Под угасающей Элуриан
В детстве можно было проскользнуть незамеченным, но теперь все узнавали в нем того самого рослого мальчишку. Да и скрывать лицо тканью в черте города было запрещено. Как-то раз он ухитрился обойти Стену с внешней стороны, но в город его не пустили. На том краю чужаков не любят, понял Гериан, и смирился.
Он загнал скотину обратно и понес воду Нардуше. Та хотела расплатиться травами, но из мастерской выбежала Милмочка и взяла все в свои руки. Она переодела Гериана в заштопанное одеяние и принялась торговаться. Гериан упирался, а Нардуша, видя, как ловко справляется дочь, улыбнулась и оставила их. В итоге трав он получил меньше, чем рассчитывал Тату, но масло и воск удалось выменять в том же объеме. Тату будет доволен, решил Гериан.
– Я не доволен, – сказал Тату, осмотрев травы. – Смотри, как мало черехвы. А у меня почки больные. Сынок, тебя обвели вокруг пальца, и все из-за дырки под спиной.
– Тату…
– Я сам разберусь, хм, а ты подготовь воду, – сказал старик и медленно вышел из дома.
Гериан направился к берегу. Навстречу попадались другие мальчишки: они тащили воду домой, понурив головы и не замечая его. Лишь безобидный Дрош улыбался и весело махал рукой, пока никто не видит. Гериан набрал морскую воду в горшок, вкопал его в песок, поставил внутрь пустое ведро и плотно закрыл листьями неберитовой пальмы. Прочные листья длиной в локоть не пропускали воздух. Сверху он прижал их камнем. Вода очищалась и капала в ведерко, а соль оставалась в горшке. То же он сделал с другими ведрами. Так будет и дальше, если не пойдет дождь. Но дождя не было уже… Гериан прикинул: не меньше девяноста снов. А может, и сотни. Чем они заслужили такое?..
Интересно, идут ли дожди у ромулов?
Он вдохнул полной грудью. Соленый воздух встал комом в горле, и Гериан закашлялся. Душно. Фиолетово-серые облака плыли по небу, опускаясь все ниже. Сквозь них оранжевыми нитями прорывались лучи звезды. Пробираясь через лес, он приседал у кустов и с жадностью слизывал влагу с листьев. Скоро будет дождь, повторял он про себя.
О, Элуриан, будь к нам благосклонна!
Когда раздался звон колокола, Гериан зевнул и с облегчением опустился в угол на мягкое одеяло из тартароговой шерсти. Наконец, можно поспать.
– Понимаю тебя, – засмеялся Тату, – Запоздали они. Я и сам валюсь с ног.
Старик улегся у другой стены. Тишину нарушил скрип его колен.
– Хм. Как, наверное, было легко, когда свет сменяла тьма и все ложились спать вместе с солнцем…
Гериан нетерпеливо заерзал на одеяле.
– А как написано у Древних Отцов, Татушка? Расскажи!
Тату не стал подниматься за летописью. Он крепко сомкнул веки, попыхтел, разыскал нужную историю в покоях своей памяти и начал рассказ. Кроткий голос отца напоминал Гериану пение птичек Лираэль, обитающих в магическом лесу. Он никогда их не слышал, но часто воображал в своих мечтах.
Летопись Древних Отцов
Приписано рукой Тату:
101243 год от МСС – летоисчисление ведется с Момента Страшного События. Записано на древнесидерийском языке.
«Элуриан повисла в небесах и уже множество лет не меняет своего положения, словно упрямый старец, утративший разум. Сияние ее тускло и неизменно, и потому на острове Ора-Сидус не бывает дня, как не бывает и ночи. Не осталось Отца, помнившего рассказы тех, кто видел полную темень – кто созерцал, как звезда восходит высоко в небо и склоняется к его краю.
Во времена, когда еще не было писаний, молитвы передавались из уст в уста. И в легендах воспето: “Закрой глаза свои – и не узришь сияния Элуриан, как не узришь лиц родных и любимых. Станет тебе одиноко и страшно: вот что есть ночь”.
Но не сохранилось речей тех, кто жил во времена смены ночи и дня на нашем Шаре – том, что плывет в океане пустоты рядом с драгоценной Элуриан».
5
Наслаждаясь речью отца, Гериан почти заснул, но, повинуясь внезапному желанию, открыл глаза и заметил сероватое свечение, пробивавшееся между половицами.
– Что там светится, Татушка?
Старик резко вздохнул и откашлялся – он уже задремал.
