Двор Истлевших Сердец
И эти глаза сейчас смотрели на меня с лёгким любопытством, как на диковинную зверушку, которая забрела на территорию хищника.
— Ну что ж, — произнёс он, и голос был низким, бархатным, с лёгким акцентом, которого я не могла определить. Не ирландский. Не британский. Что-то другое, старое, как сам язык. — Похоже, у нас гостья.
Он говорил негромко, но голос разнёсся по всей поляне, отразился от деревьев, заполнил пространство.
Я сжала челюсти, сдерживая первую реакцию — огрызнуться. Вместо этого я изобразила лёгкую, вежливую улыбку — ту самую, которой встречала клиентов, думающих, что могут меня обвести вокруг пальца.
— Похоже, я случайно попала на частную вечеринку, — сказала я ровно. — Прошу прощения за вторжение. Укажите мне дорогу обратно, и я уйду.
Он наклонил голову чуть сильнее, медные волосы скользнули по плечу, и полуулыбка стала шире.
— Дорогу обратно? — переспросил он, и в голосе послышалась насмешка, лёгкая, как перышко, но острая, как лезвие. — Смертная, ты же понимаешь, где оказалась?
Смертная.
Слово повисло в воздухе, тяжёлое и странное.
Я нахмурилась.
— На празднике Самайна, судя по антуражу. — Я оглянулась на костры, на танцоров в костюмах, на столы с едой. — Впечатляющая постановка, должна признать. Костюмы особенно хороши. Откуда арендовали?
Тишина.
А потом — смех.
Сотни голосов взорвались одновременно — звонкие, весёлые, насмешливые. Они смеялись надо мной, над моими словами, над моим непониманием.
Мужчина на троне не смеялся. Он просто смотрел, и в янтарных глазах плясали искорки — не злые, скорее заинтригованные.
— Костюмы, — повторил он медленно, смакуя слово. — Арендовали.
Он поднялся.
Движение было текучим, неторопливым — как хищник, который решил, что пора закончить игру. Мышцы живота сократились, перекатились под загорелой кожей, покрытой рунами. Пальцы скользнули по подлокотникам трона — медленно, почти ласково — прежде чем он оторвался от сиденья.
Накидка соскользнула с плеч и упала на спинку трона тяжёлыми складками, оставив торс полностью обнажённым.
На запястьях — массивные наручи с янтарём. На шее — амулеты из резной кости, свисающие на сплетённых кожаных ремешках.
Он шёл медленно — не спеша, наслаждаясь каждым шагом, каждым моим вдохом, который становился всё быстрее.
Шаг. Ещё один.
Ближе.
Моё дыхание сбилось. Нутро сжалось — расплавленное, жадное, неправильное.
Я запрокинула голову, чтобы смотреть ему в лицо — боже, он был высоким, почти на две головы выше меня — и мгновенно пожалела об этом.
Вблизи его взгляд был ещё интенсивнее. Янтарь с огнём внутри, который выжигал каждую мысль, каждое слово, оставляя только пустоту и это странное, тянущее ощущение в животе.
— Скажи мне, смертная, — произнёс он тихо, склоняясь ближе. Запах усилился — осенние листья, дым, что-то пряное и сладкое, что заставляло голову кружиться. — Ты правда думаешь, что это маскарад?
Я сглотнула, пытаясь собраться с мыслями.
— А что ещё? — выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.
Он улыбнулся, и улыбка на этот раз была настоящая, обнажающая белые зубы. Челюсть напряглась — едва заметно, но я видела. Ноздри раздулись, как у зверя, который учуял добычу.
— Тогда объясни мне вот что, — он поднял руку — изящную, с длинными пальцами, на которых поблёскивали золотые кольца, и пальцы сжались в подобие когтей — и щёлкнул.
И мир взорвался светом.
Не яркой вспышкой. Не ослепительным сиянием.
Нет.
Это было мягкое, золотистое свечение, которое разлилось от него волнами, окутало поляну, деревья, толпу и коснулось меня.
Я вздрогнула.
