Грязная брага теней

— Так ничего не узнаем. Делимся. Ты пополни свои запасы трав и еды. Я вернусь к таверне. Осмотрю место без этой чёрной тучи. Поговорю с теми, кто боится говорить при стражниках.

Айка посмотрела на меня так, будто я предложил ей прыгнуть с крыши.

— Одной? Меня ищет весь город.

— Тем более. Вдвоём мы слишком заметны.

Она сжала губы, но кивнула.

— Где встретимся?

Я подумал. Улицы небезопасны, особенно если долго торчать на одном месте. На ум пришло место, достаточно безлюдное и в то же время не вызывающее подозрений у случайного патруля.

— Старая пристань у мельницы. Той, что сгорела пару зим назад. Если я задержусь — не жди до темноты. Уходи.

Она ещё раз кивнула, скользнула вдоль стены и растворилась в полумраке переулка, словно её и не было. Я постоял минуту, прислушиваясь к отдающимся эхом крикам опричников, и направился обратно, к таверне.

Я поплёлся окольными, пыльными путями. Десять зим в разведке научили меня: глаза обмануть легче ушей. Шорох шагов по гравию, звон монет в кармане — эти звуки выдают тебя задолго до того, как тебя увидят. Я привычно сгибался в коленях, делая шаги короче и тише, будто крался к вражескому лагерю.

По пути пытался смотреть на город глазами не преследуемого, а охотника. Где слабое звено? Кто видел что-то, но промолчал из страха перед стражей? Кому выгодно было убить ветерана с княжеским перстнем? Вопросы вертелись, как осенние листья в воронке.

Я вышел на площадь перед таверной. У входа, прислонившись к бочке, стоял уличный торговец сбитнем. Его тележка, небольшая, на двух колесах, блестела свежей краской. На ней аккуратно были расставлены медные кружки, горела маленькая жаровня, подогревающая котелок, откуда валил густой, пряный пар. Запах корицы и имбиря на мгновение перебил городские запахи.

Я остановился, делая вид, что разминаю затекшую ногу. К торговцу подошли двое опричников — не те, что рыскали по переулкам, а другие, из канцелярии, с пергаментами и озабоченными лицами. Они о чём-то спросили. Торговец оживился, начал активно жестикулировать, кивать в сторону двери таверны.

Это был плотный мужчина зим под сорок, с густой бородой, заплетённой в косички по моде кузарей. Его рубаха из грубого льна выглядела неестественно белой для уличного торговца. Никаких пятен от сбитня, ни одного потёртого места. На поясе висел кошелёк с тонкой вышивкой — слишком дорогой для простого ремесленника.

Я примостился у стены, в тени кованой вывески, стал слушать.

— …да я ж говорю, господа хорошие, — голос у торговца был громкий, пропитанный ложной уверенностью деревенского рассказчика. — Как сейчас помню! Сидел он, сердешный, у стены, кружку свою допивал. А эта… эдакая, знаете, вирьевской крови, с косичками — подошла, зашептала что-то, присела рядом. И вижу я — ручка у неё белая, тонкая, мелькнула над чаркой будто… Ну, я думал, ладно, девица заигрывает. А она, глядь, щепотку какую-то, с краю ладони — раз! И в брагу ему. Да так ловко, что он и не заметил. Я-то издалека, но глаза, слава Зоре, как у молодого! Потом она встала, отошла, а он… ну, вы знаете.

Опричник что-то записал на пергаменте, кивнул.

— И опиши еще раз, как она выглядела.

— Да уж опишу! — торговец отёр пот со лба вышитым платком и расписал «воришку» в подробностях, совпадающих с листовкой: и косички, и раскосые глаза, и кожаный корсет — Росту чуть выше среднего, скулы высокие, вирьевские, но глаза карие. Волосы в косичках, штук двадцать, не меньше. На шее — серебряный амулет. Одета в коричневую юбку и кожаный корсет, вышитый чёрной нитью. Я бы узнал её в любой толпе, — торговец кивнул уверенно. — Она ещё улыбнулась мне, когда выходила. Думал, добрая девочка, а она — убийца!.

— Она где-то здесь. Вороватая сука. Нам нужно найти её. Увидишь или услышишь что — бегом к нам.

Другой опричник, молодой, с холодными голубыми глазами, кивнул.

— Она не уйдёт далеко.

Опричник что-то чиркнул на свитке и убрал его в сумку. Другие стражники кивали, запоминая детали. Я медленно сжал кулаки. Описание было слишком точным. Она действительно была с Червоном, но подсыпала ли яд? Я видел каждое её движение — нет. Почему этот торгаш так уверенно чешет?

