Двор Истлевших Сердец
Расстояние таяло: десять метров, пять, три.
Я остановилась у подножия возвышения, на котором стоял трон. Вблизи он был ещё более внушительным.
Возраст было сложно определить. Лицо было молодым, может, тридцать, может, чуть больше, но в глазах читалась древность, усталость и что-то бесконечное одновременно.
— Ну что ж, — произнёс он, и голос был низким, бархатным, с лёгким акцентом, которого я не могла определить. Не ирландский. Не британский. Что-то другое, старое, как сам язык. — Похоже, у нас гостья.
Он говорил негромко, но голос разнёсся по всей поляне, отразился от деревьев, заполнил пространство.
Я сжала челюсти, сдерживая первую реакцию — огрызнуться. Вместо этого я изобразила лёгкую, вежливую улыбку, ту самую, которой встречала клиентов, думающих, что могут меня обвести вокруг пальца.
— Похоже, я случайно попала на частную вечеринку, — сказала я ровно. — Прошу прощения за вторжение. Укажите мне дорогу обратно, и я уйду.
Он наклонил голову чуть сильнее, медные волосы скользнули по плечу, и полуулыбка стала шире.
— Дорогу обратно? — переспросил он, и в голосе послышалась насмешка, лёгкая, как перышко, но острая, как лезвие. — Смертная, ты же понимаешь, где оказалась?
Слово повисло в воздухе, тяжёлое и странное.
Я нахмурилась.
— На празднике Самайна, судя по антуражу. — Я оглянулась на костры, на танцоров в костюмах, на столы с едой. — Впечатляющая постановка, должна признать. Костюмы особенно хороши. Откуда арендовали?
Повисла тишина, а потом раздался смех.
Сотни голосов взорвались одновременно, звонкие и весёлые, насмешливые. Они смеялись надо мной, над моими словами, над моим непониманием.
Мужчина на троне не смеялся. Он просто смотрел, и в янтарных глазах плясали искорки, не злые, скорее заинтригованные.
— Костюмы, — повторил он медленно, смакуя слово. — Арендовали.
Он поднялся.
Движение было текучим, неторопливым. Мышцы живота сократились, перекатились под загорелой кожей, покрытой рунами. Пальцы скользнули по подлокотникам трона медленно, почти ласково, прежде чем он оторвался от сиденья.
Накидка соскользнула с плеч и упала на спинку трона тяжёлыми складками, оставив торс полностью обнажённым.
На запястьях были массивные наручи с янтарём, на шее амулеты из резной кости, свисающие на сплетённых кожаных ремешках.
Он делал шаг за шагом, медленно, не спеша, наслаждаясь каждым движением и каждым моим вдохом, который становился всё быстрее.
Моё дыхание сбилось. Нутро сжалось, расплавленное и жадное, неправильное.
Я запрокинула голову, чтобы смотреть ему в лицо — боже, он был высоким, почти на две головы выше меня — и мгновенно пожалела об этом.
Вблизи его взгляд был ещё интенсивнее, янтарь с огнём внутри, который выжигал каждую мысль, каждое слово, оставляя только пустоту и это странное, тянущее ощущение в животе.
— Скажи мне, смертная, — произнёс он тихо, склоняясь ближе. Запах усилился, осенние листья, дым, что-то пряное и сладкое, что заставляло голову кружиться. — Ты правда думаешь, что это маскарад?
Я сглотнула, пытаясь собраться с мыслями.
— А что ещё? — выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.
Он улыбнулся, и улыбка на этот раз была настоящая, обнажающая белые зубы. Челюсть напряглась, едва заметно, но я видела. Ноздри раздулись, как у зверя, который учуял добычу.
— Тогда объясни мне вот что, — он поднял руку изящную, с длинными пальцами, на которых поблёскивали золотые кольца, пальцы сжались в подобие когтей, и он щёлкнул.
И мир взорвался светом.
Не яркой вспышкой и не ослепительным сиянием, а мягким золотистым свечением, которое разлилось от него волнами, окутало поляну, деревья, толпу и коснулось меня.
Я вздрогнула.
Воздух задрожал, как марево над раскалённым асфальтом. И все вокруг — каждый танцор, каждая маска, каждый костюм — изменились.
