Двор Истлевших Сердец

Глава 1

Каблук провалился в грязь с мерзким хлюпающим звуком, и я едва удержалась от желания швырнуть телефон в ближайшее дерево.

— Маккарти — идиот, — процедила я в трубку, выдирая ногу из месива прелых листьев и чёртовой ирландской сырости. — Шеймус, передай ему: семьсот тысяч или я снимаю объект с эксклюзива и выставляю на открытые торги. У меня три покупателя, готовых заплатить больше.

— Он говорит, это его последнее предложение, — донёсся голос моего заместителя из динамика.

— Блефует. — Я обогнула очередной корень, цепляясь свободной рукой за ствол с мокрой холодной корой, которая въедалась занозами под ногти.

— Мейв, уже полночь...

— До утра, Шеймус.

Я сбросила звонок и сунула телефон в карман пальто, чувствуя, как в висках пульсирует ярость. Шестьсот восемьдесят тысяч. За пентхаус на Меррион-сквер, который стоит миллион минимум. Маккарти решил, что я — дура, которая прогнётся под давлением?

Ошибся адресом, мудак.

— Мейв, — окликнула тётя откуда-то из темноты впереди, — поторопись, дитя, времени мало.

Я стиснула зубы и ускорила шаг, спотыкаясь на неровной тропе.

Мне двадцать шесть, чёрт возьми. Я владею самым успешным агентством недвижимости Дублина. Я покупаю и продаю недвижимость на миллионы в месяц, и вот я...

Каблук снова застрял. Я тихо, зло выругалась и выдернула ногу. Чулок порвался с тихим треском.

...я бреду по октябрьскому лесу графства Корк в деловом костюме и туфлях за шестьсот евро, которые сейчас превращаются в месиво, потому что моя тётушка решила устроить «семейный обряд благословения» перед свадьбой.

Она твердила об этом целую неделю, пока я не сдалась. Древняя традиция нашей семьи. Все женщины О'Коннор проходили его перед замужеством — моя мать, бабушка, прабабушка. Обряд в лесу, в ночь Самайна, когда завеса между мирами истончается и старые силы особенно благосклонны к просьбам смертных.

Дейрдре клялась, что это принесёт мне счастье в браке. Защиту и плодородие.

Я не верила ни в какие старые силы. Но отказать тётке, которая вырастила меня после смерти родителей, я не могла.

Поэтому я здесь, в полночь, в лесу без сигнала, в деловом костюме, который я не успела сменить после встречи с Маккарти.

Великолепно, просто чертовски идеально.

Я куталась в пальто плотнее, но октябрьский ветер пробирал сквозь ткань, леденил пальцы, впивался в щёки. Деревья вокруг росли так густо, что луна еле пробивалась сквозь кроны тонкими серебряными нитями света, которые ничего не освещали, а только делали тени глубже, плотнее, загадочнее.

Я поёжилась, прогоняя наваждение прочь. Какой-то бред, это просто старый лес с дубами, которым по триста лет, мхом, сыростью и ничем сверхъестественным. Дейрдре всю жизнь увлекалась кельтскими традициями, травами, всей этой эзотерической ерундой, для неё это важно. Я пройду её ритуал, кивну в нужных местах, вернусь в особняк к Wi-Fi и отоплению, и завтра всё это будет казаться странным сном перед свадьбой.

Через два дня я стану миссис Коллинз, и что-то дёрнулось в груди — неприятное, скользкое, как угорь в руках, но я проигнорировала это.

Телефон завибрировал вновь, это был Эндрю.

— Любимая, где ты? — Голос был мягким и обеспокоенным. Таким... правильным. — Я только что вернулся домой с аукциона. Хотел позвонить раньше, но встреча затянулась. Как там у Дейрдре? Всё нормально?

— Мы в лесу. — Я обошла очередной ствол, держась рукой за кору. — Тётя устроила какой-то семейный обряд. Традиция перед свадьбой, помнишь? Я говорила.

С той стороны повисла пауза, слишком многозначительная и длинная.

— Мейв, — произнёс Эндрю, и в голосе появилась та нотка — мягкая, но непреклонная, как бархатная петля, затягивающаяся на шее, — сейчас почти полночь, а ты в лесу, серьёзно? — Он выдохнул, и я услышала, как он трёт переносицу (жест раздражения, который он всегда пытался скрыть за показной заботой). — Завтра репетиция в одиннадцать. Тебе нужен сон. Ты же знаешь, как выглядишь, когда не высыпаешься.

