Грязная брага теней
— Третье: сюрпризы. Надо заготовить «туманники». Обязательно, —увидев удивлённые взгляды, я пояснил. — Дымовые шары. Собьют с толку, помогут разорвать строй. Для них нужна селитра, сера, уголь и сухие травы. Если бахнуть такой о землю, опричники будут выплевывать свои лёгкие раньше, чем нащупают рукоять меча.
— Я знаю, где взять, — сказала Айка. — У старого алхимика в Подгорье. Он не задаёт лишних вопросов. Травы — болиголов, белена, спорынья, чернолист, волчеягодник. Корни, не ягоды. От ягод только рвота, а дым от корней сводит с ума. Я добавлю толчёной перцовой пыли — собьёт собак. Ещё у меня есть парочка игл с параличом, — Айка едва заметно коснулась своего рукава. — Если подойдут близко.
— Четвёртое и главное: страховка, — я посмотрел на Лиса. — Ты будешь нашей парой глаз и рук снаружи, — объяснил я. — Займёшь позицию с видом на главные ворота особняка — чердак дома напротив. Возьмёшь «туманники» и зажигательные болты для твоего самострела.
— Зажигательные? — переспросил Лис.
— Да. Сделаем завтра. Берешь болт, обматываешь конец промасленной паклей, сверху — тонкая береста и сера. Поджигаешь, стреляешь. Цель — не люди, а деревянные постройки во дворе, сараи, сенные склады, конюшня. Огонь вызовет панику, отвлечёт охрану.
— А если меня заметят? — голос Лиса дрогнул.
— Тебя не должны заметить. Ты стреляешь из укрытия, с дальнего расстояния. Один-два болта — и сразу меняешь позицию. Твоя задача — не геройствовать, а создать шум и суматоху в самый критический момент.
— А какой момент — критический? — спросил Лис, уже делая в уме заметки.
— Сигнал будет простой, — сказал я. — Если мы выходим из ворот спокойно, значит, всё в порядке. Если выходим бегом, или если через два часа после нашего входа у ворот начнётся явное оживление, стягивание стражников — значит, плохо. Тогда ты действуешь: сначала дымовые шары в сторону караула у ворот, потом зажигательные болты через стену, во внутренний двор. И сразу уходишь. Не ждёшь нас, не смотришь — просто уходишь.
— А если нас вообще не выпустят? — спросила Айка.
— Тогда это и есть «явное оживление», — сказал я. — Лис ориентируется по ситуации. Главное — он не должен себя раскрывать раньше времени.
Лис глубоко вздохнул, его пальцы нервно перебирали побрякушки на кафтане.
— Решено, — я поднялся. — Завтра разведка, закупка ингредиентов и «примерка» у портного.
Братила молча улегся на сено, положив тесак под голову. Лис долго возился в углу, что-то бормоча. Айка затушила лампу.
В амбаре воцарилась тишина, но это не был покой. Это было затишье перед штурмом. Я лежал, глядя в темноту, и перед глазами всё плыл медный ворон на флюгере княжеского дома. В темноте раздалось тяжёлое дыхание Братилы.
— Горша, — тихо позвала Айка.
— Да?
— Спасибо. Что не сдал меня тогда, в таверне.
Я ничего не ответил. Просто лежал и смотрел в потолок, где сквозь щели в крыше проглядывали редкие звёзды. План был. Страховка была. Были союзники — странные, ненадёжные, но свои.
Оставалось самое трудное — дождаться утра и сделать всё, что задумали. А потом — шагнуть в пасть к змею и посмотреть, удастся ли вырвать у него правду, или он проглотит нас без особого усилия.
Лис ворочался в своём углу. В полной тишине его шёпот прозвучал как скрип несмазанной двери: «...серебряные голуби... чушь болотная...». Я прислушался, но он уже храпел натужным, поддельным храпом. Значит, не бредил. Значит, в болоте он услышал что-то конкретное и теперь боится это вспоминать даже во сне.