Женщина в маске совы, которая только что передавала меня в хороводе, сбросила её, но под ней не было человеческого лица. Глаза были слишком большими, круглыми, золотыми, без белков. Перья росли из кожи, не приклеенные, росли, настоящие, мягкие, вдоль линии челюсти, на лбу, спускаясь к плечам.
Мужчина с оленьими рогами повернул голову, и я увидела, что рога не надеты на маску. Они росли из его черепа, настоящие, костяные, ветвящиеся, покрытые бархатом молодых побегов.
Девушка с венком из рябины улыбнулась мне через поляну, и кожа её лица была зеленоватой, покрытой тонким узором из листьев, как татуировка, но не нарисованная, а часть её.
— Что за... — прошептала я, глядя на толпу, которая больше не казалась толпой людей в костюмах.
Руки задрожали. Пальцы сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы.
Это галлюцинации. Вино было отравлено. Или я упала в лесу, ударилась головой, и сейчас лежу без сознания где-то между деревьями, а это всё предсмертный бред.
Но они смотрели на меня. Десятки, сотни нечеловеческих глаз, светящихся в темноте.
Ноги попятились сами, один шаг назад, потом ещё, инстинкт, древний и животный, кричал: беги, беги, беги.
Я остановилась.
Силой вдавила босые пятки в грязь и заставила себя замереть.
Мейв О'Коннор не бежит. Ни от кого. Даже от чего бы это ни было.
Сердце колотилось так, что грудь болела. Руки дрожали, предательски и унизительно. Я спрятала их за спиной, сцепив пальцы так крепко, что суставы побелели. Но я стояла.
Подняла подбородок. Встретила взгляды этих нечеловеческих глаз, один за другим, не отводя, не моргая.
Я не боюсь, не боюсь... Боже, я боюсь.
— Добро пожаловать в Подгорье, — произнёс голос за спиной, бархатный и насмешливый.
Я резко обернулась.
Он стоял так близко, что я чувствовала тепло его тела, запах осени, исходящий от него. Корона на голове светилась мягким золотым сиянием, отбрасывая блики на его лицо.
И уши.
Я раньше не заметила их из-за волос, но сейчас, когда он стоял так близко, когда свет падал под правильным углом, я увидела.
Они были заострёнными.
Не просто оттопыренными, не деформированными, а изящно заострёнными, вытянутыми, поднимающимися вверх над головой, как у эльфов из сказок, которые мне читала тётка.
Пульс застучал в ушах, громко и оглушительно, заглушая всё остальное.
— Это... — начала я, но голос сорвался.
— Реальность? — подсказал он, склоняя голову набок, и острые уши слегка дёрнулись, как у кота, который прислушивается к звуку. — Да, смертная, это реальность.
Он сделал шаг ближе, и я отступила, инстинктивно, не думая, но спина упёрлась во что-то твёрдое, в ствол дуба.
Он положил ладонь на кору рядом с моей головой медленно, не торопясь, давая мне время увидеть каждое движение. Пальцы раскрылись, прижались к стволу, мышцы предплечья напряглись. Вторая рука легла с другой стороны, загоняя в угол, не касаясь, но окружая, создавая клетку из плоти и силы.
— Ты выпила наше вино, — прошептал он, и дыхание коснулось моей щеки, тёплое, пахнущее мёдом. Его грудь оказалась в нескольких дюймах от моей, так близко, что я чувствовала каждый удар его сердца, каждое напряжение мышц, каждую волну жара, исходящую от кожи.
— Ты танцевала в нашем хороводе. Ты пересекла границу между мирами в ночь Самайна, когда завеса тоньше всего.
Его взгляд впился в мой, пронзительный, без пощады. Зрачки расширились, чёрные омуты в янтарном море.
— И теперь, смертная, ты должна заплатить, — выдохнул он, и голос стал ниже, темнее, вибрировал где-то в груди.
Пальцы скользнули по моей щеке, едва касаясь, но кожа вспыхнула под этим прикосновением, как от ожога. Большой палец провёл по скуле, спустился ниже, очертил линию челюсти, задержался у пульсирующей точки на шее.
Между бёдер пульсировал голодный жар, постыдный и невозможный для игнорирования. Нутро сжалось, расплавленное и жадное, требуя чего-то, чего я не хотела признавать.
