверь начал замедлять ход, фыркая и мотая рогатой головой, словно выражая несогласие, но подчиняясь.
Через пару минут фургон остановился. Тишина леса обрушилась на нас, как волна — густая, вязкая, прерываемая лишь тяжелым дыханием бафов и тихим стоном одного из аборигенов, которому осколком прута поранило ногу.
Бафы успокоились, фургон медленно покатил вперед, и все пленники вновь заняли свои места согласно купленным билетам. Аборигены — в центре, подальше от стенок, где их могли достать когти или зубы очередного хищника. А мы с Риз так и остались сидеть в задней части клетки.
Ван сидел в седле бафа-вожака и правил повозкой так, словно ничего не произошло. Его спина была прямой, плечи расправлены, а единственная рука уверенно лежала на поводьях. Он не обернулся ни разу — ни на тела мертвых подручных, лежащих на крыше клетки. Просто ехал вперед, в темноту, как ехал десятки раз до этого.
Повозка, скрипя колесами, продвигалась по лесной дороге, и о случившемся напоминало лишь бешеное сердцебиение и пот, обильно выступивший по всему телу. Я прижимал к себе дрожащую от страха девчонку и в очередной раз размышлял о собственной судьбе.
Сто семьдесят шестая реинкарнация всемогущего Императора — а точнее, его бессильный и никчемный клон, сидел в клетке вместе с аборигенами и был залит кровью с головы до ног. Ну, разве не ирония? Разве не насмешка вселенной над самой идеей избранности?
Сто семьдесят пять моих предшественников восседали на золотом троне, командовали армиями и повелевали Силой, способной сровнять горы с землей. А я — последний в этой длинной цепочке перерождений не мог зажечь даже свечу и ехал в рабство в провонявшей кровью клетке. Хорош преемник, нечего сказать.
И все же где-то глубоко внутри, за пеленой страха, усталости и отчаяния, тлела упрямая искра. Она не гасла — ни в подвале деревни, ни в пещерах, ни в школе, ни в этой проклятой клетке. Она шептала мне, что все это — не конец, а начало. Что каждое испытание делает меня сильнее. Что Сфера рано или поздно пробудится, и тогда…
Что тогда? Я не знал. Не знал, на что буду способен. Не знал, каким стану. Не знал, оправданы ли смерти жителей пустынного оазиса, погибших из-за меня. Не знал, смогу ли оправдать надежды слепого старика, рискнувшего ради меня всем. Но знал одно: я не сдамся. Не сейчас. Не здесь. Не в этой клетке.
Глава 3 - Невольничий рынок
Путь к столице провинции занял почти неделю. Первые два дня после нападения фера Ван гнал фургон без остановок, словно опасался, что зверь воскреснет и пустится вдогонку. Впрочем, едва ли его пугал мертвый хищник — скорее всего, он просто торопился наверстать время, потерянное из-за стычки. Бафы фыркали и тяжело дышали, но лямку тянули исправно.
Аборигены в передней части клетки сбились в тесную кучку и молчали. После ночного нападения они смотрели на нас с Риз с удвоенным страхом — видимо, решили, что именно мы каким-то образом навлекли на фургон смертоносного зверя. Может, они были правы. Феры, по словам Вана, обычно избегают людей. Но что-то снова привлекло хищника именно к нам, точнее, кто-то. С большой вероятностью это был я.
На третий день пути Ван остановил фургон у небольшого рынка, раскинувшегося на перекрестке нескольких дорог. Это было стихийно возникшее торжище — два десятка прилавков под кривыми навесами, да несколько телег, набитых товаром с сонными торговцами, восседающими поверх него.
Всех аборигенов Ван продал оптом старому работорговцу с белесыми бровями и внимательным взглядом знатока. Он ходил вдоль выстроившихся невольников, щупал мышцы, осматривал зубы — точь-в-точь как староста, который осматривал меня в деревне.
