Грязная брага теней
— Я спокоен, я спокоен, — затараторил он, тут же уронив болт. Звяканье по каменному полу прозвучало как выстрел.
Братила проснулся от шума, зевнул так, что челюсть хрустнула.
— Лис, — буркнул он. — Мельтешишь, как девка перед свадьбой.
Лис замер, потом нервно хихикнул.
— Свадьба? С князем? Нет уж, спасибо. Я на такое не подписывался.
Айка стояла у стены, прислонившись спиной к холодным камням. Плащ накинут, капюшон опущен, почти полностью скрывая лицо. Но я видел, как напряжены её плечи, как сжаты пальцы, выглядывающие из складок ткани. Раньше её тишина была сосредоточенной. Теперь она была колючей, как сжатая пружина. Она поймала мой взгляд и едва заметно покачала головой: со мной всё в порядке. Я не поверил.
Братила облачался молча. Кожаная безрукавка сидела на нём как на скале. Он был похож на глыбу, на которую нацепили дорогую попону. Он старался дышать мельче, будто боялся раздуть грудь и порвать швы.
— Готовы? — спросил я.
Никто не ответил. Это и был ответ.
Перед тем как шагнуть за порог, я задержался у осколка зеркала, прислоненного к стене амбара. На меня смотрел чужак. Синий кафтан сидел ладно, но под ним я чувствовал себя голым — без привычной тяжести кожаного плаща. Я посмотрел на свои ладони. Мозоли от поводьев и рукояти меча никуда не делись, они выдавали во мне мясника, наряженного в шелка.
— Мы выглядим как покойники, которых выкопали и переодели, — глухо заметил Братила.
Он пытался застегнуть крошечную серебряную пуговицу на вороте, и его пальцы дрожали от напряжения.
— Главное — не как мы выглядим, а как держимся, — отрезал я. — Дышите ровно. Помните: во дворце тишина — тоже оружие. Если не знаете, что сказать — молчите. Пусть думают, что мы просто высокомерные ублюдки.
Мы вышли в город. Путь к Каменному холму в этот раз был не разведкой, а процессией. Мы шли по тем же улицам, но теперь грязь под ногами казалась липкой, цепкой. Каждый бродяга, каждый торговец смотрел на нас слишком долго.
Утро было серым, дождь моросил мелкой, упорной пылью. Верея внизу кипела: нищета у подножия холма — лачуги, грязь по колено, дети в лохмотьях, старики, роющиеся в отбросах. Ребетня преследовали нас усталыми взглядами, пока мы не начали подниматься по чистой, ровной лестнице.
У подножия холма к Братиле подбежал мальчишка — зим шести, не больше. Грязный, с глазами слишком взрослыми для такого возраста. Потянулся к его руке. Стражник с лестницы пнул его без злобы, лениво, как отгоняют собаку. Мальчишка упал молча. Даже не заплакал.
Если бы я обернулся — сделал бы глупость. Холм принимал нас медленно, неохотно, как судья, который уже всё решил, но соблюдает приличия. Раньше я думал, что воюю за них — за этих чистеньких, упитанных господ в тёплых домах. Что они — награда за мои шрамы. Потом я понял. Мы воевали не за них. Мы воевали из-за них. Были удобрением для их садов. И вид этого мальчишки, которого пнули, как собаку, был лучшим подтверждением. Холм перемалывал, превращая живых людей в историю, в удобный миф или в удобренную почву.
С каждым шагом шум отчаяния стихал, сменяясь тишиной благополучия. А наверху, за стенами — чистота, порядок, стража в блестящих доспехах. Два мира в одном городе: один кормит другой, а другой смотрит свысока. Мы поднимались по мощёной дороге. Чем выше — тем реже лачуги, тем шире улицы, тем богаче дома. Контраст резал глаза.