— Заплатить? — Я заставила себя встретить его взгляд, подняв подбородок так резко, что наши лица оказались на волосок друг от друга. — Чем именно?
Он улыбнулся медленно и опасно. Ноздри раздулись, вдыхая мой запах. Челюсть напряглась, как будто он сдерживался.
Его свободная рука опустилась к моей талии, не касаясь, но так близко, что я чувствовала тепло его ладони сквозь тонкую ткань блузки. Пальцы раскрылись, зависли в миллиметре от моего бока.
— У меня есть вопрос к тебе, смертная, — прошептал он, и голос стал ещё ниже, почти рычанием. — Ты девственница?
Я моргнула, ошарашенная.
— Что? — вырвалось у меня.
— Ты... девственница? — повторил он, не отводя взгляда. Большой палец на моей шее начал медленно поглаживать пульсирующую точку, вверх-вниз, вверх-вниз, гипнотизирующе. — Потому что, если да, то это меняет условия.
Мой мозг споткнулся об этот вопрос, пытаясь понять, к чему он клонит.
— Нет, — выдавила я, и голос прозвучал хрипло. — Не девственница. Это... какое это вообще имеет значение?
Его улыбка стала шире. Глаза вспыхнули, буквально, золотые искры пронзили янтарь.
— Всё значение, — выдохнул он. Пальцы на талии сжались, наконец коснувшись, вдавливаясь в мягкую плоть через ткань. Притянули меня на дюйм ближе, так близко, что между нами не осталось воздуха, только жар его тела, впитывающийся в мою кожу.
— Видишь ли, — продолжал он, и голос стал почти ласковым, что делало его ещё опаснее, — если бы ты была девственницей, я бы просто взял твою кровь. Один порез, одна капля, и долг был бы оплачен.
Его взгляд опустился к моим губам, голодный и жадный, откровенный. Язык скользнул по его нижней губе, медленно, как будто он уже пробовал меня.
— Но раз ты не девственница... — Он склонился ещё ближе, так что губы почти коснулись моего уха, и я почувствовала, как его грудь прижалась к моей. — Я возьму кое-что другое.
Зубы скользнули по мочке уха, лёгкое и обещающее прикосновение.
— Эту ночь, смертная, — прошептал он, и в голосе послышалось торжество, тёмное и первобытное, — ты моя.
Глава 2
Он развернул моё лицо к себе одним резким движением. Его ладонь легла на мою шею властно и требовательно, и большой палец скользнул вверх, надавливая на подбородок, запрокидывая мою голову назад. Одна проклятая секунда, когда наши взгляды встретились, и затем его губы обрушились на мои жёстко, требовательно и абсолютно.
Его поцелуй не спрашивал разрешения. Он брал так, будто право уже давно дано, ещё до того, как я вошла в круг.
Я всхлипнула от злости, жара и шока. Он прижал меня ближе, и я почувствовала, как его тепло прожигает ткань моей блузки, как руны на его коже вспыхивают ярче.
Шум толпы вокруг, дыхание, чужие взгляды стали далёкими, расплывчатыми.
Это сон, пусть будет сон, пусть я проснусь завтра и всё это окажется нелепой историей, которую я никогда никому не расскажу.
Но сейчас был только он.
Его рот был нечеловечески горячим, словно я целовала живое пламя. Язык настойчиво скользнул между моих губ, не оставляя выбора, и я ощутила вкус мёда и дыма, осенних листьев, чего-то дикого и древнего, от чего голова закружилась сильнее, чем от любого вина.
Это была чистая, неразбавленная магия, которая вливалась в меня с каждым движением его языка, с каждым вдохом, который я делала в его рот.
Руки сами потянулись к его плечам, к палящей коже, твёрдым мышцам и рунам, которые пульсировали под моими ладонями ярким медным светом. Я вцепилась в него не чтобы оттолкнуть, хотя должна была, а чтобы удержаться, потому что ноги подкосились, мир поплыл, и единственной твёрдой точкой был он.
Он углубил поцелуй, жёстче и голоднее, и рука на моей талии опустилась к бедру, сжала плоть, притянула меня ещё ближе, так близко, что я почувствовала его, твёрдого и невероятно большого, прижатого к моему животу через тонкую ткань юбки.