Аборигены стояли понуро, опустив головы, и лишь изредка переглядывались между собой. Бедолаг выставили на продажу прямо здесь, среди прилавков, заполненных мясом, овощами и нехитрым скарбом — поставили в ряд между бочонком соленой рыбы и грудой заросших плесенью тыкв. Рядом орали торговцы, сновали проезжие путешественники, и сладковатый запах подгнивших фруктов смешивался с кислым духом немытых тел.
Ван загрузил в освободившееся пространство фургона связки выделанных шкур лесных зверей. Они воняли мускусом, и казалось, что от едкого запаха сводит скулы щиплет глаза. В развалах этого ароматного богатства мы с Риз и коротали оставшийся путь.
Ван бросал нам еду как зверям — кидал через прутья куски вяленого мяса и толстые лепешки, жесткие как подошва. Иногда садился рядом с клеткой снаружи, опирался плечом о прутья и смотрел на нас с интересом исследователя, наблюдающего за диковинными животными в вольере. В такие минуты он почти всегда говорил, и говорил много.
Я не понимал, зачем он с нами разговаривает, но внимал каждому его слову. Рассказы о жизни в Волде и о порядках, царящих во Внутренних Землях, постепенно добавляли штрихи к картине, сложившейся в моей голове.
— Лес занимает почти все пространство между Внешней и Внутренней стенами, — рассказывал Ван, жуя кусок вяленого мяса и задумчиво глядя в зеленый сумрак. — В отличие от пустыни, воды здесь в избытке. Копни в любом месте на метр — ключ будет. Это тебе не Срединные земли с их сухими степями…
Я молча кивал и слушал. Лес таил не меньше опасностей, чем пустыня, с той лишь разницей, что смертоносные твари обитали здесь не под землей, а на ее поверхности. Ван периодически прерывал свои многословные монологи, поднимал указательный палец вверх и называл животное, чей крик, рык или безумный хохот доносился из-за деревьев.
— Слышите? — он замирал и прислушивался с видом знатока. — Это лурм. Безобидная тварь, если не подходить ближе, чем на десять шагов. А там визжит карат. Он опасен, у него яд в когтях…
В лесу обитало неисчислимое количество живности, и я не запоминал названий большинства животных, которых упоминал Ван в своих байках. Незнакомые слова лились из него нескончаемым потоком — тирт, санга, полосатый деруп, ночная тара — и мгновенно улетучивались из памяти, потому что ни одну упомянутую тварь я никогда в глаза не видел.
— Самая страшная тварь в этих лесах — фер, — сказал Ван и помрачнел. — Вы уже его видели. Тот, который напал на нас, был молодым. Взрослые крупнее. Встреча с матерым фером в лесу — это конец. Без вариантов.
— Так почему он на нас напал? — осторожно спросил я. — Ты же сам говоришь, что они обычно сторонятся людей?!
Ван прищурился. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на подозрение, которое он тут же спрятал за усмешкой.
— Молодые — они как вы, — буркнул он. — Дурные и бесстрашные. Я удивляюсь факту нападения, не более того. Феры живут очень скрытно. Людей они обычно обходят стороной. Этот, видно, был голодный и неопытный…
Наверняка дело снова было во мне. В моей Сфере — мертвой, молчащей, но при этом каким-то образом продолжающей будоражить окружающий мир. Как неисправный маяк, который не светит, но все равно что-то излучает — невидимое для людей, но прекрасно различимое для чутких хищников и артефактов древних. Я благоразумно держал свои мысли при себе.
Ван был опытным охотником, ушедшим с Имперской службы по выслуге лет. Не просто охотником — он был бойцом, который провел на этой службе, по его собственным словам, двадцать семь лет. Теперь он промышлял купечеством, перегонял скот из провинции в провинцию и время от времени брался за более прибыльный товар. Живой.
