Грязная брага теней
Её губы дёрнулись.
— Человек. — Она повторила это слово так, будто пробовала на вкус. — Ты очень хочешь быть человеком.
Я пожал плечами, но она не отставала. Её вопросы были как прутья, которыми лесник тычет в капкан браконьера. Она села на ящик напротив, сняла сапог и стала растирать мозоль на пятке. Она делала это медленно, почти вызывающе, глядя на меня снизу вверх сквозь упавшую на лицо прядь. В этом жесте было излишне много жизни для нашего мёртвого амбара. Она словно проверяла мою выдержку — сорвусь ли я на грубость, отведу ли взгляд или, наоборот, позволю себе смотреть дольше, чем положено.
— На войне что было самым страшным? — спросила она, прищурившись. — Не смерть. Что-то другое.
Тишина. Где-то скрипнула балка.
— Тишина, — вырвалось у меня само, против воли. — Ждёшь, когда они пойдут в атаку. Или не пойдут. Вот это ожидание… оно выедает душу.
Она подняла на меня глаза. В них не было жалости — было понимание. Как у зверя, который тоже знает, что такое затаиться и ждать смерти.
— А здесь, в городе, тишины нет. Она внутри, — сказала она. — Ты всё ещё ждёшь атаки. Когда ты дашь себе команду «отставить»?
Мне нечего было ответить. Потому что она была права. Команды «отставить» не было. Была только «держать строй», даже если строй давно разбежался, и ты один в грязи.
Айка сняла второй сапог и сказала, будто между делом.
— Если они не вернутся…
— Вернутся, — оборвал я.
Она прищурилась.
— Ты так уверен?
— Лис слишком труслив, чтобы умереть честно, — сказал я. — А Братила слишком туп, чтобы умереть вовремя. Вместе они бессмертны.
Айка хмыкнула, но в этом смешке было облегчение. Ей тоже нужны были опоры. Даже такие, как эти двое. Прошёл ещё час или два — в амбаре время тянулось, как каша.
— Тише едешь, — вдруг сказала она, не глядя на меня, переплетая косички, — дальше будешь. Это правда, да?
Я не поднял головы.
— Правда. Особенно если едешь по дороге, усеянной трупами тех, кто торопился. Или по болоту.
— А мы по какому пути едем?
— По болоту, усеянному трупами, — парировал я, поднося клинок к слабому свету. Сталь была чистой.
Мы разговорились о мелочах — о том, какие улицы безопаснее ночью, о том, как лучше воровать кошельки (она рассказывала с профессиональным азартом), о том, где в городе самые дешёвые, но приличные портные. Разговор был лёгким, почти дружеским, но я чувствовал, что она всё ещё напряжена. За каждым моим словом она искала скрытый смысл, за каждой улыбкой — обман.
— А ты когда-нибудь любил? — внезапно спросила она, глядя на костёр.
Я фыркнул.
— На войне я любил только одно — высыпаться. Но получалось редко.
— А до войны? Когда ты был мальчишкой в Ржавце?
Я замолчал. Воспоминания всплыли, как пузыри на болотной глади. Лицо с веснушками. Смех, который не перекрывал грохот молота.
— Была одна, — наконец сказал я. — Но это было давно. И глупо.
— Глупо любить?
— Глупо думать, что в этом городе любовь может что-то изменить.
Айка усмехнулась, наклонив голову набок, так что одна косичка упала на плечо. Она медленно, почти небрежно, накрутила её на палец.
— Возможно, — сказала она тихо. Её карие с янтарём глаза в свете костра казались бездонными. — Но иногда глупость — это единственное, что остаётся умным людям.
Разговор прервал звук — тяжёлое шарканье и визгливый, прерывистый поток брани. Знакомые голоса. Я медленно вложил нож в ножны за поясом. Айка замерла, как лань, уловившая запах собачьей своры.