Воздух задрожал, как марево над раскалённым асфальтом. И все вокруг — каждый танцор, каждая маска, каждый костюм — изменились.
Женщина в маске совы, которая только что передавала меня в хороводе, сбросила её — но под ней не было человеческого лица. Глаза были слишком большими, круглыми, золотыми, без белков. Перья росли из кожи — не приклеенные, росли, настоящие, мягкие, вдоль линии челюсти, на лбу, спускаясь к плечам.
Мужчина с оленьими рогами повернул голову, и я увидела, что рога не надеты на маску. Они росли из его черепа — настоящие, костяные, ветвящиеся, покрытые бархатом молодых побегов.
Девушка с венком из рябины улыбнулась мне через поляну, и кожа её лица была зеленоватой, покрытой тонким узором из листьев, как татуировка, но не нарисованная — часть её.
— Что за... — прошептала я, глядя на толпу, которая больше не казалась толпой людей в костюмах.
Руки задрожали. Пальцы сжались в кулаки — так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы.
Это галлюцинации. Вино было отравлено. Или я упала в лесу, ударилась головой, и сейчас лежу без сознания где-то между деревьями, а это всё предсмертный бред.
Но они смотрели на меня. Десятки, сотни нечеловеческих глаз, светящихся в темноте.
Ноги попятились сами — один шаг назад, потом ещё — инстинкт, древний и животный, кричал: беги, беги, беги.
Я остановилась.
Силой вдавила босые пятки в грязь и заставила себя замереть.
Мейв О'Коннор не бежит. Ни от кого. Даже от... чего бы это ни было.
Сердце колотилось так, что грудь болела. Руки дрожали — предательски, унизительно. Я спрятала их за спиной, сцепив пальцы так крепко, что суставы побелели. Но я стояла.
Подняла подбородок. Встретила взгляды этих нечеловеческих глаз — один за другим, не отводя, не моргая.
Я не боюсь.
Я не боюсь.
Боже, я боюсь.
— Добро пожаловать в Подгорье, смертная, — произнёс голос за спиной, бархатный и насмешливый.
Я резко обернулась.
Король стоял так близко, что я чувствовала тепло его тела, запах осени, исходящий от него. Корона на голове светилась мягким золотым сиянием, отбрасывая блики на его лицо.
И уши.
Я раньше не заметила их из-за волос, но сейчас — когда он стоял так близко, когда свет падал под правильным углом — я увидела.
Они были заострёнными.
Не просто оттопыренными, не деформированными. Изящно заострёнными, вытянутыми, поднимающимися вверх над головой, как у эльфов из сказок, которые мне читала тётка.
Пульс застучал в ушах — громко, оглушительно, заглушая всё остальное.
— Это... — начала я, но голос сорвался.
— Реальность? — подсказал он, склоняя голову набок, и острые уши слегка дёрнулись — как у кота, который прислушивается к звуку. — Да, смертная. Это реальность.
Он сделал шаг ближе, и я отступила — инстинктивно, не думая — но спина упёрлась во что-то твёрдое. Ствол дуба.
Он положил ладонь на кору рядом с моей головой — медленно, не торопясь, давая мне время увидеть каждое движение. Пальцы раскрылись, прижались к стволу, мышцы предплечья напряглись. Вторая рука легла с другой стороны, загоняя в угол, не касаясь, но окружая.
Клетка из плоти и силы.
— Ты выпила наше вино, — прошептал он, и дыхание коснулось моей щеки, тёплое, пахнущее мёдом. Его грудь оказалась в нескольких дюймах от моей — так близко, что я чувствовала каждый удар его сердца, каждое напряжение мышц, каждую волну жара, исходящую от кожи.
— Ты танцевала в нашем хороводе. Ты пересекла границу между мирами в ночь Самайна, когда завеса тоньше всего.
Его взгляд впился в мой, пронзительный, без пощады. Зрачки расширились — чёрные омуты в янтарном море.
— И теперь, смертная, ты должна заплатить, — выдохнул он, и голос стал ниже, темнее, вибрировал где-то в груди.