– Не может быть… – пробормотал он и полез в погреб.
– Это один из даров ромулов? – спросил Гериан, протирая глаза.
Старик с трудом поднялся по ступенькам и положил светящийся круглый предмет на одеяло рядом с мальчиком. Гериан с интересом наблюдал за ним, не смея прикоснуться.
– О, это очень старый дар, – ответил Тату, прочистив горло. – Такой старый, что появился у меня задолго до твоего рождения.
– Где же ты прятал его? Что он делает?
Серое свечение усилилось: внутри стеклянного шара клубился дым.
– Когда-то эта магическая сфера предсказывала дожди и бури. Но со временем ее магия истончилась, и она смолкла навеки. Хм. Так я думал…
Гериан протер гладкую поверхность шара, и сфера сверкнула, как молния.
– Я хранил ее вместе со старым хламом, что жалко было выбросить. Пришел миг расстаться с прошлым… Хм, странно, что сфера вдруг ожила.
– Магия может воскреснуть? – Гериан не отрывал взгляда от серой дымки. Он поворачивал сферу, наблюдая, как внутри искрятся огни.
– Нет, мальчик мой. Видимо, я ошибся: магия еще не исчерпала себя. Но почему-то сфера молчала долгие годы, – старик вновь улегся на подушки. – Забери ее себе. Может, она послужит тебе еще какое-то время… кто знает.
Гериан смотрел на густые облака, запертые в стекле.
– Это мой первый дар. Богиня ликует! Я буду беречь его, Татушка.
– Конечно, сынок. Боюсь, я не скоро раздобуду новый. Ромулы не одаривают меня, как прежде. Придется довольствоваться старыми вещами, – глаза Тату закрывались, голос становился тише.
Сфера мигнула и погасла. Гериан улыбался. Он почувствовал, что этим даром Тату хотел их примирить. Но старика такие мысли не занимали: он всего лишь любил находить применение старым вещам – таким, как он сам.
– Скоро будет дождь, – прошептал Гериан и уснул.
Во сне мальчик позволяет себе больше. Там нет запретов, нет правил, нет опасностей. В этих снах Элуриан щедра на любовь и невероятно прекрасна. Гериан сидит на берегу, а песок искрится, как мрамор Великой Стены, переливается розовыми оттенками, ласкает прохладой. Гериан вглядывается в душу Элуриан, различая каждый ее огонек, и во сне она краснее крови. Языки пламени ласкают спокойные пурпурные волны. Они не разбиваются в пену, не обжигают кожу. Океан тих, солнце мертво, а он без своего одеяния – и ничего дурного не происходит.
И вот Элуриан начинает петь. Огоньки играют на ее глади и тянутся вверх. Элуриан поднимается над водой, и небо озаряет свет – яркий, белый, теплый, рассеивающий пламя и освобождающий океан от грязных бурых оттенков.
Элуриан позволяет на себя смотреть. Она любит. Любит.
И Гериан любит ее в ответ.
Правители
6
Когда нет ни ночи, ни дня, солнце замирает в небе. В заброшенном уголке мира, где еще теплится жизнь, воцаряется вечный полумрак. Нойи выживают, следуя законам, созданным теми, кто жил под красной звездой от начала времен. Они чтят память Древних Отцов и время после сна посвящают прекрасной и величественной, любимой всем сердцем Элуриан.
С первым коротким ударом колокола город пробуждается и зажигает огни. Наступает любимое для Тату время. Нойи надевают красные одеяния и выходят за Стену. Впереди идут пророки вместе с теми, кто желает принести свой дар богине, и такие находятся всегда.
Тату держит сына за руку и поправляет его ткань, чтобы та скрыла кожу.
– Помни, любовь Элуриан опасна, – наставляет отец. – Она обнимает – и ломает кости. Целует – и вырывает язык. Любовь ее так сильна, что она жаждет убить тебя. Как любящая, но безумная мать. Будь осторожен, Гериан.
– Буду, Тату.
– И не открывай глаз, пока не окончим молитвы.
Нойи единодушно смыкают веки, опускаются на колени. В сиянии звезды колышутся белые ткани пророков. Гомор, седовласый старик, стоит у дальнего края Стены, а Содомир, толстый и неуклюжий, выходит вперед, и его тень накрывает Гериана.
– Свети, дорогая Элуриан.
– Свети, дорогая Элуриан, – вторит толпа.
– Согревай нас своим теплом.
– Согревай нас своим теплом.
– Не настанет миг, когда сердце твое угаснет.