Воздух в моей груди оборвался коротко и резко, и он удовлетворённо, первобытно прорычал, как зверь, почувствовавший капитуляцию добычи.
Зубы сомкнулись на моей нижней губе, не больно, но достаточно, чтобы я почувствовала остроту, опасность, обещание того, что он может сделать со мной, если я не остановлю его прямо сейчас.
Но я не останавливала.
Тело выгнулось само, непроизвольно и предательски, вжимаясь в его грудь, в его руку, ища больше контакта, больше жара, больше его.
Тяжёлая и властная ладонь поднялась выше, под край юбки, к голой коже, оставляя выжженный след.
Барабаны за спиной ударили так громко, что вибрация отдалась в рёбрах, настойчивее и быстрее, в такт моему бешено колотящемуся сердцу.
Или его сердцу, или сердцу всего леса, который смотрел на нас.
Я не знала и не могла думать.
Могла только чувствовать его рот, его руки, жар, который разливался от живота вниз, между бёдер, где пульсировала острая, постыдная потребность.
А потом поцелуй оборвался резко и жестоко, как будто его оторвали от меня силой.
Я открыла глаза, не помня, когда закрыла их, и обнаружила его лицо в дюйме от своего.
Дыхание было учащённым, зрачки расширены, почти поглотившие янтарь, губы влажные и чуть припухшие.
Руны на теле пылали, медные линии светились так ярко, что отбрасывали тени на деревья вокруг.
— Это... — начала я, но голос сорвался, застрял где-то между горлом и грудью.
Дурман от вина, стресс или галлюцинация?
Мысли метались, как птицы в клетке, натыкаясь на прутья логики, которая рушилась с каждой секундой.
Сон, да, однозначно сон.
Я уснула в машине по дороге в Корк. Или в особняке тёти, перед тем как идти в лес. Сейчас я лежу в мягкой постели, под тёплым одеялом, и всё это лихорадочный сон, вызванный переутомлением и стрессом перед свадьбой.
Потому что остроконечные уши не существуют. Люди-совы не существуют. Короли фейри НЕ СУЩЕСТВУЮТ.
И уж точно они не целуют меня так, что я забываю собственное имя.
— Сон, — слова вырвались сами, еле слышно, пока я смотрела в глаза цвета осеннего мёда, слишком близкие, слишком реальные, слишком горячие. — Это просто сон.
Он замер. Взгляд стал острее, пронзительнее, как будто пытался заглянуть внутрь черепа и прочитать каждую мысль.
Потом его полный жестокий рот медленно изогнулся в улыбку, не насмешливую и не хищную, а какую-то заинтригованную.
— Сон? — переспросил он тихо, и в голосе послышалось что-то опасное, игривое.
— Да, — я цеплялась за эту мысль, как утопающий за обломок. — Конечно, сон. Ничего из этого не может быть реальным. Фейри не существуют. Магия не существует. Это всё... всё...
Слова иссякли.
Тяжёлая и властная ладонь сжалась на голом бедре под краем юбки, не больно, но достаточно, чтобы я почувствовала силу в его пальцах, твёрдых и мозолистых, привыкших держать оружие.
— Сон, — повторил он задумчиво, и большой палец провёл круг, лёгкое, почти невинное прикосновение, от которого нутро сжалось судорогой. — Интересная защита, смертная. Отрицание.
Он склонился ближе.
— Но если это сон, — каждый слог вибрировал в груди, отдавался в моём животе, — тогда ты можешь делать всё, что захочешь, правда?
Дыхание перехватило.
— В снах нет последствий, — продолжал он, и рука забралась выше, к самому краю нижнего белья, останавливаясь там, где кончалась ткань кружев и начиналась влажная, пульсирующая жаром кожа. — Нет правил, нет стыда. Ты можешь быть той, кем хочешь. — Золото в зрачках плавилось, превращаясь в жидкий огонь.
Он провёл носом по моей щеке медленно, вдыхая, словно запоминая запах.
— Ты огонь, прикидывающийся льдом, — слова обжигали сильнее, чем прикосновение. — И я собираюсь растопить каждый слой, пока не доберусь до пламени.
Пальцы проникли под край белья.
Воздух застрял в горле резко и отчаянно, и я вцепилась в его плечи, не зная, то ли оттолкнуть, то ли притянуть ближе.