Где-то вдали, за Змеевицей, завыла собака. Одиноко и протяжно. Потом стихло. Я закрыл глаза. Сон не шёл, но тело требовало отдыха. Завтра будет долгим днём. А послезавтра — решительным.
«Предатель. Среди своих».
Глава 9. Холм.
Надежда — это не свет в конце тоннеля. Это спичка, которую ты зажигаешь в собственных ладонях, чтобы обжечься и понять: темнота всё ещё тут.
Город просыпался нехотя, как человек после тяжёлой попойки. С хрипом торговцев, выволакивающих товары на улицу. Со скрежетом телег. Утро в амбаре было сырым и холодным, как дыхание мертвеца. Я никогда не любил Верею утром. Днём она притворялась городом, ночью — хищником. А утром была просто гнилым телом, которое ещё не решило, стоит ли вставать.
Айка стояла у щели в стене, глядя на серый, только просыпающийся город. Её профиль в тусклом свете казался вырезанным из бледного дерева.
— Не спала? — спросил я тихо.
— Спала, — она не обернулась. — Проснулась раньше. Думала.
— О чём?
— О том, что сегодня мы всё испортим. Или нет. Пятьдесят на пятьдесят.
— Щедрые шансы, — я потянулся, хрустнули позвонки. — Для Вереи.
Мы вышли из амбара вместе. Так, чтобы в любой момент можно было коснуться локтем, поймать взгляд, понять без слов. Айка шла чуть впереди. Она лучше всех знала, где стоит смотреть по сторонам. Братила держался слева, ближе к стенам. Лис — справа, всё время оглядывался, будто проверял, не приросла ли к его спине тень. Я ловил себя на том, что считаю его шаги. Не потому, что он шумел — наоборот. Он двигался слишком тихо. Я стиснул зубы и заставил себя идти ровно. Война закончилась. Это просто привычка.
Первой остановкой стало Подгорье. Это был район, где вонь стояла такая, что слезились глаза — смесь кожевенных мастерских, мыловарен и алхимических лавок самого низкого пошиба. Именно здесь обитал «старый знакомый» Айки.
Лавка алхимика встретила нас звоном колокольчика и запахом жжёной серы. Внутри царил полумрак, полки до потолка были заставлены склянками, банками, пучками сушёных растений. В воздухе висела тяжёлая, пряная смесь запахов. Хозяин, сморщенный как старое яблоко старик, даже не поднял на нас глаза. Он читал пергамент и перебирал чётки из высушенных косточек.
— Селитра, чистая сера, пакля, древесный уголь мелкого помола. И травы: болиголов, белена, корни волчеягодника, чернолист, спорынья, молотый в пыль красный перец, — перечислил я, выкладывая на прилавок монеты, «позаимствованные» из кошелька Червона. — Самые злые, что есть.
Старик глянул на меня мутными глазами, потом на Братилу, подпирающего дверной косяк.
— Для борьбы с крысами? — прошамкал он.
— Ты всё правильно понял. С довольно крупными. — отрезал я.
— Корень волчеягодника, если переборщить с дозой, даёт не дым, а ядовитый пар.
— Я знаю меру, — сказала Айка, выступая вперёд. — И нужны ещё связующие: трагакант из астрагала густоцветкового. Или хотя бы густой дикий мёд.
Старик перевёл на неё свой взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то вроде уважения.
— Полукровка. Знаешь старые рецепты. Редкость. — Он покачал головой. — Всё есть.
Когда старик отвернулся к полке с травами, Лис наклонился ко мне.
— Если нас здесь траванут, я буду очень недоволен, — прошептал он.
Пока алхимик дрожащими руками взвешивал порошки, я чувствовал спиной напряжение своих спутников. Лис нервно переминался с ноги на ногу, косясь на банки с заспиртованными уродцами. Братила не сводил глаз с окна. Мы были как натянутая струна. Если сейчас в дверь войдут люди Ярополка, мы заперты здесь, среди склянок с ядом.