– Не настанет миг, когда сердце твое угаснет.
Гериан открывает глаза – не для того, чтобы взглянуть на Элуриан. Он ищет чей-то взгляд, но среди множества алых тканей не находит его.
– Не будет конца твоему благословению.
– Не будет конца твоему благословению.
– Обрати свой взор на нас, богиня Элуриан…
Пророк Содомир достает заточенный камень и хватает Грунью. Варзрах стоит на коленях, губы его не шевелятся.
– Обрати свой взор на нас, богиня Элуриан.
Острый край касается голой кожи, капли крови стекают по лезвию.
– Прости наши ошибки. И прими наши дары.
Кровь капает на землю. Грунья не издает ни звука. И только теперь Гериан находит взгляд Дроша.
– Свети! Свети! Свети!
Мальчики смотрят друг на друга и хихикают.
– Свети! Свети! Свети!
Содомир просовывает руку под ткань и размазывает кровь по лицу – от лба до губ, находя странное, почти возбуждающее удовольствие в соленом привкусе. И если бы его спросили, зачем он это делает, он бы нашел этому объяснение. Но его не спрашивают.
Вдруг он слышит шепот безбожников и пронзает их злобным взглядом. Гериан и Дрош смолкают и опускают головы. Содомир крепче сжимает лезвие, дрожа от гнева. Как же он ненавидит детей – особенно тех, кто живет здесь, на краю. Может, в следующий раз взять одного из них и… не рассчитать силу?
Улыбаясь, он разгоняет толпу и подходит к мальчикам. Толстое тело нависает над ними, отсекая свет Элуриан. Они чувствуют: вставать с колен нельзя, и еще ниже склоняют головы. Тату понимает, что внимание пророка сулит опасность. Но не вмешивается.
– В речах моих было что-то забавное, маленькие нойи? – Содомир говорит хриплым голосом, пытаясь придать ему возвышенность.
– Нет, Ваше Превосходительство, – отвечает за детей старик.
– Молчать! Вы – крысы в саду марены!
Пророк сдергивает ткань с лица Дроша. Мальчик съеживается от ужаса.
– Зря Гомор не сослал всех вас в лес. Ничтожные, бесполезные твари.
Гериан чувствует гнев. Почему он так обращается с ними? В чем они провинились?
Глаза Содомира, измазанные кровью, горят ненавистью. Он хлещет Дроша по лицу и бросает ткань на песок. Гериан осмеливается поднять взгляд.
– А ты вообще не должен был выжить, – произносит Содомир, но к мальчику не прикасается. Он брезгливо отстраняется и приказывает:
– Стойте на коленях, пока длится трапеза. Пусть жажда одолеет вас под лучами Элуриан, а ноги врастут в землю, как стволы деревьев. Никакой еды и воды.
Довольный собой, Содомир уходит за Стену и там разжимает кулак, выпуская лезвие. За ним тянется длинная белая ткань, собирая пыль и грязь.
Дрош дрожит, но, осознав, что боли не будет, быстро успокаивается.
– Легко отделались! – выдыхает он.
– Сколько раз я говорил: не злить пророков, – проворчал Тату. – Хм. Слова мои, как всегда, утонули в водах океана.
Он разворачивается и плетется вслед за всеми. Нойи с насмешкой посматривают на мальчиков, дети тычут в них пальцами.
– Как мне это надоело, – говорит Гериан, закрывая лицо руками. – Какой стыд… позор!
До чего же злы пророки, думает он. Вот если бы пришли ромулы – спасли их от жестокой власти… Тату описывал ромулов добрыми, мудрыми и величественными. Какой бы это был мир! Нойи с края Стены ходили бы в город без страха, любовались площадью, башней с колоколом, деревьями и цветами. Все жили бы дружно, наконец-то равные между собой.
Если бы ромулы были здесь…
7
После наказания Гериан надоил молока у Рафы и вместе с Тату отправился на рынок. Шли они медленно, колени все еще ныли, и от этого Гериан чувствовал себя стариком. Вокруг стучал топот ног, в свете факелов мелькали хмурые лица, а воздух был пропитан запахом грязи, трав и пота. Голова кружилась, и он подумал, что жизнь у края Стены все же тише и легче.
Молоко тартарогов не самое вкусное лакомство. Среди нойев больше ценится молоко хуров – одомашненных кабанчиков, которые, несмотря на скромный размер, дают почти столько же молока, сколько тартароги. Его считают полезным для костей, да и на вкус оно куда приятнее. Правда, разводить хуров могут лишь пророки – эти животные священны.