Особняк Вышеславских вблизи подавлял. Не размерами, а молчаливой наглостью. У главных ворот, под тенью двух каменных змей, стояла стража. Не в доспехах, а в парадных ливреях, но глаза у них были как у мясников на скотобойне. Четверо. Арбалеты наготове, но не подняты.
Нас не останавливали — но и не пускали. Мы стояли под взглядами змей, и мне вдруг пришло в голову, что это и есть первая проверка: кто сорвётся, кто отведёт глаза, кто переступит с ноги на ногу. Я заставил себя смотреть прямо. Айка — тоже. Братила нетерпеливо рыкнул.
Один из стражников, широкоплечий детина с аккуратной бородкой, шагнул вперёд.
— К князю? — спросил он, и его голос звучал слишком громко в этой тишине.
Я кивнул.
— Отчего же не пропустить гостей, — он подмигнул, и в этом подмигивании было столько презрения, что у меня сжались кулаки. — Проходи, Ворон.
Я замер. Прозвище. Старое, военное. "Ворон" — за то, что в дозоре находил опасность раньше других. Я не называл его никому здесь. Айка напряглась рядом — я почувствовал, как её рука коснулась моей.
Ворота за нашими спинами захлопнулись с лязгом, от которого у меня дрогнули плечи. Как решётка в тюрьме. Стражник обошёл нас, медленно, оценивающе. Его взгляд скользнул по Братиле, задержался на скрытом лице Айки и упёрся в меня.
— Так-так, — протянул он. — Говорят, ты в своё время неплохо поработал, Ворон, на южном перевале. Красиво выкладывал кости степняков узорами.
Ледяная струя прошла по спине. Бойня на южном перевале была семь зим назад. Откуда он знает?
— Люблю узоры, — хрипло сказал я.
— Люби дальше, — ухмыльнулся стражник. — Здесь твои старые заслуги — всё равно что сраньё пса на мостовой. Двигайтесь.
Путь к дверям особняка был дольше, чем я ожидал. Нас остановили у низкой каменной арки, увитой резными змеями. Под ней стоял худой человек в тёмно-синий робе с капюшоном — не воин, не слуга. Жрец. Или что-то похожее.
— Очищение, — монотонно произнёс он.
Двое других слуг с пустыми лицами шагнули вперёд. Один окропил нас из серебряной чаши. Жидкость пахла полынью и чем-то металлическим. Слуга мазнул мокрой кистью по лбу, шепча что-то на старом наречии. Жидкость обожгла кожу, будто в неё подмешали уксус и золу. Я не дёрнулся. Это было не очищение. Это была метка. Напоминание, кто здесь грязь.
Другой взял меня за руку, перевернул ладонь кверху. Я инстинктивно сжал кулак.
— Руки, — повторил жрец без интонации.
Я разжал пальцы. Слуга, не глядя в глаза, провёл холодными пальцами по ладони, по старым отметинам от меча и верёвки, по огрубевшей коже. Он изучал не оружие, а грязь. Возможную заразу. Унижение горело у меня в глотке, едкое, как тот самый дым от «туманников». Меня, выжившего в десятках стычек, осматривали как скот.
— Что‑то не так? — спросил я.
— Всё так, — ответил он, рассматривая мои шрамы.
Пауза. Долгая. Я почувствовал унижение — острое, как нож в рёбрах. Я, герой войны, прошедший Ольховку, Дубравку, Диколесье, степные рейды — стою здесь, как подозреваемый, и мне осматривают руки, будто я прокажённый.
— Чист, — наконец сказал слуга. Но в голосе — сомнение.
Братила, когда до него дошла очередь, стоял, опустив голову, и я видел, как напряглись его могучие плечи. Один из слуг шагнул к Айке.
— Амулет, — сказал он, не повышая голоса.
Айка не пошевелилась.
— Он не оружие, — сказал я.
— Здесь всё оружие, — ответил слуга и протянул руку.
Айка медленно сняла амулет с шеи. Серебряный лист клёна блеснул в свете свечей. Слуга задержал его в пальцах чуть дольше, чем нужно.