Дверь амбара скрипнула, и в проёме показалась тень Братилы — массивная, как гора, с широкими плечами, которые едва помещались в дверном косяке. За ним, прижимаясь к стене, пролез Лис. Он выглядел помятым, но его глаза-щелочки так и лучились наглым, вороватым задором. Его одежда была грязной и мокрой, будто он полз по болоту на животе. Братила вошёл, отбросив с плеча мешок, который с грохотом упал на пол. В мешке что-то звякнуло — то ли бутылки, то ли кости.
— Нихрена! — Братила хлопнул себя по бёдрам, с него посыпались комья жёлтой глины. — Верея — город говна и лжи. А Заречье — её задворки!
— Ничего особенного в Заречье, — подхватил Лис, и в его голосе слышалась та самая лёгкая насмешка, которой он пытался прикрыть неловкость. — Крестьяне, курицы. И кости.
Айка улыбнулась так, будто это было смешно, и наклонилась вперёд, чтобы показать, что слушает.
— Расскажете? — Спросила она, поднимаясь и стряхивая с юбки солому.
— Мы шли по тропе, — начал Братила, — и спрашивали про Червона. Я заглядывал в каждую сраную дыру. Убеждал запуганных бедняков, что мы не из стражи. Один старик сказал: «Много их ходит, пьяных, с медалями». Всё. А этот выкидыш устроился за амбаром с местными... — он посмотрел на Лиса с таким выражением, будто пытался понять, как тот умудрился снова попасть в неприятности, — Крестьяне — люди бедные, сечёшь? У них и так мало. А он начал жульничать.
Лис пожал плечами
— Ну а что? — Лис развел руками, на его губах играла гаденькая ухмылка. — Сидят скучают, кости кидают. У них там медные гроши в кошелях застоялись, азарт в глазах затух. Я просто хотел их взбодрить. Хе-хе. Немного ловкости рук, пара шуток про их жен — и вуаля! Банк мой. Правда, когда они заметили, что у меня кости со смещенным центром тяжести, их дружелюбие как-то резко испарилось.
Айка рассмеялась тихо, но в её смехе слышалась не только радость — скорее, это был способ снять напряжение.
Братила тем временем достал из мешка кусок хлеба и начал есть, будто хлеб решал все проблемы. В этом и была его сила: он верил, что если ты ешь — значит, ты жив, а если жив — значит, можно идти дальше. Айка подсела к нему.
— Слушай, — сказала она мягко, — когда меня увидел на листовчках… ты подумал, что я правда убила?
Братила замер с хлебом у рта. Он выглядел растерянным, как ребёнок, которого спросили про смерть.
— Не-а, — сказал он наконец. — Ты мелкая. Ты… — он поискал слово. — Ты хитрая. Но убивать… — он пожал плечами. — Убивать трудно. Это не как воровать. Воровать легко. Убивать — потом внутри плохо.
Айка чуть улыбнулась. На секунду в ней мелькнуло что-то тёплое. Лис тут же испортил момент:
— У меня внутри плохо, когда я не ворую.
Братила бросил в него крошкой.
— Ладно, — сказал я, вставая. — Сначала ужин. На пустой желудок не думается.
Работа закипела с немой, уставшей слаженностью. Братила притащил дров и раздул костёр до ровного, жаркого пламени. Лис принёс воду. Айка взяла на себя кухню. Она не готовила — она совершала обряд.
Чугунный котелок, наш общий алтарь, зашипел, приняв сало. Звук был сочным, обещающим. Потом полетел лук, нарезанный так тонко, что стал золотым кружевом в жире. Аромат ударил в нос, сметая всю болотную вонь и страх — запах простой, яростный, жизненный. Затем капуста, нашинкованная в мелкую соломку. Она захрустела, сдаваясь жару. Воздух наполнился сладковатым духом грядки, которой здесь никогда не было.
Айка мешала ложкой, её лицо в свете пламя было спокойным, почти святым. Вот она — алхимия выживания: грязь, страх и жёлтые луковицы превращаются в тепло под рёбрами.