Забрав ингредиенты, мы двинулись дальше — к Каменному холму. Воздух Подгорья после лавки алхимика показался почти чистым. Каменный холм — район князя — был словно другим городом: чистые улицы, высокие стены, стража в блестящих кольчугах. Особняк Вышеславского возвышался на вершине холма — серый камень, башни с флюгерами (медный ворон на главной — чёрный, с расправленными крыльями). Стены высокие, с бойницами. Ворота кованые, с гербом — две змеи.
Чем выше мы поднимались, тем резче менялся воздух. Сначала исчезли открытые сточные канавы — нечистоты ушли в подземные трубы, спрятав позор города с глаз долой. Грязь под ногами сменилась мощёной мостовой, где каждый камень был подогнан к другому так плотно, будто их склеили слюной самого дьявола. Здесь даже тени казались чище. Воздух стал разреженным и холодным, в нём больше не было запаха человеческих тел — только аромат можжевельника, дорогого табака и ладана из богатых часовен.
— Как будто другой город, — пробормотал Лис.
— Это и есть другой город, — ответил я. — Тот, в котором мы не живём. Нам нужно видеть двор князя, —сказал я.
Мы не стали подходить к особняку вплотную. Нашей целью была колокольня заброшенной часовни. Каменная кладка её была тёмной, покрытой лишайником и надписями углём, которые здесь называли «молитвами бедных». Мы вошли внутрь. Витражи были выбиты, на полу валялись обломки скамеек. Наши шаги гулко отдавались под сводами.
— Лестница на колокольню там, — Айка указала в дальний угол.
— Братила, оставайся внизу у входа, — сказал я. — Если кто войдёт — предупредишь.
С высоты особняк Вышеславских выглядел как изящная, но смертоносная ловушка. Дружинники князя, часовые, вольеры с собаками. Отсюда, из тени колоколов, я видел всё: и ритмичный шаг арбалетчиков на стенах, и копошение слуг во внутреннем дворе. Не парадный фасад, а его изнанка: внутренний двор, конюшни, кухонный флигель, казармы охраны.
— Смотри, — прошептал я Айке, указывая на крышу служебного здания. — Оттуда — на тот балкон. А с балкона — в окно. Оно сейчас закрыто ставнями, но, если нужно будет — выбить.
— Вижу, — она прищурилась. — Патруль. Двое. Обходят двор по кругу.
— Мало, — заметил Лис, протискиваясь между нами. — У князя должно быть больше стражи.
— Остальные, наверное, у главных ворот и на стенах снаружи, — предположил я. — Внутри двор считают безопасным. Хорошо для нас.
— Лис, видишь чердак вон того дома с облезлой черепицей?
— Вижу, — буркнул он, кутаясь в кафтан. — Оттуда весь двор как на ладони. Ясное дело, болт долетит.
— Значит, позиция твоя. Видите восточные ворота? Те, что для подвоза провизии?
— Узкие, — оценила Айка. — Двоим не разойтись. Если запрём их изнутри, отрежем подкрепление из казарм на добрые пять минут.
Мы стояли там, наверху, обдуваемые холодным ветром Змеевицы. Трое изгоев, планирующих штурм княжеского гнезда. Я смотрел и думал: кто из них сейчас запоминает не пути отхода, а наши планы, чтобы шепнуть Ярополку?
— Там, — Айка указала на угол двора, — собаки. Три. Может четыре. Они чуют страх.
— А как они почуют страх, с нами же не будет Лиса, — сказал я и хлопнул его по плечу.
— Эй!
— Тихо, — шикнула Айка.
Мы пробыли на колокольне несколько часов, запоминая маршруты стражников, расположение дверей, где тени лежали гуще. Я заметил то, что искал: старый водосток, ведущий с крыши кухонного флигеля прямо за стену, в узкий переулок на восточном склоне холма.