— Северная работа, — заметил он. — Старый стиль. Уже не делают таких.
Он вернул амулет. Я понял: он не просто смотрел. Он проверял реакцию. За дверями нас ждал другой мир. Мир шёпота, блеска и холода. Полы из тёмного полированного дерева отражали огонь сотен свечей в резных люстрах. Воздух был густым от запаха воска, дорогих духов и лести.
Придворные — стайка ярких, болтливых птиц в шелках и бархате — расступились, образовав живой коридор. Шёпот стал громче.
— Смотри-ка, какие чудные...
— Откуда князь таких выкопал?
— А девка... видела глаза? Полукровка, не иначе. Какая наглость...
Взгляды, скользившие по Айке, были откровеннее и грязнее, чем в самом вонючем переулке Подгорья. Здесь грязь была прикрыта улыбкой и веером.
Нас оставили в боковом зале. Не тёмном — наоборот, слишком светлом. Стены были увешаны гобеленами. Сцены войн. Победы княжеского дома. Я узнал перевал. Южный. Гобелен был ложью. На нем рыцари в сияющих кольчугах красиво рубили степняков под ясным небом. Мастер, ткавший это, не добавил туда грязь, в которой мы тонули. Он не выткал трупы лошадей. Не было стрел степняков, обмазанных ядом, накрывавших нас как тучи. Я подошел ближе и коснулся ткани. Шелк был холодным.
— Они переписали вашу боль в украшение для стен, — прошептала Айка, оказавшись рядом.
— Так победа превращается в интерьер, — ответил я.
В этот момент я заметил, что на всех картинах и гобеленах у воинов князя были закрыты забрала. Ни одного лица. Только сталь и гербы. Будто князь не хотел помнить тех, кто умирал за него — ему достаточно было самого факта обладания этой силой. Это открытие кольнуло меня сильнее, чем оскорбление стражника у ворот. Мы для него не люди. Мы — элементы композиции.
Я услышал шёпот совсем рядом.
— Князь любит странных. Они благодарнее.
Я не понял, о ком речь — обо мне или об Айке. Мимо прошёл придворный, задел плечом Братилу.
— Осторожнее, — лениво бросил он. — Это ковры из Тарны. Дороже твоей жизни.
Я почувствовал, как Братила напрягся.
— Дыши, — прошептал я.
Он дышал. С трудом. Но выдержал. Огромный морочь, который в таверне казался хозяином, здесь старался сжаться. Шёл осторожно, боясь задеть вазу или наступить на дорогой ковёр. Его пугает не сила — хрупкость этого мира, которую он может разрушить одним движением. И за это поплатиться.
Он наклонился ко мне, шепнул:
— Скажи, если я лишнее брякну... Не понимаю правил. Боюсь... сломать что-то.
Я кивнул, а сам невольно посмотрел в окно — на чердаки напротив — и подумал, что Лис сейчас, должно быть, клянёт нас всеми богами сразу. Позже, уже после, я пойму, что именно в этот момент ловушка захлопнулась. Что с той высоты он видел больше, чем мы могли представить. Но тогда я ещё верил, что мы пришли по своей воле.
Тем временем нас провели в длинный, узкий зал с высокими стрельчатыми окнами. В конце его, на невысоком каменном возвышении, стояло кресло. Не трон. Но что-то очень на него похожее. И в нём сидел человек, которого я знал только по слухам.
Князь Всеволод Вышеславский не был великаном. Он был сух, поджар, с лицом, — умным, внимательным и совершенно лишённым эмоций. Его глаза, цвета мутного льда, скользнули по мне, по Братиле, задержались на Айке чуть дольше. В них не было ни любопытства, ни гнева. Был расчёт. Как у человека, рассматривающего новые, необычные инструменты.
Я сделал шаг вперёд и поклонился.
— Князь. Мы пришли по делу, которое касается убийства и власти в твоём городе.