Пальцы скользнули по моей щеке — едва касаясь, но кожа вспыхнула под этим прикосновением, как от ожога. Большой палец провёл по скуле, спустился ниже, очертил линию челюсти, задержался у пульсирующей точки на шее.
Между бёдер пульсировал голодный жар — постыдный, невозможный для игнорирования. Нутро сжалось, расплавленное и жадное, требуя чего-то, чего я не хотела признавать.
— Заплатить? — Я заставила себя встретить его взгляд, подняв подбородок так резко, что наши лица оказались на волосок друг от друга. — Чем именно?
Он улыбнулся — медленно, опасно. Ноздри раздулись, вдыхая мой запах. Челюсть напряглась, как будто он сдерживался.
Его свободная рука опустилась к моей талии — не касаясь, но так близко, что я чувствовала тепло его ладони сквозь тонкую ткань блузки. Пальцы раскрылись, завислив миллиметре от моего бока.
— У меня есть вопрос к тебе, смертная, — прошептал он, и голос стал ещё ниже, почти рычанием. — Ты девственница?
Я моргнула, ошарашенная.
— Что? — вырвалось у меня.
— Ты…. Девственница? — повторил он, не отводя взгляда. Большой палец на моей шее начал медленно поглаживать пульсирующую точку — вверх-вниз, вверх-вниз, гипнотизирующе. — Потому что, если да, то это меняет условия.
Мой мозг споткнулся об этот вопрос, пытаясь понять, к чему он клонит.
— Нет, — выдавила я, и голос прозвучал хрипло. — Не девственница. Это... какое это вообще имеет значение?
Его улыбка стала шире. Глаза вспыхнули — буквально, золотые искры пронзили янтарь.
— Всё значение, — выдохнул он. Пальцы на талии сжались, наконец коснувшись, вдавливаясь в мягкую плоть через ткань. Притянули меня на дюйм ближе — так близко, что между нами не осталось воздуха, только жар его тела, впитывающийся в мою кожу.
— Видишь ли, — продолжал он, и голос стал почти ласковым, что делало его ещё опаснее, — если бы ты была девственницей, я бы просто взял твою кровь. Один порез, одна капля, и долг был бы оплачен.
Его взгляд опустился к моим губам — голодный, жадный, откровенный. Язык скользнул по его нижней губе, медленно, как будто он уже пробовал меня.
— Но раз ты не девственница... — Он склонился ещё ближе, так что губы почти коснулись моего уха, и я почувствовала, как его грудь прижалась к моей. — Я возьму кое-что другое.
Зубы скользнули по мочке уха — лёгкое, обещающее прикосновение.
— Эту ночь, смертная, — прошептал он, и в голосе послышалось торжество, тёмное и первобытное, — ты моя.
Глава 2
Он развернул моё лицо к себе одним резким движением. Его ладонь легла на мою шею — властно и требовательно — и большой палец скользнул вверх, надавливая на подбородок, запрокидывая мою голову назад. Секунда. Одна проклятая секунда, когда наши взгляды встретились, и затем его губы обрушились на мои.
Жёстко.
Требовательно.
Абсолютно.
Его поцелуй не спрашивал разрешения. Он брал — так, будто право уже давно дано, ещё до того, как я вошла в круг.
Я всхлипнула — злость, жар, шок. Он прижал меня ближе, и я почувствовала, как его тепло прожигает ткань моей блузки, как руны на его коже вспыхивают ярче.
Шум толпы вокруг, дыхание, чужие взгляды стали далёкими, расплывчатыми.
Это сон.
Пусть будет сон.
Пусть я проснусь завтра и всё это окажется нелепой историей, которую я никогда никому не расскажу.
Но сейчас — только он.
Его рот был горячим — нечеловечески горячим, словно я целовала живое пламя. Язык настойчиво скользнул между моих губ, не оставляя выбора, и я ощутила вкус: мёд и дым, осенние листья, что-то дикое и древнее, от чего голова закружилась сильнее, чем от любого вина.
Магия.
Это была чистая, неразбавленная магия, которая вливалась в меня с каждым движением его языка, с каждым вдохом, который я делала в его рот.