— Вода, — сказала она, и Братила подал флягу. Шипение пара на мгновение окутало её лицо. Потом она достала мяту, растёрла листья между пальцами — резкий, холодный аромат врезался в жирную гармонию, как крик в тишине. — Чтобы не забывать, что есть что-то кроме этой суматохи.
Лис, принюхиваясь, уселся поближе.
— О, чёрт, пахнет почти как дома! Если бы у меня был дом. И если бы в нём что-то готовили, ясное дело.
Братила тем временем нарезал хлеб толстыми ломтями. Мы сели ужинать. Не чинно, а жадно, глухо, зачерпывая густое варево ломтями чёрного хлеба. Чавкали, сопели, обжигались. И не было в этом звуке стыда. Это был хор живых.
Братила облизывал пальцы, Лис причмокивал, Айка ела маленькими глотками, а я просто насыщался, чувствуя, как тепло растекается по закоченевшим суставам. На миг не было князей, перстней, убийств. Была только миска, пламя и четыре пары глаз, отражающих огонь.
После еды, когда тела согрелись, а мысли стали вялыми, пришла усталость. Братила первым улёгся у стены, завернувшись в свой плащ. Через минуту его дыхание стало тяжёлым и ровным. Лис, покрутившись на своём месте, свернулся калачиком у самого костра, будто боялся, что тепло кончится.
Я остался сидеть, прислонившись к стене, точа нож. Механические движения успокаивали. Айка подошла, села рядом.
— Твоя очередь спать, — сказала она тихо. — Я посижу. Послушаю город.
— Я спал на войне урывками. Привык.
— Это не привычка. Это наказание, которое ты сам себе назначил. — Она обняла колени, уставилась на огонь.
Я протянул руки к огню, но тепла не чувствовал. Пальцы правой руки начали мелко дрожать — старый «привет» с фронта. После Ольховки, когда я двое суток не выпускал из рук то хирургическую пилу и зажим, то арбалет, холод поселился где-то глубоко в костном мозге. Я сжал кулаки, пытаясь унять тремор. Боль была не настоящей, фантомной, будто кто-то невидимый медленно затягивал швы на моих собственных запястьях.
— Болит? — тихо спросила Айка.
Она заметила. Черт бы её побрал со своей внимательностью.
— Просто сырость, — соврал я, пряча руки в складках плаща.
Угли догорали. Снаружи завыл ветер. Айка, Лис и Братила уже спали. Я поймал себя на странной мысли: амбар был очень тихим. Не пустым — именно тихим, как комната, из которой все вышли. Я встал и проверил засов входной двери. Он был цел и заперт.
Это почему-то не успокоило.
Я вернулся к костерку, закрыл глаза, оставив слух настороженным. Последнее, что я почувствовал перед тем, как провалиться в чёрную, беспробудную яму сна, — был лёгкий, едва уловимый запах мяты, смешанный с дымом.
Где-то далеко, за рекой, глухо ударил колокол. Не по времени.
Глава 8. Туманники.
Страшно не то, что ты ошибся. А то, что ты сделал это снова — и назвал опытом.
Ночь за стенами амбара сгустилась, превратившись в непроницаемую черноту. Внутри, под прохудившейся крышей, воздух казался ещё тяжелее. Единственная масляная лампа, стоявшая на шатком ящике, кашляла тусклым рыжим пламенем, отчего тени на стенах плясали безумный танец. То вытягиваясь до стропил, то сжимаясь в бесформенные пятна.
Утро не принесло облегчения. Оно вползло в амбар серой, мутной полосой через щели в стенах, подсвечивая убожество нашего убежища.
Айка разогрела остатки вчерашней похлёбки, добавила душистые травы. Лис подбросил дров. Братила сел спиной к стене, как всегда — контролируя пространство.