Гериан и Тату разложили молоко. Они присели, и Гериан заметил мальчишку вдвое младше себя. Мать его собирала яйца ящериц в плетеную корзинку, а мальчик тыкал в Гериана пальцем и тянул родителей за ткань, пока те наконец не обратили на него внимание. Они подошли ближе, и мальчик уставился прямо на Гериана.
– Почему ты такой большой? – спросил он.
– Потому что с рождения пью молоко тартарогов, – не растерялся Гериан.
Родители рассмеялись – просто, без злобы, и Гериану стало тепло.
– Врунишка. Я тоже пью молочко. И не расту.
– Просто ты не пробовал молочко моего тартарога. Он самый здоровый на всем Ора-Сидус и жует самую свежую травку.
Гериан зачерпнул ложкой молоко и поднес ко рту мальчишки. Тот проглотил не раздумывая.
– М-м-м, – промычал он из вежливости.
– Ваша мама тоже считает, что дело в молоке? – спросила нойка, с любопытством разглядывая Гериана.
– У меня нет мамы, – ответил он. Но, чтобы его не жалели, добавил: – Наверное, она была очень высокой.
Родители мальчика переглянулись и обратились к Тату:
– А где вы живете?
– У края Стены, – без тени смущения ответил старик.
– О, простите… простите. Бедный мальчик… – пробормотала нойка, прикрывая лицо.
– Я много странствую за Стену, поэтому нам вполне удобно жить там, – успокоил ее Тату, а затем стал торговаться о цене молока.
Вскоре они ушли довольные, даже заплатили сверху, то ли из жалости, то ли ради приличия. Мальчик схватил родителей за руки и, поджав ноги, повис на них.
Глядя им вслед, Гериан подумал о слове, что всегда навевало на него тоску.
Семья.
– Ты чего, мальчик мой? – Тату погладил его по затылку. – Расстроился?
Гериан отмахнулся от навязчивого слова.
Семья. Семья. Семья.
– Эта нойка решила, что я изгнан.
– Так думают про всех, кто живет у края, – Тату не убрал руки. – Она просто приняла тебя за сорванца.
– Нет, она поняла, кто я. Сразу догадалась. Весь город обо мне говорит.
– Хм. Не додумывай за других, и будет тебе покой. Мы не знаем того, что творится в чужих мыслях – к сожалению или к счастью.
Гериану стало легче. Тату умел подобрать нужные слова.
8
Стук гужевой повозки донесся издалека. Шум толпы стих – нойи расступались, кланялись и настороженно провожали взглядом пророка. Содомир, облаченный в белое одеяние с золотой вышивкой, шел не спеша. Лысая голова блестела от пота, руки поддерживали большой круглый живот, а суровый, надменный взгляд уперся в Тату.
Должно быть, нелегко таскать на ногах такую тушу, – подумал Гериан. – Даже Рафа весит меньше.
Он прыснул в кулак, сдерживая смех. Но пророк заметил это и перевел злобный взгляд на новую жертву. Тату шагнул вперед, заслоняя сына. Он ждал, когда Содомир подойдет достаточно близко, чтобы поклониться. Пророк стал идти еще медленнее, на губах его расползлась ухмылка.
Тату много раз учил Гериана: «Молча склони голову, не смотри пророкам в глаза. И не спорь, что бы они ни говорили».
Но сейчас мальчик не мог отвести взгляда – от мерзкой улыбки, от темных глаз, уверенных в своей власти, от капель пота, падающих на золотую кайму ткани. Содомир выделялся среди простых нойев, но вместо величия от него исходило презрение.
Тату неуверенно поклонился. Пророк отодвинул его рукой и встал рядом с мальчиком. Гериан тоже склонил голову. Содомир обратился к толпе:
– Прошу вас, дорогие собратья, не отвлекайтесь. Занимайтесь своими делами.
Суета постепенно возвращалась. Но нойи вели себя осторожно: торговались вполголоса, шли, потупив глаза, украдкой поглядывая на пророка. Содомир редко выходил к нойям, если не считать вознесение хвалы Элуриан. Что же привело его к Тату и мальчишке?
Пророк стоял над Герианом и молча разглядывал его. Старик забеспокоился. Он боялся встать между ними, но всеми силами отвлекал внимание на себя.
– Чем я могу услужить, Ваше Превосходительство? Хм, какая прекрасная была молитва! Уверен, Элуриан будет к нам благосклонна…
– Тише, Эркхам. Не бубни под нос, – отмахнулся пророк.