— Очарован, — сухо сказал Всеволод. Его голос был тихим, но он резал тишину, как лезвие. — Говори. Удиви меня. Город полон убийств. Какое из них удостоилось твоего внимания?
Я стиснул зубы, игнорируя укол.
— Червон. Ветеран Вечной. Его убили в таверне. Отравили. У него был перстень с твоим знаком.
В зале замерцал подавленный смешок. Всеволод Вышеславский не шелохнулся.
— Ты воевал, — сказал князь, глядя не на меня, а куда-то поверх плеча.
— Да.
— И выжил.
— Повезло, — ответил я.
Он кивнул, будто это подтверждало его мысль.
— Война — хорошая школа. Она учит простым истинам. Например: грязь всегда всплывает.
Его взгляд скользнул по Айке.
— А ты, девочка, — он сделал паузу, — слишком аккуратна для подворотен Вереи.
Айка не опустила взгляд. Это было дерзостью — и одновременно единственно верным ходом.
— Я стараюсь не пачкаться, — сказала она ровно. — Грязь въедается.
В зале кто-то тихо усмехнулся. Князь приподнял бровь — едва заметно.
— Умно, — произнёс он. — Обычно такие слова говорят те, кто слишком долго жил среди грязи.
Его взгляд скользнул к её рукам, линии плеч, осанке. Он разбирал её, как редкую вещь, не касаясь.
Я вытащил из-за пазухи свёрток, развернул его. На бархатной тряпице лежал перстень. Золото, две змеи. Протянул его князю.
Тишина в зале стала абсолютной. Придворные перестали шептаться.
Всеволод медленно, с театральной неспешностью, поднялся с кресла. Он сошёл с возвышения, мягкие сапоги неслышно ступали по каменному полу. Он подошёл ко мне, не глядя на перстень в моей руке. Его ледяной взгляд буравил меня.
— О смерти Червона мне доложили, — сказал он тихо, так, что слышали только я.
Он наконец опустил глаза на перстень. Не тронул. Просто посмотрел. Потом его губы растянулись в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. В ней не было ни капли тепла. Я заметил, как один из слуг князя медленно вышел из зала.
— Очень старательно, — произнёс Всеволод Вышеславский. И его голос, тихий до сих пор, вдруг прозвучал на всю залу, чётко и ясно, как удар колокола.
— ВОТ ТОЛЬКО ЭТО — ПОДДЕЛКА.
Слова повисли в воздухе. У меня на миг свело пальцы. Я ждал смеха. Крика. Приказа схватить. Ничего не произошло. Князь смотрел на меня с почти искренним интересом.
Воздух из зала будто выкачали. Я почувствовал, как за спиной у Братилы перехватило дыхание. Айка замерла, будто превратилась в статую из того же холодного камня, что и стены. Вся наша уверенность, весь план — рассыпались в прах от одной фразы.
— Откуда вы…
Я не договорил. Князь поднял руку.
— Откуда я знаю? — он усмехнулся. — Потому что настоящий перстень — на мне.
— Теперь, — сказал он, — мне действительно любопытно, откуда у тебя такая вещица.
Глава 11. Сделка.
Каждый хочет справедливости. Пока не узнает её цену.
Слова князя не прозвучали как обвинение. Они прозвучали как приговор нашему пониманию ситуации. Весь наш путь от таверны до этого холодного зала оказался ложным следом. Мы не просто ошиблись — нас провели, как слепых щенков, и привели к порогу того, кого хотели обвинить.
Я стоял, не шелохнувшись, чувствуя, как в зале стало вдруг тесно — будто стены придвинулись ближе, чтобы лучше слышать. Перстень лежал на моей ладони — холодный, тяжёлый, теперь уже бесполезный. Подделка. Всё наше расследование, вся кровь на руках — ради фальшивки. Князь стоял так близко, что я видел, как на его виске бьётся тонкая голубая жилка. Он не трогал перстень — будто боялся испачкаться.