Пока ели, я рассказал Братиле и Лису о фальшивом торговце сбитнем. О том, как тот свидетельствовал против Айки. И что появился он за пару лун до смерти Червона.
— Значит, за нами следят, — подытожила Айка. — И готовы подставить любого, лишь бы дело закрылось.
— Дело не закроется, пока не найдём убийцу, — мрачно сказал Братила. — Червон был моим братом по крови. Месть!
Лис посмотрел на него с жалостью.
— Твой брат умер потому, что знал слишком много, а бежал слишком мало.
— Заткнись, хмырь! — Братила сжал кулаки. — Ты не знаешь его!
— А ты знаешь? — Лис положил руку на свой самострел. — Твой Червон был дезертиром, хе-хе. В Заречье на жёлтой глине дезертиры прячутся. Бежал с фронта. У него был перстенёк Вышеславских. Ясное дело, кто-то решил, что он слишком много знает. Вот и вся поэзия.
В амбаре повисла тишина. Братила прикрыл глаза и сделал шумный вдох.
— Он был моим братом, — наконец сказал он тихо. — И я не брошу его. Даже если правда убьёт меня.
— Ты прав, Червон искал что-то. И это что-то убило его. Перстень — лишь ключ.
Я вытащил из кармана перстень и положил на ящик между нами. Золото блеснуло тускло, змеи будто шевельнулись.
— У нас есть улика, которая ведёт прямиком к княжескому дому. Есть опричники, которые хотят закрыть дело на Айке. Есть лжесвидетель. И нет времени.
— И что нам делать? — спросила Айка устало.
— Мы в капкане, — Лис начал расхаживать по пятачку свободного пространства, постоянно оглядываясь на дверь. Его пальцы безостановочно перебирали невидимые монеты в пустом воздухе. — Вы хоть понимаете? Опричники не просто ищут воровку. Они зачищают город. И если мы продолжим играть в благородных следопытов, то закончим на виселице очень скоро. Я видел, как это бывает.
— Хватит скулить! — голос Братилы ударил по ушам. — Беготня. По одичночке выловят. Нужно бить первыми!
Он шагнул в круг света, и его огромная тень накрыла Лиса. Под ногами скрипел песок, смешанный с опилками.
— Взять главного пса! — Братила ударил кулаком по коленке. — Дело гнилое. Солдат, печать, яд… а он — на девку! Зачем? Концы в воду. Значит, в курсе. Его надоумили. Или сам в деле. Берём. Тащим сюда. — Он сделал резкий, скручивающий жест руками. — Он заговорит. Я гарант, сечёшь?
— Похитить главу опричников? Ярополка Тёмного? — Лис поперхнулся смешком. — Ты совсем головой поехал, большой парень? Это тебе не корову из хлева увести. Собаки, ловушки, патрули...
— Я — загребушник. Пять зим. — Братила ткнул себя в грудь. — Моя работа — «языки». Тихо. Я знаю, как снять часового. Как связать, чтоб не дёргался. Выследим у поместья. Оглушим. Притащим. — Он облизнул губы. — Запоёт.
В амбаре повисла тяжёлая пауза. Братила не двигался. Он сказал всё, что хотел, и теперь ждал нашей реакции. Его плечи были напряжены, как перед рывком.
Лис медленно выдохнул, словно только сейчас понял, что всё это всерьёз. Он отвёл взгляд, уставившись в грязный пол. Мыском сапога начал рисовать узоры из опилок и золы под ногами.
Айка сидела неподвижно. Она не смотрела ни на кого. Только на перстень. Её губы были сжаты в тонкую линию. Такой взгляд бывает у тех, кто прикидывает не «можно или нельзя», а «сколько это будет стоить».
Я молчал, давая плану Братилы улечься, как укладывается осадок в кувшине браги.
— Ого, — Лис вальяжно развалился, заведя руки за голову. — Вот это размах. Ты хочешь украсть человека у государства. Это… это даже романтично. Почти как украсть луну.