Гериан едва сдержал накатившую волну гнева. Как он смеет называть Тату по имени?! Его отец заслужил свой титул… Он потерял имя много лет назад. Какое унижение!
Содомир схватил Гериана за подбородок.
– Глупый мальчик. Ты смеялся во время молитвы и теперь осмеливаешься дерзить? Тебе, видно, мало наказания?
Тату вступился за сына:
– Он не…
Пророк вновь оттолкнул его. Злость Гериана вспыхнула с новой силой.
– Отвечай!
– Нет, Ваше Превосходительство, – выдавил мальчик.
– Богиня проклянет каждого за непослушание и неуважение к самым близким и преданным из слуг своих. Ты знаешь это?
– Да, Ваше Превосходительство.
Подбородок Гериана дрожал. Когти пророка впивались в кожу – и вдруг разжались, освободив челюсть. Ладонь скользнула по лицу мальчика, оставив липкий след. Гериан содрогнулся от отвращения.
– Ну-ну, глупый ребенок. Ты еще не совсем потерян… Эй, старик, налей мне вашего молочка.
Пророк наконец обернулся к Тату, заметив пустые ведра.
– Хм, Ваше Превосходительство, – пробормотал старик, – мы продали все, что надоили. Хм, но, конечно, можем принести еще… Кажется, еще осталось на дне…
Содомир закатил глаза.
– На дне? Считаешь, я достоин пить со дна твоего ведра?
– Конечно, нет, Ваше…
– Тш-ш-ш. Вы оба меня расстроили. По предписаниям Древних Отцов наказание должно соответствовать проступку. А мы чтим память Древних Отцов.
– Ваше…
Содомир отвесил старику пощечину.
– Молчать! Ты разве не знаешь, что торговля запрещена для нойев с края? Эркхам, кто дал тебе право торговать на чужой территории? Особенно тебе?
Тату прижал ладонь к горящей щеке. Возразить было нечем. Нойи торговали как хотели, и никто не вмешивался. Но ему и вправду велели не попадаться на глаза еще много лет назад. До сих пор об этом не вспоминали.
Содомир воздел руки к небу, затем резко схватил Гериана.
– Ты пойдешь со мной, мальчик. Мы вместе помолимся за твои грехи.
Гериан пришел в ужас. Он попытался вырваться, но хватка была сильной. Тату вцепился в сына с другой стороны.
– Я сам накажу его, Ваше Превосходительство. Не стоит тратить свое время на глупого мальчишку! – голос его дрожал от слез.
– Не смей противиться мне, грязный найденыш! – Содомир вырвал мальчика и потащил за собой. Толпа расступалась. Взгляды тянулись вслед, но никто не вмешивался.
Гериан помнил страшилки о пророках, о том, как они утаскивают детей в свои владения. Он закричал. Ноги скользили по земле, собирая пыль и камни. Только не я, только не меня… О богиня, помилуй…
Пророк Содомир отличался любовью к телесным наказаниям. О нем ходили жуткие байки. Говорили, что раз в тридцать или сорок снов он выбирает самого непослушного ребенка и уводит к себе. Там он подвергает отступника страшным пыткам. Собираясь у костра, Варзрах, Дрош, Милмочка и Лардус не раз сочиняли истории – о пыточной комнате в темнице Содомира, о криках из-под его дома, о крови, скрытой под белым одеянием… Хотя никто из них не знал ни одного ребенка, побывавшего там.
– НЕТ! – кричал Гериан. – НЕТ! НЕТ! НЕТ!
Содомир остановился и приставил палец к губам.
– Не ори, мальчик! Будь смиренным. Прими свое наказание.
Ощутив прилив неведомой силы, Гериан вырвал руку и бросился прочь. Но вспомнил о Тату, о том, кому придется расплачиваться за его проступок. Он встал за спину отца. Содомир, потеряв терпение, махнул стражам.
– Высечь обоих, – приказал он. И, гордо развернувшись, ушел, оставив за собой пыльную дымку.
Стража схватила провинившихся и поволокла к площади. Несмотря на грядущее наказание, Гериан испытал облегчение: злодей ушел, а он был рядом с отцом. Никто не отправит его в пыточную.
Их привели на площадь и привязали к столбу. Кости Тату хрустели; от грубых рук он сжимался, как высохший лист.
Толпа быстро окружила пленных. Кто-то вскрикнул:
– Поглядите! Старика с его найденышем высекут плетьми!