— Джамперы с непробудившейся Сферой попадаются не часто, — откровенничал он, помешивая прутиком угли маленького костерка, который разжигал на привалах. — Три или четыре раза в год. Иногда реже. Но такие встречи всегда выгодны — рынок в Картаже дает за вас хорошую цену. Вы — редкость. Уникальный товар. Понимаете, о чем я?
Многословные монологи Вана постепенно формировали в голове карту незнакомого мира. По сути, Волд находился в эпохе позднего феодализма, а распасться ему не давала имперская армия, сформированная из рядов джамперов.
Общество во Внутренних Землях делилось на три класса: джамперы, сквоты и рабы. Рабовладение для Волда было так же естественно, как демократия для Земли, и, судя по тому, что я видел, не вызывало ни у кого ни малейшего нравственного дискомфорта.
Ван подтвердил слова Риз о том, что джамперы с пробужденной Сферой не могут стать рабами ни при каких обстоятельствах. Это было нечто вроде конституционного права — незыблемого, не подлежащего обсуждению. А вот если Сфера не пробуждена, никаких запретов не существует.
— Вам, кстати, повезло, что я вас выкупил у стражников, — говорил Ван с видом благодетеля. — Имперские солдаты за джампера с непробужденной Сферой платят пятьдесят солнц. А потом забирают в столицу и заставляют тянуть лямку на службе четверть века, а то и больше. А у меня для вас есть предложение получше!
Скабрезно ухмыляясь, он не уставал повторять суть этого предложения, от которого мы не могли отказаться. По его словам, нас с Риз ждала в Картаже хорошая судьба — продажа в дорогой бордель. Не какой-нибудь портовый клоповник, а в заведение высшего класса для состоятельных клиентов. И рано или поздно найдутся покупатели, которые выкупят нас в единоличное пользование.
— Будете жить в тепле и есть досыта, — объяснял он с интонацией доброго дядюшки, просвещающего наивных племянников. — Хозяева таких мест за своим товаром следят. Кормят нормально, лечат если что. Это вам не служба в отдаленном гарнизоне на границе с сетлами. Можно неплохо устроиться, если быть послушными и понятливыми.
Громко смеясь, он показывал, как следует работать языком и двигаться, чтобы угодить будущим хозяевам и заслужить их милость. Риз при этих демонстрациях отворачивалась, а я смотрел на кривляния Вана и почему-то не чувствовал злости по отношению к этому подлецу. Он был продуктом системы — большой, равнодушной, бездушной машины, которая перемалывала всех, кто попадал в ее шестерни.
Я не собирался становиться Дон Кихотом Волда и бороться с ней. Каждый раз, слушая речи, льющиеся из глотки Вана, я представлял, как воткну в нее меч и плюну в залитую кровью рожу. Это было полезно, потому что удерживало злость в управляемых пределах и помогало не впасть в отчаяние.
Мы много общались с Риз. Дни в клетке тянулись медленно, и разговор был единственным способом отвлечься от мыслей о собственном будущем. Риз знала о жизни в Волде гораздо больше, чем я, потому что не сидела в стенах Школы и не пряталась от жары в подземных пещерах. Во Внутренних Землях ее воспоминания не имели никакой практической ценности, но слушать ее было интересно.
Каждый день на рассвете и на закате я садился на мерно раскачивающийся деревянный пол клетки и медитировал. Нырял в темноту за закрытыми веками и мысленно нащупывал то место, где находилась Сфера. Иногда мне казалось, что я чувствую ее, но только казалось. Все попытки пробудить ее были безуспешны. Сфера не отвечала. Концентрация Силы во Внутренних Землях была выше, чем в Срединных, но моя она все так же безмолвствовала.
На пятый день пути встречные повозки начали попадаться все чаще. Сначала редкие — по одной-две в час, потом плотнее. Утром шестого дня дорога наполнилась длинными обозами. Длинные колонны фургонов, груженных товаром, тянулись в обоих направлениях. Погонщики перекрикивались друг с другом, ругались и смеялись, бафы ревели, а охранники с безразличными лицами трусили рядом верхом на трексах.