Руки сами потянулись к его плечам — к палящей коже, твёрдым мышцам, рунам, которые пульсировали под моими ладонями ярким медным светом. Я вцепилась в него — не чтобы оттолкнуть, хотя должна была, а чтобы удержаться, потому что ноги подкосились, мир поплыл, и единственной твёрдой точкой был он.
Он углубил поцелуй — жёстче, голоднее — и рука на моей талии опустилась к бедру, сжала плоть, притянула меня ещё ближе — так близко, что я почувствовала его. Твёрдого. Невероятно большого — прижатого к моему животу через тонкую ткань юбки.
Воздух в моей груди оборвался коротко и резко, и он удовлетворённо, первобытно прорычал, как зверь, почувствовавший капитуляцию добычи.
Зубы сомкнулись на моей нижней губе — не больно, но достаточно, чтобы я почувствовала остроту, опасность, обещание того, что он может сделать со мной, если я не остановлю его прямо сейчас.
Но я не останавливала.
Тело выгнулось само — непроизвольно, предательски — вжимаясь в его грудь, в его руку, ища больше контакта, больше жара, больше его.
Тяжёлая и властная ладонь поднялась выше, под край юбки, к голой коже. Оставляя выжженный след.
Барабаны за спиной ударили так громко, что вибрация отдалась в рёбрах — настойчивее, быстрее, в такт моему бешено колотящемуся сердцу.
Или его сердцу.
Или сердцу всего леса, который смотрел на нас.
Я не знала.
Не могла думать.
Могла только чувствовать его рот, его руки, жар, который разливался от живота вниз, между бёдер, где пульсировала острая, постыдная потребность.
А потом поцелуй оборвался.
Резко. Жестоко. Как будто его оторвали от меня силой.
Я открыла глаза — не помня, когда закрыла их — и обнаружила его лицо в дюйме от своего.
Дыхание учащённое. Зрачки расширены, почти поглотившие янтарь. Губы влажные, чуть припухшие.
Руны на теле пылали — медные линии светились так ярко, что отбрасывали тени на деревья вокруг.
— Это... — начала я, но голос сорвался, застрял где-то между горлом и грудью.
Дурман от вина? Стресс? Галлюцинация?
Мысли метались, как птицы в клетке, натыкаясь на прутья логики, которая рушилась с каждой секундой.
Сон.
Да. Однозначно сон.
Я уснула в машине по дороге в Корк. Или в особняке тёти, перед тем как идти в лес. Сейчас я лежу в мягкой постели, под тёплым одеялом, и всё это — лихорадочный сон, вызванный переутомлением и стрессом перед свадьбой.
Сон.
Потому что остроконечные уши не существуют. Люди-совы не существуют. Короли фейри НЕ СУЩЕСТВУЮТ.
И уж точно они не целуют меня так, что я забываю собственное имя.
— Сон. — Слова вырвались сами, еле слышно, пока я смотрела в глаза цвета осеннего мёда — слишком близкие, слишком реальные, слишком горячие. — Это просто сон.
Он замер. Взгляд стал острее, пронзительнее, как будто пытался заглянуть внутрь черепа и прочитать каждую мысль.
Потом его рот — полный, жестокий — медленно изогнулся в улыбку. Не насмешливую. Не хищную. Какую-то... заинтригованную.
— Сон? — переспросил он тихо, и в голосе послышалось что-то опасное, игривое.
— Да. — Я цеплялась за эту мысль, как утопающий за обломок. — Конечно, сон. Ничего из этого не может быть реальным. Фейри не существуют. Магия не существует. Это всё... всё...
Слова иссякли.
Тяжёлая и властная ладонь сжалась на голом бедре под краем юбки. Не больно, но достаточно, чтобы я почувствовала силу в его пальцах — твёрдых, мозолистых, привыкших держать оружие.
— Сон, — повторил он задумчиво, и большой палец провёл круг, лёгкое, почти невинное прикосновение, от которого нутро сжалось судорогой. — Интересная защита, смертная. Отрицание.
Он склонился ближе.
— Но если это сон, — каждый слог вибрировал в груди, отдавался в моём животе, — тогда ты можешь делать всё, что захочешь, правда?