— Вот наш путь, если придётся удирать, — показал я. — С крыши — по водостоку — в переулок — и к реке.
Пока мы наблюдали за двором, я заметил движение у боковой калитки. Двое стражников вывели человека в длинном сером плаще с капюшоном. Он шёл быстро, почти скользил.
— Видишь? — шепнул я.
Айка прищурилась.
— Кто это?
— Не знаю. Но его провели не через главные ворота.
Человек поднял голову — и я увидел под капюшоном маску. Тонкую, белую, без глазниц. Он сделал короткий жест ладонью и вышел — стражники одновременно опустили головы, будто перед жрецом.
— Что происходит? — прошептал Лис.
— Обряд, — сказала Айка. — Или тайная встреча.
Человек в маске не просто вышел. Он остановился на мгновение, повернув голову к главной башне, где на флюгере сидел чёрный ворон. И совершил странный, отрывистый жест: левая рука легла на грудь, пальцы правой сложились в фигуру, отдалённо напоминающую клюв. Затем он быстро скользнул в боковую калитку, и стража снова её заперла.
— Это что ещё за чертовщина? — воскликнул Лис, и в его голосе впервые за сегодня была настоящая тревога.
Никто не ответил ему сразу.
Ветер прошёлся по часовне, качнув ржавый язык колокола. Айка медленно опустила руку, которой указывала на двор, и спрятала пальцы в рукав, будто ей вдруг стало холодно. Я почувствовал, как под плащом между лопатками выступил пот.
— Молчи, — тихо сказал я. — Это не наша забота.
Но это была ложь. Это становилось нашей заботой. Человек в белой маске, подающий знаки ворону Вышеславских...Мы спустились вниз. Братила стоял у двери в часовню.
— Всё чисто, — буркнул он.
Последним делом была «примерка». Квартал портных вечером казался вымершим, но это была иллюзия — за каждым вторым окном сидел сторож.
— «Золотой напёрсток», — прошептала Айка, указывая на добротный двухэтажный дом с вывеской.
Мы зашли в переулок. Братила встал у входа, закрывая своей широкой спиной обзор с улицы, а Лис остался следить за верхними окнами. Я и Айка подошли к служебной двери. Она работала быстро. Тонкая спица, пара уверенных движений, едва слышный щелчок. Мы скользнули внутрь всей группой.
Где-то наверху, на втором этаже, что-то тихо щёлкнуло. Не замок — доска. Потом шаг. Один. Я замер, подняв руку. Айка застыла с рукой, тянувшейся к полке с тканями. Лис исчез в тени между манекенами так быстро, будто его там и не было. Мы стояли, не дыша, считая удары сердца. Шаги прошли мимо. Где-то скрипнуло окно. Тишина вернулась — липкая и подозрительная.
— Быстро, — выдохнул я одними губами.
Запах дорогой шерсти, шелка и нафталина ударил в нос. В слабом свете, пробивавшемся через щели ставней, угадывались ряды манекенов, задрапированные готовыми платьями, кафтанами, плащами. На столе лежали лоскуты, катушки ниток.
Айка выбирала быстро, без сомнений. В полумраке это было непросто — приходилось ощупывать ткань, прикидывать размер.
— Хватай этот камзол, Горша, — Айка бросила мне темно-синий кафтан с серебряным шитьем. — Строго, дорого, по-ветерански. Братиле — вон ту кожаную безрукавку поверх сукна. Будет выглядеть как элитный наемник.
— А ты? — спросил я.
Она вытянула из-под зажима тяжелое платье из темно-зеленого бархата с высоким воротником.
— Буду твоей молчаливой племянницей, которая потеряла дар речи от красоты княжеского дома.
Лис тем временем уже набивал карманы какими-то обрезками шелка и пуговицами. Его пальцы, быстрые и жадные, скользнули по полке, прихватывая не только обрезки, но и небольшой сверток из тонкой ткани. Мельком я увидел вышитый уголок — темно-бордовый, с золотой нитью. Не герб Вышеславских. Другой. Остро знакомый.