Конечно знаю. Мешки под глазами, тусклая кожа. Он прав.

— Я понимаю, но...

— Хочешь, я сейчас сяду в машину и приеду? — перебил он. — Мне не нравится, что ты бродишь по лесу в темноте где-то в чёрте-знает-каком ирландском захолустье. Я волнуюсь, любимая.

Под рёбрами кольнула вина. Он волнуется, заботится — это ведь хорошо, правда? Так почему я ощущала раздражение?

— Нет, всё нормально. Я скоро вернусь. Машина у меня, сама доеду.

— Тогда включи геолокацию. — Голос стал тверже. — Пожалуйста. Чтобы я знал, где ты, на случай если что-то случится. — Пауза. — Мейв, я просто хочу, чтобы ты была в безопасности. Разве это плохо?

Петля затянулась.

Я остановилась посреди тропы, глядя на тёмные стволы впереди. Холод пополз по спине.

Нет, не плохо. Он прав, он всегда прав.

— Хорошо, — прошептала я, чувствуя, как слово само срывается с губ. — Включу.

— Вот и отлично. — В голосе появилось тепло, облегчение и удовлетворение. — Напиши, когда доберёшься до особняка. Я хочу знать, что ты в безопасности. — Пауза. — И постарайся не задерживаться слишком долго. Ты ведь помнишь, как важен завтрашний день? — Лёгкий смешок. — Люблю тебя, мышка.

Он положил трубку, не дожидаясь ответа.

Я стояла посреди тропы, сжимая телефон, и слушала тишину леса. Мёртвую, плотную, без единого шороха, словно лес затаил дыхание. Пальцы дрожали, когда я опустила взгляд на экран и открыла настройки.

Геолокация. Вкл.

Батарея — двадцать три процента. Сигнал — одна палочка, мигающая, как умирающая звезда.

Я сунула телефон обратно в карман и двинулась дальше, но глубоко в груди, там, куда я предпочитала не заглядывать, холод сжимался в тугой узел.

Он заботится или контролирует? Какая, к чёрту, разница?

Впереди мелькнул слабый зеленоватый свет, болезненный, как гнилушки в темноте.

— Дейрдре? — позвала я, ускоряя шаг.

Лес сгущался вокруг меня, стволы росли теснее, ветки сплетались над головой густым шатром, и воздух становился тяжёлым, влажным, пропитанным запахом мха и гнили, с чем-то сладким под ним — не цветы, что-то древнее и забытое.

С каждым шагом запах усиливался, дурманящий и липкий, проникая под кожу, оседая в лёгких.

Телефон завибрировал снова. Сообщение от Шеймуса.

«Маккарти поднял до шестисот девяноста. Последнее слово за тобой.»

Я остановилась, прислонилась к шершавому стволу и быстро набрала ответ, игнорируя дрожь в пальцах.

«Недостаточно. Семьсот или иду к другим покупателям. Он сломается.»

Отправить.

Сообщение зависло, крутилось на экране, не уходя.

«Ошибка отправки. Нет сети.»

— К чёрту, — выдохнула я сквозь зубы, тряся телефоном, словно это могло помочь.

Сигнал исчез совсем — даже палочки не осталось, только перечёркнутый значок, насмешливо мигающий на экране.

Холод пополз по затылку, медленный и липкий.

— Дейрдре! — крикнула я громче, и голос сорвался на крик. — У меня нет сигнала! Мы зашли слишком далеко!

Но в ответ была только глухая и плотная тишина, давящая на барабанные перепонки, как вата в ушах.

Я двинулась вперёд, пробираясь сквозь заросли, которые стали ещё гуще. Ветки цеплялись за рукава пальто, царапали ладони, когда я отталкивала их, хлестали по лицу с тупым упорством. Одна зацепилась за волосы — рывок, боль в коже головы — и я почувствовала, как пучок, который я так тщательно уложила перед встречей с Маккарти, начал распадаться.

Великолепно! Просто чертовски идеально!

Я дёрнула ногой, пытаясь вырваться из очередного переплетения корней и веток у земли, и услышала короткий, предательский звук — трррр — чулок порвался окончательно. Холодный воздух лизнул голую кожу под коленом.