Дыхание перехватило.
— В снах нет последствий, — продолжал он, и рука забралась выше, к самому краю нижнего белья, останавливаясь там, где кончалась ткань кружев и начиналась влажная, пульсирующая жаром кожа. — Нет правил. Нет стыда. Ты можешь быть той, кем хочешь. — Золото в зрачках плавилось, превращаясь в жидкий огонь.
Он провёл носом по моей щеке — медленно, вдыхая, словно запоминая запах.
— Огонь. — Слова обжигали сильнее, чем прикосновение. — Ты огонь, прикидывающийся льдом. И я собираюсь растопить каждый слой, пока не доберусь до пламени.
Пальцы проникли под край белья.
Воздух застрял в горле — резко, отчаянно — и я вцепилась в его плечи, не зная, то ли оттолкнуть, то ли притянуть ближе.
— Стой.
Голос звучал неубедительно даже для моих ушей.
Он остановился.
Рука замерла там, где была — под тканью, на самом краю, обещание и угроза одновременно.
— Скажи это так, будто ты правда этого хочешь. — Он смотрел прямо в глаза, беспощадно, видя всё. — Скажи, что не хочешь этого, и я отпущу тебя.
Между нами сгустилась тишина. Плотная, звенящая, наполненная невысказанным.
Его взгляд не отпускал — пронзительный, беспощадный, видящий всё, что я пыталась скрыть.
Сердце билось так громко, что я слышала пульс в ушах.
Скажи.
Скажи «нет».
Скажи «отпусти».
Скажи «я не хочу».
Губы раскрылись.
И из них не вышло ни звука.
Потому что это была ложь.
Потому что я хотела.
Боже, как я хотела.
Хотела этих рук на своём теле. Этого рта на своих губах. Этого жара, сжигающего всё — контракты, репетиции, геолокацию, правильность, холодность, контроль.
Хотела перестать думать хоть на минуту.
Хотела быть той, кем не позволяла себе быть никогда.
И если это сон, то какая, к чёрту, разница?
— Я... — начала я, и голос дрожал.
Он ждал. Не двигался. Просто смотрел, давая мне выбор, который был иллюзией, потому что мы оба знали ответ.
— Не останавливайся.
Слова вырвались сами — отчаянные и голодные.
Улыбка, которая расцвела на его лице, была торжествующей, хищной, абсолютной.
— Вот и славно, — выдохнул он.
Он снова поцеловал, но уже глубже, сильнее, ритмично — как будто учил мой рот своему темпу, своей жадности. Я почувствовала, как его щетина царапает кожу вокруг губ, как эта лёгкая боль превращается в ещё один крючок, за который цепляется желание.
Я ответила так же жадно, не узнавая себя. Я — та, что всегда держит лицо, всегда считает риски, — сейчас считала только вдохи между поцелуями.
Туман в голове стал гуще, сладковатее. Он пах яблоками, влажной землёй, костром — и ещё им: мужским, тёплым, острым. Запах кожи, железа, чего-то терпкого, как травы.
«Это сон», — повторила я себе, как заклинание.
И тут же подумала: «Раз сон — значит, можно всё».
Я опустила руки ниже — по его груди, по животу, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы. На коже — золотые узоры, тёплые, почти горячие, будто они не нарисованы, а горят изнутри. Я провела по одному завитку — и король втянул воздух так, будто я коснулась не рисунка, а нерва.
Он поймал мою руку.
Прижал к своей груди, удерживая там — не лаской, а властью. И я отчётливо почувствовала под ладонью биение его сердца — тяжёлое, уверенное, слишком человеческое для короля на троне… и всё же не совсем человеческое. В нём было что-то древнее — как у леса, который растёт сотни лет и не спрашивает разрешения.
— Ты дрожишь.
— Отпусти, — соврала я.
Он не отпустил.
Он провёл губами по моей скуле, по линии челюсти — не поцелуи, а медленные, собственнические прикосновения, от которых по коже поднималась волна.