Я слушал, слегка склонив голову. План был безумным, отчаянным. Но в нём была логика солдата, привыкшего решать проблемы захватом ключевой точки. Братила не предлагал хитрить — он предлагал применить свой главный навык, единственное, в чём он был абсолютно уверен. Это был план из его прошлого, из окопного ада, где ценность имели только сила, тишина и скорость.
— И тогда за нами пришлют не опричников, а всю городскую стражу вместе с палачом, — я вставил свой комментарий, не меняя позы. — Похищение высокопоставленного чиновника — это билет в один конец, Братила. Твои армейские замашки обернутся кровавой баней.
— А у тебя есть план погуще, дозорный? — огрызнулся гигант.
Лис внезапно замер, его глаза-щелочки заблестели.
— У меня есть план. И он гораздо изящнее твоего мясницкого подхода. Слушайте. В нижнем городе, в квартале наёмных улыбок, есть одна шлюха... Фигурой она один в один как наша Айка. Если накинуть на неё морок… Не просто грим, ясное дело. Я знаю старуху, ей понадобятся только волосы, ногти и кровь Айки. Наложит чары. Ненадолго. Переоденем, косички заплетём. Сдадим опричникам. Подстроим «случайный» арест. А мы тем временем... Ну, перстень спрячем, или князю подкинем анонимно, или... Посеем хаос! Пока они пытают фальшивку, мы свалим из города! Все счастливы!
Тишина на этот раз была другой. Не тяжёлой — липкой.
Братила медленно повернул голову к Лису. В его взгляде не было ярости — только пустота, та самая, что появляется у людей, когда внутри что-то окончательно решается.
Айка подняла глаза. В них не было удивления. Только усталость. Она слышала подобные предложения всю жизнь — просто раньше их произносили тише.
Я заметил, как Лис улыбнулся чуть шире, чем нужно. Улыбка запоздалая, защитная. Он уже жалел о сказанном, но отступать не умел. Даже лампа, казалось, началакоптить сильнее.
— Кроме шлюхи, — заметила Айка.
— Хех… ну… — Лис пожал плечами. — В Верее кто-то всегда несчастлив.
— Лис, — сказал я, — это худший план, который я слышал.
— А почему нет? — Лис пожал плечами, в его тоне прорезался страх. — Она всё равно долго не протянет с её-то образом жизни. Зато мы будем свободны. Я так уже делал, и ничего — тот парень, что сел вместо меня, даже не понял, как это случилось. Чем дольше мы ковыряемся в этих уликах, тем туже петля на наших шеях. Я не хочу болтаться на столбе из-за твоего перстня!
В амбаре повисло молчание, которое бывает после того, как кто-то предложил продать человека и назвал это «небольшой хитростью».
— Кабы нет, — сказал Братила. — Это подло.
— Подло — это умереть из-за твоей честности, — огрызнулся Лис. — Подло — это когда тебя ловят, вешают, а потом твои друзья говорят: «ну, зато они не подставили шлюху». Это очень благородно будет звучать на похоронах.
— Ты предлагаешь то, что даст нам не больше одного дня, — сказал я Лису. — И убьёт на следующий.
Лис посмотрел на меня, раздражённо.
— Почему?
— Опричники не идиоты. Проверят, пытать начнут сразу. Время не выиграем, только кровь прольём.
Я смотрел не на Лиса, а куда-то внутрь себя, туда, где копились обрывки воспоминаний. Жест ветерана. Искажённое, пьяное лицо. Пальцы, скрюченные в неестественной форме. В голове щёлкнуло.
— Он не просто умер, — вдруг сказал я, прерывая начинающийся спор. — Он пытался что-то сказать. Предупредить.
Все взгляды устремились на меня.