— Оставь, дурак, — шикнул я на него. — Лишняя кража только привлечёт внимание. Мы берем только то, что наденем.
Лис проворчал. Он положил свёрток, но сделал это неохотно, как человек, которого лишили нужной вещи. Я запомнил это движение. Посмотрел на уголок платка ещё раз. Две скрещенные стрелы, пронзающие полумесяц. Где я это видел? Мысль, как шершень, ударила в висок и отскочила, не дав ужалить. Позже. Надо будет вспомнить позже.
Обратный путь в амбар был самым напряжённым. Каждый шорох, каждый силуэт вдали заставлял сердце биться чаще. Мы шли кружным путём, петляя по узким переулкам, заходя в тупики и возвращаясь. Я постоянно оглядывался, искал повторяющиеся силуэты, слишком внимательные взгляды. Город жил своей жизнью, и в этой суете было легко затеряться — и легко потерять бдительность.
Амбар встретил нас холодом и темнотой. Мы вошли, заперли дверь, и только тогда позволили себе выдохнуть.
Разожгли огонь. В его свете разглядывали друг друга. Выглядели мы странно — как актёры, натянувшие чужие костюмы для идиотской пьесы. Братила в своём суконном мешке казался ещё массивнее. Лис в коричневом кафтане — немного менее жалким. Айка в зелёном платье и плаще с капюшоном выглядела… другой. Не уличной воровкой, а кем-то вроде горожанки, дочерью ремесленника, может быть.
Она поймала мой взгляд и отвела глаза. Вдруг мне стало не по себе. Не потому, что она была красива — а потому, что в таком виде её увидят там, на холме. Красота — тоже оружие. Иногда самое грязное. Я подумал о князе и поймал себя на злости, которой не смог сразу дать имя.
— Что? Не идёт?
— Идёт, — честно сказал я. — Князю… понравится.
— Опасный комплимент, — она усмехнулась, но в глазах промелькнуло что-то тёплое.
Приступили к заключительному этапу подготовки. Работа закипела. Айка, как настоящий алхимик, принялась смешивать компоненты. Она делала это с сосредоточенным, почти священным вниманием. Растирала травы в ступке, её движения были точными, как у хирурга. Я стоял рядом и подавал: тряпка, пропитанная смолой, внутрь — травы и смесь серы, селитры и угля, сверху — перечная пыль.
— Селитра — основа, — бормотала она, отмеряя ложкой белый порошок в деревянную миску. — Сера для воспламенения. Уголь для дыма. Белена и перец — для «остроты». Болиголов, корни волчеягодника, чернолист, спорынья — чтобы забрать зрение и разум. Жаль, не навсегда. — Она тщательно перемешала всё деревянной лопаткой, потом добавила немного растопленного мёда, чтобы масса стала липкой, как тесто.
Её пальцы двигались быстро, точно, будто она плела не смертоносные шары, а косички на детской ярмарке. Она смешивала травы, толкла их, добавляла угольную крошку, каплю масла, топлёный мёд, щепотку серы. Скатала первый шар. Он был размером с куриное яйцо, туго обмотан ниткой.
— Бахнешь о землю — и туман стеной, — объяснил я Лису, который смотрел скептически. — Плюс жжение в глазах и горле. Собаки взвоют, люди ослепнут и начнут выплёвывать лёгкие.
Лис взял шар, повертел в руках и почтительно положил на ящик.
— Ясное дело, алхимия.
— Почти готово, — Айка разложила туманники на расстоянии друг от друга. — Не нюхать. Не трогать. Не облизывать.
— Кто это будет облизывать? — возмутился Лис.
— Ты, — ответили я с Братилой одновременно. Айка усмехнулась.
Мы с Братилой тем временем занялись болтами для Лиса. Разломали старую бочку на щепки, настругали тонких лучинок. Братила, с его грубыми руками, оказался удивительно аккуратен в этом деле — видимо, сказывался опыт походной жизни.