– Ай, давно пора! – подхватила нойки. Гериан узнал голос.
– А что учудили?
– Грубили пророку Содомиру!
– А-а-а! Поделом им!
– Да, поделом.
Гериан взглянул через плечо. Сытые, чисто одетые нойи смотрели на них с любопытством и без тени жалости. Кто-то свистнул и рассмеялся.
Вам что, это нравится? – подумал Гериан. Почему вам это нравится?!
Из толпы вынырнул маленький грязный ной и помахал ему. Как он сюда попал? Варзрах ухмыльнулся и подмигнул.
Спину Гериана оголили и обмазали маслом. Тату сжал его руку.
– Ничего, мальчик мой. Только молчи. Закрой глаза и терпи.
Но Гериан не боялся, он лишь переживал за отца.
Раздался первый удар. Плеть рассекла кожу. От неожиданности Гериан застонал. Соленое масло впиталось в рану и обожгло. Боль была невыносимой.
Второй удар – еще больнее первого.
Третий – терпимее.
Гериан посмотрел на отца: старик опустил голову и не издал ни звука.
Следующий удар был слабее.
Последний – совсем слабый.
– Довольно, – сказал суровый голос. – В этот послесон3 крови было достаточно. Не гневите богиню.
– И все?! – возмутился кто-то в толпе. – Ради этого не стоило нас отвлекать!
Их отвязали. Спина Гериана горела, но он старался не показывать, как ему больно. Тату не сразу пришел в себя.
– Я уж забыл, каково это, хм, – пробормотал он, поднимаясь. – Одевайся. И не бойся, масло впитало кровь. Элуриан не будет сердиться. Они никогда не бьют слишком сильно.
Кто-то бежал к ним, подпрыгивая.
– Вот это зрелище!
– Уйди, Варзрах, – бросил Гериан.
– Ты неплохо держался. Я думал, будешь реветь, как Милмочка.
– Давай, мальчик, пошел отсюда, – сказал Тату.
Варзрах умчался вперед. Толпа разошлась, и Тату повел сына домой. Гериан затянул ткань вокруг лица, скрывая стыд и ярость, которые родились в этот тяжкий послесон – и с тех пор уже не покидали его.
9
Обратно они шли понурые. В какой-то момент рядом оказалась Милмочка. Ее короткие ноги не поспевали за Герианом.
– Чего это пророк удумал тартарожье молоко пить, а? Неужто молочко хуров ему теперь не по вкусу?
– Приелось, может, – безжизненно ответил Гериан, понимая, что дело было не в молоке.
– Хочет быть ближе к нойям, ну.
Гериан повернулся к отцу.
– Что теперь будет, Тату? С нашей торговлей.
– Хм, пока в город не пойдем. побудем среди своих.
– А если он сам придет за край? А если…
– Хм, не думай об этом, сынок, – прервал его отец. – Когда придет беда, тогда и время переживать о ней. А до тех пор не впускай ее в свои мысли.
Но Гериан не мог перестать думать.
– Я их ненавижу… ненавижу пророков.
– Тш-ш-ш, – старик в страхе оглянулся.
– Вот если бы ромулы жили с нами… если бы они стали главными…
– Тише, мальчик. Не к месту такие речи.
– Они бы не обижали нас и учили истинной любви Элуриан.
– А я тоже так думаю, ну! – подхватила Милмочка. – Я бы этих ромулов столькому научила тут.
Отец подтолкнул Гериана и шепнул вести себя тише. Тот не расслышал и переспросил – и впереди щуплый ной с острыми ушами и длинной бородкой обернулся.
– Ох, Тату! Гериан! – страдальчески воскликнул он, подбегая к ним. – Как хорошо, что я встретил вас! Все меня гонят, никто не желает слушать! Меня – Вершителя строк!
– Пелеменник, хм, мы торопимся. – старик пытался обойди навязчивого знакомого. – Дел невпроворот.
– Нет! – вскричал тот, преграждая путь. – Имеющий уши услышит меня, имеющий глаза узрит меня, а имеющий разум – вразумит мои речи!
Он теребил смятую бумагу и нервно переминался с ноги на ногу.
– Гериан, ну хоть ты-то не уходи. Я лишился сна, меня посетила муза и… вот, послушай!
Вершитель строк поднял бумагу над головой и громко зачитал:
– Конец грядет! Настанет ночь!
Богиня солнца сгинет прочь!
Покинет нас моя звезда!
И будет новый мир – из льда!
О, горе нам! О горе, горе!
Нейдут дожди, иссохнет море.