Опричники, получив показания, ушли. Торговец, проводив их самодовольным взглядом, обернулся к своей тележке.

И тут я заметил то, что раньше ускользало. Поведение. Опричники отошли, площадь вновь зашумела голосами, пошли люди. Но торговец не зазывал покупателей. Он не расхваливал достоинства своего сбитня, не звенел кружками. Просто стоял, нервно потирая руки, его взгляд бегал по площади, но не в поисках клиента, а будто выискивая что-то… или кого-то.

Тележка новая. Оборудование — все было чистым. У настоящего уличного торговца, который стоит на площади день за днем, всё покрыто патиной времени, копотью, мелкими сколами. У этого же — будто он вчера впервые выкатился на улицы.

Я отошёл от стены и стал наблюдать за телегой со стороны. Чем дольше я смотрел, тем больше несоответствий находил. Дерево телеги ещё не потемнело от времени и погоды. На колёсах — свежие следы от топора, их точили совсем недавно. Бочка со сбитнём — тоже без царапин и следов копоти на днище. Кружки висят ровным рядом.

Даже дрова в жаровне были ровными, аккуратными поленьями — не та щепа, которую собирают уличные торгаши. И главное — после ухода опричников он никого не подзывал. Он просто сидел на табурете, попивая сбитень из собственной чарки, и поглядывал на вход в таверну. Чистый фартук.

Я ухмыльнулся. Ложный свидетель. Подстава грубая, но эффективная. Такой нуженбыл, чтобы официально, на пергаменте, закрыть дело. Чтобы у Горисвета было «неопровержимое» основание пытать и казнить.

С одной стороны, эта информация была опасна. Показания запротоколированы. Теперь для опричников Айка была не просто подозреваемой, а уличённой на глазах у свидетеля убийцей. С другой, это была зацепка. Грубая нить, ведущая к тому, кто организовал этот спектакль.

Нужно было проверить. Я осмотрелся и заметил пару уличных оборванцев, копошившихся у водостока в поисках чего-нибудь ценного.

— Эй, паучок!. Торговец сбитнем этот, — я кивнул в сторону лотка, — давно тут стоит?

Оборванец, быстро спрятав монету, брошенную мной, скривился в подобии улыбки.

— Этот-то, дядь? Да он как гриб после дождя вырос. Недавно. Раньше тут старик Веслав торговал, да того крыса куснула, загноилась нога, помер. А этот выкатился за пару лун до того, как солдата в таверне укокошили.

Второй оборванец, помладше, просунул голову.

— И не торгует он нихрена! Стоит, зенки пялит. Я у него вчера медяк украл — так он и не заметил! Не торговец, а пугало огородное.

Я кивнул, сунул им еще по медяшке.

— Молчите об этом. Для вашего же блага.

Отошел, сердце билось ровно и тяжело. Подтверждение. Фальшивка. Значит, дело было не в Айке. Её выбрали. Но почему именно её? Потому что она была рядом? Или потому что она — полукровка, чужак, на которого легко повесить любую грязь?

Мысли путались. Я провел остаток дня, беседуя с соседями по площади, с разносчиком, таскающим уголь. Ответы были уклончивыми, полными безразличия.

Подошёл к кузнецу, работавшему напротив таверны. Тот бил молотом по раскалённому железу, не глядя на меня.

— Видел что-нибудь в день смерти солдата?

Кузнец ударил сильнее. Искры взлетели.

— Ничего.

— Уверен?

Он поднял глаза. В них не было страха. Была усталость.

— Слушай, странник. Я тут живу. У меня семья. Дети. Я ничего не видел. Понял?

Я понял. Верея умела закрывать глаза.

Сумерки сгущались, окрашивая небо в грязно-лиловые тона, когда я добрался до сгоревшей мельницы. Тени удлинились, превратившись в чёрные щупальца, тянущиеся к моим ногам. Город менялся: дневная суета сменилась вечерней опасностью. Каркас постройки чернел на фоне темнеющей воды Змеевицы, как ребра мертвого великана. Воздух пах тиной. Я осторожно пролез через пролом в стене и замер в тени, привыкая к темноте. Внутри было тихо, лишь вода чуть плескалась о сваи, да скрипела обгоревшая балка на ветру.

— Я здесь.

Голос раздался прямо надо мной. Я вздрогнул, рука сама потянулась к ножу. Айка сидела на уцелевшей потолочной балке, свесив ноги. Она спрыгнула вниз беззвучно, лишь чуть хрустнул под ногой пепел.

— Ну?

Она была бледнее обычного. Достала из-за пазухи смятую листовку.

— Их расклеили по всему городу, — голос её дрожал. — За мою голову — пятьдесят серебряников. Живой или мёртвой.