— Стой.
Голос звучал неубедительно даже для моих ушей.
Он остановился.
Рука замерла там, где была, под тканью, на самом краю, обещание и угроза одновременно.
— Скажи это так, будто ты правда этого хочешь, — он смотрел прямо в глаза, беспощадно, видя всё. — Скажи, что не хочешь этого, и я отпущу тебя.
Между нами сгустилась плотная звенящая тишина, наполненная невысказанным.
Его взгляд не отпускал, пронзительный и беспощадный, видящий всё, что я пыталась скрыть.
Сердце билось так громко, что я слышала пульс в ушах.
Скажи «нет», скажи «отпусти», скажи «я не хочу».
Губы раскрылись.
И из них не вышло ни звука.
Потому что это была ложь.
Потому что я хотела.
Боже, как я хотела.
Хотела этих рук на своём теле, этого рта на своих губах, этого жара, сжигающего всё: контракты, репетиции, геолокацию, правильность, холодность, контроль.
Хотела перестать думать хоть на минуту.
Хотела быть той, кем не позволяла себе быть никогда.
И если это сон, то какая, к чёрту, разница?
— Я... — начала я, и голос дрожал.
Он ждал и не двигался. Просто смотрел, давая мне выбор, который был иллюзией, потому что мы оба знали ответ.
— Не останавливайся.
Слова вырвались сами, отчаянные и голодные.
Улыбка, которая расцвела на его лице, была торжествующей, хищной, абсолютной.
— Вот и славно, — выдохнул он.
Он снова поцеловал, но уже глубже, сильнее, ритмично, как будто учил мой рот своему темпу, своей жадности. Я почувствовала, как его щетина царапает кожу вокруг губ, как эта лёгкая боль превращается в ещё один крючок, за который цепляется желание.
Я ответила так же жадно, не узнавая себя. Я всегда держала лицо, всегда считала риски, а сейчас считала только вдохи между поцелуями.
Туман в голове стал гуще, сладковатее. Он пах яблоками, влажной землёй, костром и ещё им самим: мужским, тёплым, острым. Запах кожи, железа и чего-то терпкого, как травы.
«Это сон», повторила я себе, как заклинание.
И тут же подумала: «Раз сон, значит, можно всё».
Я опустила руки ниже, по его груди, по животу, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы. На коже были золотые узоры, тёплые, почти горячие, будто они не нарисованы, а горят изнутри. Я провела по одному завитку, и король втянул воздух так, будто я коснулась не рисунка, а нерва.
Он поймал мою руку.
Прижал к своей груди, удерживая там не лаской, а властью. И я отчётливо почувствовала под ладонью биение его сердца, тяжёлое, уверенное и слишком человеческое для короля на троне, и всё же не совсем человеческое. В нём было что-то древнее, как у леса, который растёт сотни лет и не спрашивает разрешения.
— Ты дрожишь.
— Отпусти.
Он не отпустил.
Он провёл губами по моей скуле, по линии челюсти, не поцелуи, а медленные, собственнические прикосновения, от которых по коже поднималась волна.
Когда его губы коснулись чувствительной точки под ухом, я не выдержала и тихо застонала. Звук утонул в шуме разговоров вокруг, но я всё равно заметила: кто-то в стороне замолчал, будто прислушался. Кто-то, наоборот, засмеялся слишком громко, слишком нарочито.
Зависть ощущалась кожей, даже не глазами.
Он будто почувствовал это тоже: его хватка на моём бедре стала железной, не больно, но выбраться невозможно, удерживая крепче. Ты здесь, со мной.
Я не могла отстраниться и не хотела. Руки сами потянулись к нему, я дернула за его кожаный ремень, сама не понимая, что делаю, просто ища хоть что-то, за что можно уцепиться, что можно взять. Металлические кольца на пряжке тихо звякнули, и этот звук прострелил меня почти так же, как его пальцы, когда они проникли под белье окончательно.
Я выгнулась, спина прижалась к шероховатому дереву, и ветви шевельнулись, царапнув плечо едва заметно, будто лес тоже не хотел оставаться сторонним наблюдателем.
Он посмотрел вниз, туда, где его рука держала меня, и выругался тихо, на языке, которого я не знала, но смысл почувствовала кожей: нетерпение, голод, восхищение.