— Паклю пропитаем смолой и маслом, — показал я Лису. — Обматывай болт туго, но оставляй хвост из пакли, чтобы легче поджечь. Сверху — береста и немного серы для верности.
Лис смотрел с видом глубокого скепсиса.
— А если она вспыхнет у меня в руках или в самостреле?
— Тогда у тебя будет очень короткая, но яркая карьера диверсанта, — хмыкнул Братила. — Наматывай аккуратнее.
— «Туманники» готовы, — сказала Айка, вытирая руки о тряпку. — Бросать нужно с силой, чтобы холст порвался о землю и смесь вспыхнула. Дым будет густой, серый, с рыжим оттенком от перца. Дышать им нельзя — сразу кашель, потом слепота на несколько минут.
— Сколько их? — спросил Братила.
— Десять. Четыре возьмём с собой, шесть оставим Лису.
Лис, услышав это, просиял.
— Шесть! Целый арсенал! Я устрою им праздник с фейерверками!
— Не праздник, — строго сказал я. — Отвлекающий манёвр. Помни: один шар — в сторону караула у ворот, если будет тревога. Остальные — про запас.
Лис закивал, уже представляя себе хаос.
— Один выстрел — один пожар, Лис. Не промахнись.
— Ясное дело, не промахнусь, — он проверил балансировку болта. — В конюшню даже слепой попадет, она большая, хе-хе.
Работа заняла несколько часов. Когда закончили, солнце уже клонилось к западу, окрашивая пыльные стены амбара в тёплые, золотистые тона. Мы сидели вокруг потухшей жаровни, разглядывая плоды своих трудов: аккуратные, зловещие свёртки и болты с комками чёрной пакли.
Айка проверила свои иглы — тонкие, с параличом из яда болотной жабы. Отстегнула кожаный держатель игл от рукава своей куртки и прицепила к рукаву нового плаща.
— В шею или руку — и человек валится, как мешок. Братила, дружочек, помнишь, как взял меня за шиворот на набережной? Ты был в миге от того, чтобы испытать.
— Я был прав тогда, на меня бы не подействовало!
— Если сила — правда, то ты самый правдивый в Верее. — Сказал Лис.
— Сечёшь! — обрадовался морочь.
Я закрыл лицо ладонью. Невозможно понять, когда он прикидывается пнём, а когда серьёзен. Мы сложили старую одежду в угол, выстроили зажигательные болты вдоль стены. Всё было готово. Завтра — к князю.
Поужинали последними запасами — вяленым мясом и черствым хлебом. Разговаривали мало. Каждый был погружён в свои мысли.
Перед сном я ещё раз проверил снаряжение. Ножи наточены. «Туманники» лежат в отдельном мешочке, чтобы не отсырели. Одежда висит на гвозде — помятая, но сойдёт. Лис уже спал, свернувшись калачиком, но даже во сне его пальцы сжимались, как будто держали самострел. Братила сидел у стены, бодрствуя — он взял первую вахту.
Я погасил лучину возле своей лежанки и лёг на спину, глядя в темноту. В голове прокручивал план снова и снова. Каждую деталь. Каждую возможную ошибку. Особняк на холме. Князь. Перстень. Вопросы. Возможные ответы. Путь отхода через крышу. Водосток. Сигнал Лису. Огонь. Дым. Бегство. Всё было продумано. Насколько это возможно.
«Предатель. Среди своих». Эти слова всплывали снова, как неотвязная мелодия. Перед глазами в темноте плясали образы: гримаса Червона, скользкий взгляд Лиса, хватающего тот платок... Две скрещенные стрелы, пронзающие полумесяц.