Я взял листок. Рисунок был грубым, но узнаваемым. «Воровка. Кличется Айкой. Убийца ветерана Червона, героя Вечной. Награда».

— Пятьдесят серебряников, — повторила она. — Это больше, чем зарабатывает кузнец за год. Меня продаст кто угодно.

Я рассказал ей про торговца. Следил, как по мере рассказа её лицо искажалось — сначала недоверием, потом страхом, а в конце — холодной, бессильной яростью. Каждая эмоция была как отчётливый узел на той верёвке, которой её душили.

— Подсыпала порошок? Я? Да я даже не касалась его чарки! Только кошель...

— Знаю. Но описание точное. И он «всё видел». Кстати, появился он за несколько лун до убийства.

Она сжала кулаки.

— Кто-то хочет меня утопить. У меня алиби нет — я была рядом. Воровала. Если схватят — конец.

— Улики указывают на тебя, — сказал я тихо. — Прямой свидетель. Протоколы.

Она вскинулась.

— Ты веришь ему?

— Нет. Но доказать, что ты невиновна, ты не сможешь.

Она молчала, глядя на темную воду.

— Я голодна, — наконец сказала она просто.

— И я.

Айка кивнула и жестом показала следовать за ней. Повела меня лабиринтом узких улочек, где вечернее солнце уже не могло достать, лишь бледный свет проникал между крышами. Мы шли всё глубже в район Сумяти — притон воров, проституток и беглых крепостных. Здесь каждый дом был похож на соседа — обшарпанный и с выбитыми окнами.

Мы крались по опустевшим переулкам, петляя, возвращаясь на старые пути, пока не остановились у неприметной калитки в глухом заборе. Айка достала ключ-скобу, отперла. Мы оказались в крошечном дворике-колодце, заставленном дровами. В дальнем углу, под навесом, притулилась низкая дверь в подвал. Это было одно из её убежищ.

— Входи, — сказала она, зажигая кремнём лучину.

Внутри было темно, но относительно чисто. В углу стояла кровать из досок, покрытая одеялом. На столе — глиняные горшки с водой, мешок с сухарями, тарелка с вяленым мясом. На полках стояли склянки, сушеные коренья, мотки бечевки, инструменты для вскрытия замков.

На краю стола стояла треснувшая кружка, а в ней — засохший цветок, когда-то белый. Его не выбросили, не заменили, не превратили в труху. Он стоял здесь намеренно, как упрямое напоминание о том, что красота вообще возможна. В этом подвале, где всё было либо полезным, либо опасным, цветок выглядел самой странной вещью.

— Моё... убежище, — сказала Айка, ставя лучину в держатель. — Я здесь живу, когда город становится опасен.

— Ты часто здесь бываешь? — спросил я, осматриваясь.

— Достаточно. — Она отвернулась, разжигая маленький костёр в каменной нише.

— Садись.

Я снял плащ, сел на табурет и с наслаждением размял онемевшие плечи. Наблюдал, как она двигается по своему логову — уверенно, экономно, без лишних движений. Здесь она была хозяйкой, её страх отступал, уступая место сосредоточенности. Айка начала готовить незамысловатый ужин.

Мы ели молча, под треск огня. Похлёбка была горячей и безвкусной, но она разгоняла внутренний холод, заставляя тело расслабиться. Я почувствовал, как тяжесть медленно сползает с плеч. Айка, сидевшая напротив, перестала съёживаться, её плечи опустились.

Она долго смотрела, как я допиваю чай, будто решая, стоит ли задавать вопрос. Потом резко отставила чашку.

— Зачем ты это делаешь, Горша? — спросила она тихо. — Ты мог сдать меня опричникам. Получил бы благодарность, может, даже награду. Или просто уйти. Зачем ввязываться? Из-за обещания Мавре? Из-за долга чести перед громилой? Это всё слова.

Я долго молчал, крутя в пальцах пустую кружку. Война научила не открываться. Но эта комната, этот огонь, эта тишина — всё было похоже на редкие минуты затишья на передовой, когда можно было говорить правду, потому что завтра тебя могло не стать...

— Потому что я знаю, что значит быть обвинённым в том, чего не совершал, — ответил я. — И потому что знаю, что значит быть одним против всех.

Она кивнула. Её пальцы на мгновение коснулись моей руки, потом отдернулись.

— Искупление? Или просто не хочешь быть один?

— Может, и то, и другое.

Я помолчал, глядя в огонь. Пламя отбрасывало тени на её лицо, делая его то мягким, то жёстким. Вспомнился Червон в таверне — его остекленевшие глаза, синие губы. Вспомнилась деревня, где я не смог спасти невинных.