— Итак, — сказал он, — вы пришли с подделкой моей печати. С мёртвым ветераном. И с вопросами. Это смело. Или глупо. Иногда разница между этими двумя словами — только в том, кто выживет.
— Ты хочешь знать, кто убил твоего ветерана? — спросил он спокойно. — Или ты хочешь понять, почему его убили именно так?
Я не ответил сразу. Вопрос был ловушкой. Выберешь одно — потеряешь другое.
— Я хочу, чтобы убийцы не думали, что могут прятаться за чужими знаками, — сказал я наконец.
Князь усмехнулся. Не широко — уголком губ.
— Вот видишь. Уже лучше. Ты начинаешь говорить не как солдат, а как игрок.
Игрок. Слово задело. Не потому, что было ложью — потому что он угадал. Я хотел возразить, но понял, что любое оправдание сделает меня именно тем, кем он уже меня назвал.
Князь не спешил. Он махнул рукой, зал немедленно покинули все, даже дружинник. Осталась только наша троица. Двери закрылись почти беззвучно. Воздух в зале изменился — будто его стало меньше. Всеволод Вышеславский вернулся к креслу, сел, скрестил ноги. Его взгляд скользнул по мне, по Братиле, задержался на Айке.
Он сел в кресло, не приглашая нас садиться. Мы остались стоять. Я чувствовал, как это давит — не физически, а внутри, в каком-то глубоком месте, где рождается злость. Братила переминался, словно на сырой земле. Айка не двигалась вовсе. Это было хуже любого вызова — стоять и ждать, пока тебя взвесят.
— Начнём с простого, — произнёс князь. — Кто вы такие, чтобы приносить мне это?
Я вдохнул.
— Мы расследуем убийство Червона. Он умер у меня на глазах. Пытался предупредить меня о чём-то, но не успел. И у него был этот перстень.
— Понимаю, — князь кивнул, как будто слушал историю о пропавшей курице. — И вы решили предупредиться меня, посчитав, что мой гонец умерщвлён. Или что я связан с этим. Что я убиваю ветеранов в тавернах. Что я подбрасываю поддельные печати. Что я… — он сделал паузу, — …играю в грязные игры.
Он посмотрел на меня так, будто видел насквозь.
— Я не играю в грязные игры. Я играю в большие игры.
В нём не было триумфа. Было любопытство. Как у человека, нашедшего новую игрушку.
— Садитесь, — сказал он тихо, но в голосе была сталь. — Раз уж пришли с подарком.
Мы сели на стулья — резные, с высокими спинками. Братила — осторожно, будто боялся сломать мебель. Айка — прямо, но я видел, как её пальцы сжались на подлокотниках.
— Подделка, — повторил князь, глядя на перстень в моей руке. — Хорошая. Мастерская работа. Не каждый ювелир справится. Но всё же подделка.
Он сделал паузу, позволяя словам осесть.
— Ты пришёл ко мне с этим, Ворон Горша. — Он назвал моё прозвище так же легко, как стражник у ворот. — Значит, хочешь правды. Или думаешь, что я её дам.
Я положил перстень на стол между нами. Золото звякнуло о дерево.
— Ветеран умер с этим в кармане. Опричники закрыли дело на невиновной. Лжесвидетель появился за две луны до убийства. Я хочу знать, почему.
Князь улыбнулся — тонко, без тепла. Позвонил в колокольчик. Придворный зашёл быстрым шагом и подал ему кубок. Тут же удалился. Князь не пил — просто держал кубок в руке. Он откинулся в кресле, его взгляд скользнул по высоким стрельчатым окнам, будто он видел за ними не серое небо Вереи, а карту интриг.
— Вы думаете, Верея — это просто город, где одни грабят других? — спросил он мягко. — Это примитивно. Верея — это организм. Со своими артериями и опухолями. Убийство Червона… это не преступление. Это хирургический надрез. Кто-то вскрыл кожу, чтобы добраться до нервов.