— Серьёзно? — прошипела я в чернильную тишину, останавливаясь, чтобы отдышаться.

Я выудила телефон из кармана, включила фонарик и направила луч света вперёд. Белое пятно выхватило из мрака стволы, искривлённые, обросшие мхом, ветви, сплетённые в непроходимый частокол.

— Дейрдре! — крикнула я ещё раз, и голос прозвучал слишком громко в этой мёртвой тишине. — Если это какая-то шутка, она не смешная!

Ответа не последовало.

Злость на тётку поднялась горячей, едкой волной. Я устала, замёрзла, туфли превратились в месиво, чулки порваны, волосы растрепаны, а костюм, который стоил две тысячи евро, выглядел так, будто я провела ночь в канаве.

И всё это — ради чего? Ради древнего семейного обряда, в который я не верила ни на грош? Ради благословения богов, которых не существовало?

Тревога начала медленно и липко просачиваться сквозь злость, холодя под рёбрами.

А что, если с тёткой что-то случилось? Она немолодая. Ей шестьдесят восемь. Что, если она упала? Сломала ногу? Или...

Нет. Нет-нет-нет. Дейрдре знала эти леса как свои пять пальцев. Она выросла здесь. Она не могла заблудиться.

Но я могла.

Я стиснула телефон и повела лучом света по сторонам, пытаясь разглядеть хоть какой-то ориентир. Дерево с искривлённым стволом — я уже проходила мимо него? Или это другое? А может, третье? Боже, они все одинаковые. Валун, обросший мхом — он был слева или справа десять минут назад?

Всё сливалось в одну непроницаемую массу.

Я сглотнула. Сердце начало биться быстрее.

Спокойно, Мейв. Просто иди вперёд и не останавливайся.

Я шагнула — один раз, второй, пробираясь сквозь заросли, которые, казалось, сгущались с каждым метром. Ветки скрипели под ногами. Листья шелестели где-то наверху, хотя ветра не было. А потом я увидела тёплый золотистый свет, мерцающий сквозь деревья впереди, словно живой.

Я замерла, забыв дышать.

Костёр? Облегчение разлилось в груди, вымывая тревогу тёплой волной.

— Наконец-то, — выдохнула я, выключая фонарик и сунув телефон обратно в карман.

Я ускорила шаг, пробираясь сквозь редеющие деревья, и свет становился ярче, теплее, разливаясь между стволами золотым сиянием. Не один костёр, а десятки огней мерцали и танцевали впереди, манящие, живые, обещающие тепло и людей.

Я вышла из чащи и замерла.

***

Передо мной раскинулась огромная круглая поляна, окружённая дубами, чьи стволы были так широки, что трое взрослых мужчин не смогли бы обхватить их руками. Кроны смыкались высоко над головой, образуя живой купол, сквозь который пробивался серебристый мерцающий лунный свет, но он терялся в сиянии костров.

Костры горели повсюду, пылая золотом и алым, расставленные по кругу, как стражи. Между ними висели странные фонари, сплетённые из веток и светящихся нитей, похожих на гирлянды светлячков.

И повсюду были люди… Десятки и сотни людей.

Они танцевали, смеялись, пили из деревянных кубков, кружились в хороводах под музыку, которую я слышала сейчас впервые. Низкие пульсирующие барабаны, высокие вьющиеся флейты и что-то струнное, вибрирующее, заставляющее кожу покрываться мурашками.

Боже мой, какие костюмы!

Платья из настоящих шелестящих листьев, золотых и алых, сшитых так искусно, что казалось, будто они выросли на телах. Маски из дерева, перьев и цветов, ветвящиеся костяные рога, возвышающиеся над головами. Накидки из меха, расшитые какими-то рунами, светящимися в отблесках огня.

Я стояла на краю поляны, не в силах пошевелиться, просто глядя на это великолепие, на этот масштаб, на эту красоту.

Вот это был праздник, настоящий.

Не какие-то скромные посиделки в пабе под скрипку и бодран. Это была постановка уровня... даже не знаю. Театральная труппа с бюджетом в миллионы. Или съёмки какого-то масштабного фэнтези-сериала.