Утром седьмого дня мы выехали из леса. Это произошло внезапно — фургон обогнул очередной поворот, и деревья расступились. Перед глазами раскинулись поля. Бескрайние, разлинованные изгородями, пышные зеленые пастбища, уходящие к горизонту, а вдали был виден город Картаж.
Запах появился раньше, чем мы подъехали вплотную. Вонь немытых тел, отбросов, нечистот, гниющей органики и запахов готовящейся пищи ударила в нос, хотя после недельного путешествия мы с Риз сами благоухали не лучше.
Городская стена была каменной, высотой в пять или шесть человеческих ростов. К стене жались тысячи лачуг и домишек. Они начинались от самой кромки пастбищ и тянулись к городским воротам плотными, кривыми рядами. Каждый строил, где мог, из того, что было под руками. Результат выглядел соответственно.
Справа от городских ворот раскинулась громада невольничьего рынка.
Ван остановил фургон на стоянке, заполненной самыми разными средствами передвижения на живой тяге. Трексы, бафы, какие-то существа с длинными шеями, которых я раньше не видел — все они стояли в несколько рядов под навесами, фыркали, ревели и равнодушно наблюдали за проезжающими мимо всадниками, телегами и фургонами.
Ван привязал бафов, достал из-под козел прочную веревку, открыл клетку и одной рукой связал наши с Риз запястья.
— Пошли, — сказал он и потянул веревку на себя. — Посмотрим, сколько за вас дадут сегодня.
Торжище было пугающе огромным. Рынком его называли скорее по привычке. Фактически у городской стены возникло самостоятельное поселение — живое, шумное и никогда не умолкающее.
Деревянные дорожки вдоль помостов с живым товаром растянулись на километры, превратив их в улицы. Открытые площадки обзавелись навесами и пристройками, превратившись в торговые лавки, а некоторые выглядели как приличные магазины — с вывесками, аккуратными порогами и стеклянными витринами.
Продавцы громко зазывали покупателей. Те кричали в ответ, торговались, смеялись и возмущались ценами. Свистели кнуты охранников. Стонали рабы. Вспыхивали ссоры и потасовки, которые так же быстро гасли — охрана здесь не зря ела свой хлеб. На небольших ристалищах между рядами проходили сражения — показательные бои рабов для заинтересованных покупателей. Грохот деревянных щитов и мечей органично вплетался в никогда не смолкающую какофонию звуков.
Позабыв о жажде, усталости и веревках, туго стягивающих запястья, я плелся в плотной толпе и отчаянно вертел головой. У меня возникло чувство, что я попал на грандиозный карнавал, поражающий великолепием красок, разнообразием одежд и украшений.
Я с любопытством глазел на рабов и покупателей и мысленно менял их местами. Разряженные в пух и прах посетители рынка оказывались на помостах, а полуобнаженные невольники становились охотниками за живым товаром и важно шествовали по импровизированным улицам, звеня монетами в туго набитых кошельках.
— Эй, недоноски! — раздался зычный голос Вана. — Я привел вас к новому папочке!
Он остановился у одного из помостов — высокой деревянной платформы, по периметру которой стояли столбы с веревками, а наверху стояли полностью обнаженные рабы. Все они выглядели не старше нас с Риз.
Ван быстрым шагом поднялся по крутой деревянной лестнице и потянул нас за собой. На помосте нас встретил широкоплечий седой громила с кнутом на поясе — надзиратель, судя по виду и уверенной манере разгуливать среди рабов. Он разрезал веревки на наших запястьях и пинком направил меня к парням, сгрудившимся у края помоста. С Риз он обращался аккуратнее — деликатно взяв за локоть, препроводил ее к группе девушек, стоявших по другую сторону лестницы.
Ван подмигнул мне и исчез в небольшой крытой пристройке у основания платформы, из которой доносился звон бокалов и взрывы пьяного смеха. Деловая часть для него закончилась. Началась часть праздничная.