Братила аж подался вперёд, стул под ним жалобно скрипнул. Его кулаки лежали на коленях, сжатые до хруста. Я видел, как по его скуле пробежала судорога. Для него Червон был братом. А здесь его смерть называли... хирургическим надрезом.
Князь начал перечислять, загибая пальцы:
— Городской Совет старейшин. Мешок болтливых стариков, дрожащих за свои лавчонки и «добрые обычаи». Они ненавидят всё новое, особенно мои указы о пошлинах. Их сила — в традиции. В том, что они могут натравить на меня толпу, крича о «попрании устоев».
— Гильдия купцов «Вольная пристань». Деньги. Корабли. Связи за морем. Они купили бы этот город, если б я позволил. Их сила — в золоте. Они считают, что всё продаётся. Червон был их человеком? Или мешал им?
— Червон купцов не любил, — глухо сказал Братила, не поднимая головы. — Говорил: Чистоплюи. Платят за грязную работу другим.
Князь продолжил.
— Храм Змеи и Зеркала. Жрецы. Они говорят, что видят волю богов в узорах на воде и трещинах на костях. Их сила — в страхе. В суевериях. Они уже шепчут, что смерть ветерана — дурной знак, что князь потерял милость небес.
Айка чуть заметно скривилась. Не от слов — от интонации. Как будто он говорил о чём-то слишком знакомом.
— Торговые дома с севера и юга. Приезжие. У них свои законы, свои дружины. Они вроде как подчиняются, но только покаэто выгодно. Им всё равно, кто сидит на этом холме, лишь бы караваны шли.
— Дом Камня, — продолжил он, и в голосе впервые прозвучало не презрение, а холодная настороженность. — Опричники Ярополка. Люди Горисвета. Их сила — не в деньгах или традиции. Их сила — в праве ломать двери. В узаконенном страхе. Они — жернов. И сейчас кто-то пытается направить этот жернов на меня.
Он слегка качнул головой.
— Они не ищут правду. Им важно, чтобы следствие выглядело завершённым. Чтобы виновный был назначен вовремя. Дом Камня не любит долгих вопросов. Он любит быстрые решения и тихие дворы наутро.
Князь усмехнулся.
— Формально они служат городу. На деле — служат тем, кто даст им больше пространства для действий. Сегодня это Горисвет. Завтра может быть кто угодно. Включая того, кто подбросил вам эту подделку.
— И есть я, — продолжил князь, и его голос стал тише, интимнее, будто он делился секретом. — Который не удерживает этот воз, а заставляет его ехать. Потому что когда они воют друг с другом — они не воют со мной. Раздор — это не слабость власти. Это её инструмент. Но, — он поднял палец, — его должен держать я. А не какой-то анонимный интриган с фальшивой печатью.
Он говорил спокойно, почти лениво, но за каждым словом чувствовалась привычка командовать тем, что больше любого отдельного человека. Это был не рассказ — это была демонстрация поля, на котором мы уже стояли, даже не заметив, как туда вошли. Я не выдержал.
— И ты хочешь сказать, что все они заодно убили Червона?
Князь рассмеялся — коротким, сухим, как треск ломающейся ветки.
— Нет. Я хочу сказать, что теперь каждый из них уже решил, что это сделал кто-то из остальных. А некоторые — что это сделал я. Подделка не просто бросает тень. Она сеет панику. И в панике даже крыса может укусить медведя за пятку. Червон был мелкой рыбой. Но его смерть с моим знаком в кармане — это начало войны за то, кто будет резать рыбу побольше. Главный приз в этой войне — моё место.
Князь медленно поднял кубок и сделал глоток. Вино, должно быть, было терпким — его губы чуть скривились.
— Совет обвиняет меня. Купцы обвиняют совет. Храм обвиняет купцов. Горисвет обвиняет всех. И каждый начинает точить ножи. Убийство ветерана — это искра. Поддельная печать — масло. Кто-то хочет, чтобы город загорелся.