Я сделала шаг вперёд, зачарованная, не в силах оторвать взгляд от танцующих фигур, от костров, от света, который, казалось, пульсировал в такт музыке. Голоса вплетались в мелодию — поющие, смеющиеся, выкрикивающие что-то на языке, которого я не знала, но который звучал как песня сама по себе.

И никто меня не замечал.

Я стояла в своём грязном пальто, с растрёпанными волосами и порванными чулками — серое пятно на краю этого золотого, сияющего праздника.

А потом кто-то пронёсся мимо — вихрь алой ткани и медных волос — и сунул мне в руки кубок.

Я моргнула, уставившись на него.

Деревянный, грубо вырезанный, тёплый на ощупь. Внутри плескалась жидкость, тёмная и почти чёрная в неверном свете костров, пахнущая вином, мёдом и чем-то пряным, дурманящим.

Что-то внутри меня — осторожное, трезвое, привыкшее взвешивать риски — шепнуло: Не пей. Ты не знаешь, что внутри. Ты не знаешь этих людей.

Я замерла, глядя на тёмную жидкость, которая плескалась в деревянном кубке.

Но жажда была сильнее. Горло пересохло так, что больно было глотать. И какая, к чёрту, разница? Это просто вино. Домашнее, наверное, какой-то травяной настой. Дейрдре всю жизнь делала такие. Я даже не помнила, когда пила последний раз — перед выездом из Дублина? Шесть часов назад? Больше?

Ну, раз уж мне дали...

Я подняла кубок к губам и сделала глоток.

На языке взорвалась густая медовая сладость, обволакивающая, с оттенком специй и чего-то фруктового, спелого, как последние яблоки осени. Не вино, а что-то другое, крепче и мягче одновременно, какое-то живое.

Я сглотнула, и тёплая бархатная жидкость потекла по горлу и разлилась в животе волной приятного жара.

Боже, как хорошо!

Я сделала ещё глоток. И ещё.

И мир стал ярче, как будто кто-то повернул регулятор насыщенности цвета на максимум. Костры вспыхнули ослепительнее. Музыка зазвучала громче, отчётливее, каждая нота проникала под кожу, оседала в костях. Краски вокруг стали такими яркими, что смотреть было больно, но я не могла отвести взгляд.

Так чертовски красиво.

Я коротко, удивлённо засмеялась и тут же зажала рот ладонью.

Что это было за вино?

Голова слегка закружилась. Приятно, легко, как после первого бокала шампанского, когда ещё не пьяна, но уже расслаблена. Тело стало невесомым. Мысли — текучими, неуловимыми.

Контракт с Маккарти. Репетиция завтра. Эндрю и его геолокация.

Всё это казалось далёким, нереальным, как список дел из чужой жизни, которая больше не имела ко мне отношения.

Впереди, среди танцующих фигур, мелькнул знакомый силуэт — тёмная шаль, накинутая на голову и плечи, длинная юбка, покачивающаяся в такт движениям.

Дейрдре.

— Тётя! — позвала я, делая шаг вперёд.

Фигура скользнула между костров, направляясь вглубь поляны.

Я пошла за ней, пробираясь сквозь толпу празднующих, ловя краем глаза мелькающие лица в масках, слыша обрывки смеха, музыки, чувствуя жар костров на коже.

Почти догнала.

Силуэт был совсем близко — ещё несколько шагов, протяну руку и...

И кто-то схватил меня за запястье.

***

Я не успела вскрикнуть, меня закружило.

Хоровод подхватил меня без предупреждения, без выбора, стремительно, как водоворот. Десятки рук передавали меня, как волны передают щепку, от одного танцора к другому, от женщины в маске совы к мужчине с оленьими рогами, от него к девушке с венком из рябины в волосах.

Лица мелькали мимо, смеющиеся и прекрасные, чужие, с глазами, блестящими в отблесках костров, слишком яркими, чтобы быть человеческими.

— Подождите, я... — попыталась я вырваться, но голос утонул в музыке.

Барабаны гремели громче, настойчивее, вибрировали в рёбрах, в животе, в самых костях. Флейты взвились высоко, пронзительно, заставляя кожу покрываться мурашками. И голоса — поющие, выкрикивающие, смеющиеся — сливались в единую какофонию, дикую и опьяняющую.