Герб. Чужой. Я закрыл глаза, заставляя память копать глубже. Не Мавра. Не таверна... Библиотека. Пыльный фолиант в доме старого учителя-летописца, у которого я когда-то мыл полы за краюху хлеба. «Гербы и штандарты удельных княжеств, упразднённые при Великом Объединении». Полумесяц — символ Речной Окраины, мятежного приграничья. Стрелы, его пронзающие — герб дома Ратиборов, тех, кто эту Окраину усмирял. Кроваво усмирял. Дом, чей род пресёкся двадцать зим назад. Последнего Ратибора повесили на воротах его же сожжённого замка. По приказу князя.
Что делал герб мертвеца в лавке портного в Верее? И зачем он Лису? Сувенир? Или пропуск? Кто-то решил, что дому Ратибора пора воскреснуть?
Тьма за стенами амбара вдруг показалась не просто пустотой, а чьим-то внимательным, терпеливым дыханием. Завтра мы шагнём в пасть к змею. И посмотрим, чьи клыки острее.
Где-то на Каменном холме железный ворон скрипнул на ветру, поворачиваясь лицом к городу.
Глава 10. Особняк.
Самые опасные люди не угрожают. Они предлагают помощь.
В Верее даже рассвет — это сделка: город отдаёт тебе свет, а взамен забирает надежду на лёгкий день. Сырой холод просачивался сквозь щели, как вода в трюм тонущего корабля. Просыпаться в день, когда идешь на смерть — неестественно. Я знал это чувство. Оно приходило не в первый раз. Перед штурмом переправы у Ольховки — тогда рассвет был розовый, почти праздничный, и это пугало сильнее, чем крики. Перед казнью дезертира — он плакал, а я смотрел, как солнце вылезает из-за холма, и думал, что день выйдет на редкость ясным.
Сегодняшний рассвет был честнее. Серый. Холодный. Без обещаний. Я открыл глаза и долго смотрел в потолок, слушая собственное дыхание — тяжёлое, как после бега.
Я сжал кулаки — машинально, как делал это сотни раз. Пальцы сгибались, суставы не ныли — значит, холод сегодня пощадил. Нога, простреленная стрелой степняка под Дубравкой, отозвалась тупой болью. Будто напоминала: счёт ещё не закрыт. Тело знало такие утра. Помнило, как перед боем мир сужается до простых вещей: дыхание, вес оружия, чужие шаги рядом. Всё лишнее отваливается. Даже страх.
Амбар пах пылью, травяной гарью от вчерашних «туманников» и нашей общей, густой тревогой. Братила храпел, уткнувшись лицом в плащ. Лис ворочался, бормоча во сне: «не сейчас, монеты… подожди».
Айка не спала. Она сидела у стены, прислонившись спиной к холодным доскам. После Вешки в ней что-то сместилось. Я поймал себя на том, что смотрю на неё слишком долго. Так смотрят, когда прикидывают: прикроет ли, не дрогнет ли. Она теребила амулет — серебряный лист клёна — и смотрела в пустоту. Я заметил, что она оставила при себе маленький кожаный футляр. Раньше она прятала его глубже, убирала в сумку. Теперь — на поясе, под плащом. Яд «на крайний случай».
Я не спросил. Она не объяснила. Мы оба поняли это одинаково: если сегодня что-то пойдёт не так, она не позволит взять себя живой.
— Не спится? — спросил я тихо. Она не обернулась.
— Думаю о том, что сегодня мы либо найдём правду, либо станем её частью.
Я сел, потёр шею. План вчера казался железным. Сегодня — хрупким, как лёд на Змеевице весной.
Лис внезапно вскочил, засуетился. Его пальцы дрожали — лихорадочное нетерпение игрока, поставившего последнюю рубаху. Он то перекладывал болты, то снова протирал детали самострела. Я смотрел на Лиса и вспоминал вчерашний платок в "Золотом напёрстке" — с гербом мёртвого дома Ратиборов.
— Успокойся, — бросил я, натягивая ворованный камзол. Ткань была непривычно мягкой, а серебряное шитьё резало глаза. В этой одежде я чувствовал себя зазывалой на ярмарке.