Он поставил кубок и наклонился вперёд, его голос стал тише, но от этого только твёрже.
— И это не я.
Он произнёс это так, будто не оправдывался, а отрезал лишнюю версию. Братила шевельнулся — стул скрипнул. Слуги бесшумно внесли графин из тёмного стекла и тонкие кубки.
— Вино из южных склонов, — негромко произнёс князь. — Терпкое, как запоздалое раскаяние. Попробуйте.
Айка даже не взглянула на кубок. Братила замер каменным истуканом. Я чувствовал, как кафтан давит на плечи. Мы были в клетке, и хозяин клетки решил с нами поиграть.
— Мы и не думали, что Вы отдали приказ об убийстве, иначе нам было бы глупо приходить сюда. Но кто? — спросил я.
Князь посмотрел на Айку.
— Девочка, ты вирья? Полукровка?
Айка не дрогнула.
— Да. Полукровка.
Он улыбнулся — теперь теплее, почти отечески.
— Красиво говоришь. Акцент почти незаметен. Но в "р" — лесной отзвук. Северные чащи? Или дальше?
Айка сжала губы.
— Дальше.
— Знаю обычай вашего народа, — сказал князь мягко, но громко — для всех. — Когда девушка уходит в мир людей, она оставляет амулет на старом дубе. Чтобы лес её отпустил. Ты оставила?
Айка побледнела. Я почувствовал укол тревоги. Эти вопросы — не праздное любопытство.
— Оставила, — ответила она сухо.
— Это правильно. Лес мстит тем, кто уходит без прощания. Как тебе Верея?
Айка не дрогнула.
— Ты держишь кубок левой рукой, хотя правша. Чтобы казаться расслабленным. И скрыть, что поддельный перстень тебя встревожил.
Князь улыбнулся. Настоящей улыбкой — короткой, опасной.
— Ты наблюдательна. Это хорошо. Но наблюдательность — оружие. А оружие нужно уметь прятать. Твой амулет — работа мастера Илтара? Он умер, кажется, двадцать зим назад. Его стиль не спутаешь.
Всеволод вёл свою игру. Проверял её. Подкидывал детали, как рыбак — наживку, и следил за самой мелкой дрожью лески. Он подозревал в ней шпионку. Чью? Гильдии? Совета? Может, тех самых северных торговых домов?
— Я покинула долину давно, — сказала Айка, не отрицая и не подтверждая.
— И выбрала весёлое местечко, — усмехнулся князь. — Верея для северянки — как болото для перелётной птицы. Застревает, если вовремя не улететь. Скажи, у вас на севере до сих пор плюют через левое плечо, если встречают чёрную кошку? Или это суеверие уже забыли?
Каждый вопрос был щупом, которым он пытался ткнуть дно её истории, её истинную роль.
— Забыли те, кто хотел забыть, — уклончиво ответила она.
— Tal’esh morren, — неожиданно произнёс князь. Он перешёл на её наречие. Я узнал только пару слов.
Айка ответила короткой фразой на том же языке. Её голос звучал странно — ниже и жёстче. Князь едва заметно улыбнулся.
— Она говорит, что волки не поют перед охотниками, — перевёл он для меня, смакуя каждое слово.
Я понял, что он знает о ней больше, чем я. Не факты — пласты. Привычки, корни, то, что не рассказывают спутникам у костра. Это укололо неожиданно больно, и я разозлился на себя за эту мысль. Князь кивнул, будто получил подтверждение чему-то очень важному. Его взгляд стал пристальным.
— Красиво сказано. По-волчьи. А твой отец, наверное, был охотником из Белой Долины... — он сделал искусную паузу, наблюдая, как дрогнули веки Айки, — интересно, он верит, что дочь, ушедшая в мир людей, может вернуться? Или он уже сплел траурную ленту в ветвях семейного дуба?