— В Диколесье, — начал я, — была деревня. Маленькая, никому не нужная. Нас отправили туда, чтобы выкурить партизан. Мы окружили её на рассвете. Ждали приказа.

Я замолчал, сжимая кулаки. Пальцы помнили вес топора. Глаза — бегущих детей.

— Пришёл приказ: поджечь дома. Говорили, что в подвалах прячутся повстанцы. Но когда пламя разгорелось... из домов начали выбегать люди. Не солдаты. Женщины. Старухи. Дети.

Я замолчал, чувствуя, как внутри ворочается старый, холодный пепел. Мой взгляд невольно упал на край стола, где в треснувшей кружке стоял мертвый, серый цветок. Такой же неподвижный и сухой, как всё, что осталось от той деревни. Тишина в подвале стала давить на уши, как вода на глубине.

— Я не могу забыть глаза той девочки. Она не плакала. Она смотрела на меня, будто пыталась понять, как такое возможно. А потом… потом просто закрыла глаза, когда загорелась солома. Я мог ослушаться. Мог зарезать командира. Мог просто уйти и повеситься на первом суку. Но я выбрал выполнить приказ. Чтобы выжить. Чтобы не быть дезертиром, трусом. Самый подлый выбор в моей жизни.

Он посмотрел на Айку. Она сидела, не шелохнувшись, впитывая каждое слово.

— Ты спрашиваешь, зачем. Потому что когда я увидел, как опричники хотят тебя, просто так, без суда, на основании лживого свидетельства, запихнуть в Дом Камня… Я увидел ту девочку. И подумал: один раз я выбрал сторону приказа, системы. С тех пор каждую ночь её глаза меня находят. Второй раз я, может, выберу другую сторону. Не из благородства. Из… отвращения. К себе... Помогая тебе, я, возможно, пытаюсь отмыть руки. И заткнуть рот той малявке в моей голове. Глупо, да?

Айка долго смотрела на меня. В её глазах не было жалости. Я оценил. Ненавижу жалость. Был холодный, аналитический интерес.

— Не глупо, — наконец сказала она. — Просто человечно.

В ответ я только хрипло рассмеялся. Человечно. В ту ночь под Диколесьем тоже кто-то кричал что-то человечное. А потом замолк.

— Спи, — буркнул я, отворачиваясь к стене.

Мы устроились на ночлег. Айка заняла койку, я лёг на полу, на охапке старого сена, накрывшись плащом. Темнота была абсолютной, лишь слабый отблеск угасающих углей рисовал на стене причудливые тени. Я долго не мог заснуть, прислушиваясь к ровному дыханию Айки. Думал о Братиле и Лисе в болотах, о двухголовой змее на перстне, о княжеских интригах. Потом мысли вернулись к рассказу торговца. Аккуратная ложь. Сон, когда он наконец пришел, был тревожным и прерывистым.

Утро наступило бледное и туманное. Айка уже не спала, сидя у погасшего очага.

— Проснулся, — сказала она без вопросительной интонации. — Я принесла умыться.

Я протёр лицо холодной водой.

— Ещё кое-что, — сказала Айка, подавая мне кусок хлеба с вяленым мясом. — Когда я следила за опричниками, один из них говорил о Мавре. Не просто упоминал — говорил о ней с уважением. Это странно. Мавра — просто баба с кружками. С чего это опричники её уважают?

Я нахмурился. Это действительно было странно. Мавра, конечно, была хозяйкой популярной таверны, но её связи с властью никогда не были тесными.

Мы вышли в переулок, когда город только начинал просыпаться. Туман стелился над мостовой, скрадывая звуки шагов. Мы двигались осторожно, прячась в тени, пока не добрались до «У трёх углей». Я шёл рядом с Айкой, и между нами висела та же тишина, что и в комнате над таверной, но теперь она была плотнее. В таверне было пустынно и неприбранно. Мавра сидела за стойкой, одинокая и мрачная, как памятник самой себе. Она чистила чарки тряпкой. Движения были резкими, злыми.

Увидев нас, она не удивилась, лишь кивнула в сторону дальнего стола, подальше от окон.

— Ждала. Чайку?

— Медовухи, — сказал я, садясь на лавку.

Айка пристроилась рядом, съежившись. Натянула капюшон ещё ниже. Мавра принесла блюдо с жареным мясом, кувшин и две чарки. Опустилась напротив. Её лицо, обычно румяное и насмешливое, было серым от усталости.

— Приходили опричники, — Мавра понизила голос. — Один сказал: «Хозяйка, не чеши языком. Это дело хозяина города».

— Хозяина? — переспросил я.

Мавра криво усмехнулась.

— А у Вереи разве много хозяев, голубчик?

Мы молча принялись за еду.