Я попыталась остановиться, но ноги двигались сами, шаг за шагом, поворот за поворотом.

Тело подхватило ритм, пульсирующий и первобытный. Бёдра качнулись в такт барабанам. Руки поднялись, сами собой, описывая круги в воздухе. Волосы хлестнули по щекам, по шее, развеваясь при каждом движении.

Я танцевала, не думая, не решая, просто танцевала.

И это было правильно.

Музыка проникла глубже, в кровь и в кости, в самое нутро. Каждый удар барабана отзывался между бёдер горячим, настойчивым, почти неприличным эхом. Каждая нота флейты скользила по коже, как прикосновение невидимых пальцев.

Жар нарастал, становилось горячее с каждой секундой, но не снаружи, а изнутри. Пальто давило на плечи, душило, сковывало движения.

Я стянула его и бросила куда-то в сторону, но легче не стало.

Блузка прилипла к телу, влажная от пота. Юбка цеплялась за ноги при каждом шаге. Воздух был густым, пряным, насыщенным запахом дыма, мёда и чего-то цветочного, дурманящего, что забивало лёгкие.

Я закружилась быстрее, свободнее и туфли слетели сами, одна за другой, потерявшись где-то в темноте между мелькающих ног танцоров.

Я рассмеялась просто так, без причины. Смех вырвался сам, звонкий и незнакомый, совершенно не похожий на мой обычный сдержанный выдох, которым я отвечала на шутки клиентов.

Это был смех от живота, от самого сердца, дикий и освобождающий.

Когда я последний раз смеялась так? Не помню, и не важно.

Мужчина в маске волка, высокий и широкоплечий, подхватил меня за талию и закружил. Мир превратился в размытое пятно золота и алого. Я запрокинула голову, глядя в небо. Сквозь кроны деревьев виднелись три луны, висящие так близко, что казалось, можно дотянуться. Одна была полной и круглой, как блюдо, вторая светила в три четверти, со скошенным краем, третья висела тонким серпом, изящным, как улыбка Чеширского кота.

Красиво и неправильно одновременно, и как я сразу не заметила?!

Всё было таким чертовски красивым.

Волк отпустил меня, и я упала в другие руки, в руки женщины с лисьей маской, чьи пальцы были тёплыми и мягкими на моей коже. Она улыбнулась, белые зубы сверкнули в полумраке, и передала меня дальше.

Хоровод не прекращался.

Он кружил, вращался, втягивал всё глубже в своё сердце, туда, где музыка была громче, огни ярче, а воздух гуще.

Я перестала сопротивляться.

Тело знало, что делать — как двигаться, куда ступать, как качать бёдрами в такт барабанам. Руки поднимались и опускались сами, описывая плавные дуги. Голова откидывалась назад, чёрные волосы развевались, и я чувствовала себя... свободной.

Не Мейв О'Коннор, владелицей агентства недвижимости.

Не невестой, которая через два дня выйдет замуж за правильного, подходящего мужчину.

Не деловой женщиной в костюме за две тысячи евро, которая контролирует каждую секунду своей жизни.

Просто женщиной, которая танцует.

Которая живёт.

И в этот момент — между одним вдохом и следующим, между ударом барабана и взлётом флейты — моё тело совершило очередной поворот, и взгляд скользнул через поляну.

Через дым костров. Через мелькающие силуэты танцоров. Через мерцающий воздух, густой от жара и благовоний.

И упал на возвышение у подножия самого большого дуба.

Там, где столы ломились от еды и питья. Где факелы горели ярче всего, отбрасывая длинные золотые тени. Где воздух казался плотнее, насыщеннее, словно само пространство сгущалось вокруг этого места.

Там стоял трон, вырастающий из самой земли.

***

Живой, древний, сплетённый из корней, ветвей и чего-то ещё, что я не могла разглядеть в мерцающем свете костров. Ствол дуба за ним был так широк, что казался частью трона, или трон был частью дерева, граница между ними терялась, размывалась, становилась единым целым.

Каждый его дюйм был покрыт резьбой: руны и спирали, переплетённые узоры из листьев и виноградных лоз, животных и птиц, которые, казалось, двигались в отблесках пламени. Олени с ветвящимися рогами, лисы с хитрыми мордами, вороны с распахнутыми крыльями — всё это вилось, сплеталось, перетекало одно в другое, создавая узор настолько сложный и прекрасный, что глаза болели, пытаясь проследить хотя бы одну линию до конца.