А потом он снова поцеловал меня так, что я забыла, как дышать.
Я впилась пальцами в его волосы. Они были густыми и жёстче, чем казались, медные пряди скользили между пальцами, тёплые от костра. Я потянула, проверяя, можно ли. Он не отстранился, а издал короткий звук, почти довольный, и прижал меня ещё сильнее.
Пальцы под кружевом нагло коснулись меня там, где я была мокрой, горячей, готовой, медленно, смакуя.
Моё тело дёрнулось, затылок ударился о кору, и крик сорвался с губ, но его рот поглотил звук, заглушил, превратил в глубокий стон.
— Такая мокрая для меня, — слова прозвучали низким самодовольным рычанием. — И это всего лишь от поцелуев? — Он усмехнулся тёмно и хищно. — Давно, да? Давно тебя никто так не трогал, не заставлял дрожать и не доводил до края.
Его палец проник внутрь, растягивая меня.
— Здесь... слишком много людей.
Я едва узнала собственный голос, хриплый, задыхающийся, жалкий.
Он застыл. Палец застыл глубоко внутри, неподвижный, но его присутствие выжигало меня изнутри.
А потом засмеялся низко, с тёмным наслаждением.
— Стесняешься их? — Палец медленно, мучительно медленно описал круг, и я чуть не взвыла. — Боишься, что услышат, как ты стонешь для меня? — Ещё один круг, слишком лёгкий и слишком глубокий одновременно. — Как умоляешь о большем?
Барабаны за спиной ударили снова так громко, что земля под ногами задрожала. Не музыка, а призыв.
Я попыталась возразить, но он выбрал этот момент, чтобы толкнуть два пальца внутрь, глубоко, резко, без предупреждения, и слова растворились в стоне, который вырвался из горла помимо воли.
По поляне прокатился смех, десятки голосов, мужских и женских, одобрительных, восхищённых.
— Вот и хорошо, — каждый слог обжигал ухо, горячее дыхание скользило по шее. — Вот так. Пусть слышат.
Пальцы начали двигаться неторопливо, размеренно, выводя меня из ума с каждым толчком. Большой палец нашёл центр удовольствия и надавил, и мир вспыхнул белым.
— Нет, — я вцепилась в его плечи, пытаясь оттолкнуть, притянуть, не зная сама чего хочу. — Нет, здесь... они смотрят...
— Пусть смотрят, — губы прошлись по моей шее, оставляя мокрый след. — Это праздник, смертная. Самайн. Ночь, когда завеса между мирами истончается, когда дикая магия правит, когда даже боги спускаются, чтобы насладиться плотскими удовольствиями.
Зубы сомкнулись на моём плече сильно, на грани боли, и я выгнулась, задыхаясь.
— И если это твой сон, — продолжал он, не останавливая движений руки, — тогда почему бы и нет?
Барабаны гремели громче. Флейты взвились высоко, пронзительно. И голоса вокруг начали петь низко, ритмично, слова на том языке, который я не понимала, но который отзывался где-то в самой глубине, первобытно, древне.
Я открыла глаза, не помня, когда закрыла, и увидела.
Вокруг нас на поляне пары начали сливаться.
Не все и не сразу, но здесь и там фигуры переплетались. Фейри с оленьими рогами целовал девушку с кожей цвета коры, прижимая её к дереву точно так же, как король прижимал меня. Женщина в маске лисы стягивала одежду с мужчины, чьи глаза светились золотом. Ещё дальше кто-то уже лежал на земле, среди опавших листьев, тела сплетались, двигались в такт музыке.
Это превращалось в оргию.
Ужас и возбуждение смешались в одну горячую, тошнотворную волну.
— Видишь? — Пальцы внутри меня изогнулись, нашли ту точку, от которой искры взорвались перед глазами. — Это Самайн, праздник урожая, плодородия и жизни. — Он толкнулся глубже, и каждое слово вибрировало в груди. — Праздник, когда мы отдаёмся инстинктам, дикости, тому, что делает нас живыми.
Его свободная рука потянулась вверх, расстегнула ещё одну пуговицу на моей блузке, потом ещё, пока ткань не распахнулась, обнажая бюстгальтер, бежевый и кружевной, тот самый, который я надела этим утром, не думая, что кто-то увидит его.