— В таверне. Перед тем как Айка к нему подсела. Он на меня смотрел. Показал жест. — Я медленно поднял руку и попытался воспроизвести тот самый, корявый, дрожащий знак. Сложенные вместе пальцы, отведённый в сторону большой, резкий взмах кистью вниз. — Я думал, он просто пьян. Или бредит. Но сейчас понял. Это армейский сигнал. Из разведки дозоров. Означает: «Предатель. Среди своих».
Никто не ответил.
Лис хмыкнул, желая разрядить воздух шуткой, но звук застрял в горле и вышел каким-то надломленным. Он тут же отвернулся и начал возиться с тетивой самострела, проверяя её так тщательно, словно от этого зависела жизнь.
Братила сжал челюсти. Я увидел, как на скулах проступили желваки. Он не смотрел на меня — уставился в стену, туда, где между досками торчал ржавый гвоздь. Гвоздь был погнут. Он смотрел именно на него.
Айка не шевельнулась. Только медленно убрала руку с перстня и спрятала её в рукав. Её плечи напряглись, будто она ожидала удара со спины. Взгляд скользнул по нам всем — коротко, почти незаметно — и тут же ушёл в пол.
Я почувствовал, как по спине ползёт холод. Осознание. Предатель — это не тень в переулке. Это тот, кто стоит рядом и знает, как ты дышишь.
— Пре… предатель? — переспросил Лис, и его голос сорвался на фальцет.
— Он видел того, кто его отравил, — я продолжал. — Или знал, что тот был там, в зале. И попытался меня предупредить. Жестом. Показал на предателя, а я… я не понял. Потому что он смотрел на меня, а жест указывал… куда-то в сторону.
Я закрыл глаза, пытаясь воскресить в памяти ту сцену: дымный зал, тени от очагов, лицо ветерана. Кто был рядом? Мавра? Гривец, бормочущий про «всё уже было»? Купец? Пьяные морочи? Картина была смазанной, как будто на неё налили табачной жижи. Много людей. Но один… один держался слишком спокойно. Один не бросился помогать. Один не кричал. Он просто стоял и смотрел.
— Значит, — медленно проговорил я, — отравитель был в зале. И Червон его узнал. И попытался передать информацию мне, единственному, кто, как он, вероятно, подумал, мог понять армейские сигналы. Это меняет всё. Это не случайность. Это устранение свидетеля. Свидетеля чего? Княжеской тайны? И предатель… свой же? Кто?
Молчание. Враг был не где-то там, в кабинетах власти. Он мог быть здесь, среди нас. Или где-то совсем рядом.
— Если это подстава, — цинично бросил Лис. — Значит, мой план… отпадает. Если предатель среди своих, он знает, что Айка — не убийца. Не сработает.
— Хватит! — я поднялся.
— И что предлагаешь? — Братила вытер пот со лба. — Сидеть, ждать, пока они дверь вышибут? Кабы нет!
— Мы пойдём к князю, — сказал я.
В амбаре повисла тишина. Братила задумчиво почесал подбородок.
— Князь... если Червон умер из-за его перстня, то князь знает почему. И кого искать.
— Или сам приказал убить, — тихо добавила Айка.
— Хочешь пойти к князю? — Лис побледнел так, что стал похож на покойника. — Ты спятил. В его особняк? Там нас и убьют!
— Если перстень у него украли, он захочет знать — кто и почему, — я посмотрел на Лиса. — Если же он сам замешан в этом, то наша единственная надежда — ударить в самое сердце. Князь — человек политический. Ему не нужен шум.
— Самоубийство, — Братила покачал головой, но в его глазах блеснул интерес. — Но… это по-мужски. Идти прямо на рожон.
— Нет! Я не пойду! — взвизгнул Лис. — Это верная смерть!
— Прямо в логово. — Братила прищурился.
— Прямо, — кивнул я. — Без подкопов и масок. Без чар и похищений. Мы зададим вопросы о перстне ему в лицо.
Айка медленно выдохнула.
— Он не станет отвечать, — сказала она. — Или станет — так, что мы пожалеем.