И на этом троне сидел мужчина.

Я замерла посреди танца, забыв о музыке, о хороводе, о руках, которые пытались потянуть меня дальше.

Он сидел, откинувшись на спинку трона, ноги широко расставлены в позе абсолютной уверенности, властной, расслабленной, почти вызывающей, от которой перехватывало дыхание. Голова слегка склонена набок, как у хищника, который наблюдает за добычей, но не спешит наброситься, потому что знает: она никуда не денется.

Он был одет минимально: на бёдрах узкая повязка из выделанной кожи, расшитая символами, которые пульсировали золотом в свете костров. Обнажённый торс был покрыт рунами от запястий до живота, древними знаками, впаянными в плоть, светящимися алым и золотым. Поверх плеч лежала накидка, тяжёлая, переливающаяся оттенками заката, от бледно-золотого до глубокого багрового, ниспадающая складками на спинку трона.

На голове корона, сплетённая из рябиновых ветвей, усыпанных алыми ягодами, перевитых дубовыми листьями и чем-то ещё, то ли золотыми нитями, то ли светом, застывшим в форме.

Волосы цвета осеннего мёда с проблесками золота и меди падали на плечи волнами, обрамляя лицо, которое не могло принадлежать человеку, слишком точёное, слишком совершенное, как статуя, что ожила и сошла с пьедестала.

Выступающие скулы, резкая линия челюсти, губы чувственные и жестокие одновременно, сейчас изогнутые в лёгкой, насмешливой полуулыбке. Нос с лёгкой горбинкой, который должен был бы портить лицо, но вместо этого делал его интереснее, опаснее.

Даже через дым, через мерцающий воздух, через всю поляну, разделявшую нас, я видела его глаза — янтарные, цвета застывшей смолы с огнём внутри, пронзительные, как взгляд ястреба, который видит каждую мелочь, каждую слабость, каждую тайну.

И эти глаза смотрели прямо на меня.

Сердце пропустило удар.

Я стояла посреди поляны, посреди танцующей толпы, с растрёпанными волосами, расстёгнутой блузкой, порванными чулками, босыми ногами в грязи — и не могла отвести взгляд.

Он не шевелился. Просто смотрел.

И в этом взгляде было что-то тяжёлое, горячее и первобытное, что проникало под кожу, оседало в животе расплавленным свинцом, заставляло нутро сжиматься от чего-то, что было слишком близко к страху, но совсем не было страхом.

Я сглотнула, чувствуя, как пересохло во рту.

Кто он, организатор? Актёр? Какой-то богатый эксцентрик, который устраивает языческие праздники для развлечения?

Но даже пока я формулировала эти мысли, что-то внутри, глубоко, там, где кончается разум и начинается инстинкт, кричало, что это неправда. Что он не играет роль, а и есть тот, за кого себя выдаёт.

Музыка вокруг стихла не резко, но постепенно, как отлив. Барабаны замедлили темп, флейты затихли, голоса смолкли один за другим. Танцоры вокруг меня отступили, расступились, образуя живой коридор между мной и троном.

На поляну опустилась плотная звенящая тишина, полная ожидания.

Я стояла одна посреди круга из сотен лиц, которые смотрели на меня. Костры горели ярче, отбрасывая длинные тени, которые дрожали и вытягивались, как живые.

И он всё ещё смотрел.

Полуулыбка на губах углубилась, не сильно, едва заметно, но я видела. Он был доволен, и мой приход развлёк его? Я для него развлечение? Шут, который забрёл на праздник в деловом костюме?

Злость вспыхнула, горячая и неожиданная, прожигая остатки дурмана от напитка.

Я выпрямилась, расправив плечи, подняв подбородок. Если он ждёт, что я опущу взгляд, сожмусь, отступлю — ошибся адресом.

Мейв О'Коннор не прогибается. Ни перед кем.

Я сделала шаг вперёд, потом ещё один.

Толпа молчала. Только треск костров, только шелест ветра в кронах дубов над головой.

Я шла через поляну медленно, не спеша, держа спину прямо, глядя ему в глаза. Каждый шаг отдавался в ушах, тук-тук-тук, громче барабанов, которые только что гремели.