— Возможно, — согласился я. — Но он будет знать, что мы знаем. И что не боимся смотреть ему в глаза.
Лис нервно засмеялся.
— Ага. И он такой: «Ах, какие смелые! Проходите, вот вам правда, вот вам медовуха».
— Нет, — я покачал головой. — Он будет играть. Как и все, кто сидит высоко. Но игра пойдёт по другим правилам.
— Ну конечно-конечно. Пойти к самому опасному человеку в Верее и задать ему неудобные вопросы. Почему бы и нет? — Лис вздохнул. — Ладно.
— Ты останешься, — сказал я. — Если мы не вернёмся…
— …то буду импровизировать, — облегчённо выдохнул Лис. — Это у меня хорошо получается.
— Хорошо, — сказал я. — Решение принято. Идём к князю. Но не сломя голову. Нам нужен план, подготовка и страховка.
Я обвёл взглядом нашу компанию. Братила хмуро точил свой тесак — звук камня по стали в тишине амбара действовал на нервы не хуже визга пилы. Айка сидела на корточках, рисуя прутиком на пыльном полу схему улиц, которую она помнила наизусть.
— Есть два варианта, — сказал я, толкнув лежащий перед нами перстень пальцем. — Первый: князь не замешан. Может перстень украли у него или его людей. Убийство Червона — угроза его власти, использование его герба в тёмных делах. Он будет заинтересован разобраться больше нашего. Мы приносим ему улику — становимся полезными.
— А второй вариант? — спросила Айка, не прекращая рисовать карту.
— Второй: он замешан. Лично или через кого-то из близких. Тогда мы идём в пасть к змею. — Я сделал паузу. — Но даже в этом случае есть шанс. Князь — политик. Публичная расправа над принесшими его же печать? Шумно. Он попытается разобраться тихо. Выяснить, что мы знаем. А это даст нам время понять, что он замешан, и, возможно, выйти живыми.
— «Возможно» — ключевое слово, — мрачно пробурчал Братила. — Я согласен. Лучше смотреть в глаза смерти, чем ждать, когда она придёт сзади. Идём. План нужен.
— Теперь сам визит, — я начал загибать пальцы. — Первое: внешний вид. Мы не можем явиться к князю в чём есть. Он подумает, что мы воры... — я осёкся, посмотрев на Айку.
Она усмехнулась, обнажив зубы.
— Ой, как неловко вышло. Подумает и будет прав. — Айка выгнула бровь. — Вещи мы, «одолжим». Ночью наведаемся в «Золотой напёрсток». У них всегда висят готовые платья на манекенах.
— Второе: местность, — продолжил я. — Особняк на Каменном холме. Мы должны знать его как свои пять пальцев. Не только главный вход.
— Я бывала рядом, — Айка ткнула прутиком в «карту» на полу. — Там высокие стены, но с северной стороны они примыкают к старой часовне. Крыши почти соприкасаются. С часовни можно на стену, а со стены — на служебные постройки во дворе.
— И с крыш постройки — прямо в окно второго этажа или на внутренний балкон, — подхватил я. — Это должен быть наш основной путь на случай бегства. Но нужна разведка. Завтра я проберусь на колокольню той часовни. Посмотрю распорядок патрулей на стенах, где тени глубже, где можно залечь.
— А на земле? — спросил Братила. — Если погоня будет по улицам?
— С холма три главных спуска, — сказала Айка и продолжила чертить палочкой карту на полу амбара. — Прямой к мосту — самый оживлённый, там нас быстро перехватят. Западный — лабиринт узких улиц, там можно затеряться, но и засаду легко устроить. Восточный — мимо старых складов к Змеевице. Там мало людей, есть причалы с лодками. Если добежим до воды — шанс есть.
— Значит, отступаем на восток, к реке, — заключил я. — Но это если всё пойдёт совсем плохо. Надеемся, что дойдёт только до намёков на побег.