Когда его губы коснулись чувствительной точки под ухом, я не выдержала и тихо застонала. Звук утонул в шуме разговоров вокруг, но я всё равно заметила: кто-то в стороне замолчал, будто прислушался. Кто-то — наоборот — засмеялся слишком громко, слишком нарочито.
Зависть ощущалась кожей, даже не глазами.
Он будто почувствовал это тоже: его хватка на моём бедре стала железной — не больно, но выбраться невозможно — удерживая крепче. Ты здесь. Со мной.
Я не могла отстраниться. Не хотела. Руки сами потянулись к нему — я дернула за его кожаный ремень, сама не понимая, что делаю, просто ища хоть что-то, за что можно уцепиться, что можно взять. Металлические кольца на пряжке тихо звякнули — и этот звук прострелил меня почти так же, как его пальцы, когда они проникли под белье окончательно.
Я выгнулась, спина прижалась к шероховатому дереву, и ветви шевельнулись, царапнув плечо едва заметно, будто лес тоже не хотел оставаться сторонним наблюдателем.
Он посмотрел вниз — туда, где его рука держала меня — и выругался тихо, на языке, которого я не знала, но смысл почувствовала кожей: нетерпение, голод, восхищение.
А потом он снова поцеловал меня — так, что я забыла, как дышать.
Я впилась пальцами в его волосы. Они были густые, жёстче, чем казались — медные пряди скользили между пальцами, тёплые от костра. Я потянула — проверяя, можно ли. Он не отстранился. Он издал короткий звук — почти довольный — и прижал меня ещё сильнее.
Пальцы под кружевом нагло коснулись меня там, где я была мокрой, горячей, готовой — медленно, смакуя.
Моё тело дёрнулось, затылок ударился о кору, и крик сорвался с губ — но его рот поглотил звук, заглушил, превратил в глубокий стон.
— Такая мокрая для меня. — Слова прозвучали как рычание — низкое, самодовольное. — И это всего лишь от поцелуев? — Он усмехнулся — тёмно, хищно. — Давно, да? Давно тебя никто так не трогал. Не заставлял дрожать. Не доводил до края.
Его палец проник внутрь, растягивая меня.
— Здесь... слишком много людей.
Я едва узнала собственный голос — хриплый, задыхающийся, жалкий.
Он застыл. Палец глубоко внутри, неподвижный, но его присутствие выжигало меня изнутри.
А потом засмеялся — низко, с тёмным наслаждением.
— Стесняешься их? — Палец медленно, мучительно медленно описал круг, и я чуть не взвыла. — Боишься, что услышат, как ты стонешь для меня? — Ещё один круг — слишком лёгкий и слишком глубокий одновременно. — Как умоляешь о большем?
Барабаны за спиной ударили снова — так громко, что земля под ногами задрожала. Не музыка. Призыв.
Я попыталась возразить, но он выбрал этот момент, чтобы толкнуть два пальца внутрь — глубоко, резко, без предупреждения — и слова растворились в стоне, который вырвался из горла помимо воли.
По поляне прокатился смех. Десятки голосов, мужских и женских, одобрительных, восхищённых.
— Вот и хорошо. — Каждый слог обжигал ухо, горячее дыхание скользило по шее. — Вот так. Пусть слышат.
Пальцы начали двигаться — неторопливо, размеренно, выводя меня из ума с каждым толчком. Большой палец нашёл центр удовольствия и надавил — и мир вспыхнул белым.
— Нет. — Я вцепилась в его плечи, пытаясь оттолкнуть, притянуть, не зная сама чего хочу. — Нет, здесь... они смотрят...
— Пусть смотрят. — Губы прошлись по моей шее, оставляя мокрый след. — Это праздник, смертная. Самайн. Ночь, когда завеса между мирами истончается, когда дикая магия правит, когда даже боги спускаются, чтобы насладиться плотскими удовольствиями.
Зубы сомкнулись на моём плече — сильно, на грани боли — и я выгнулась, задыхаясь.
— И если это твой сон, — продолжал он, не останавливая движений руки, — тогда почему бы и нет?
Барабаны гремели громче. Флейты взвились высоко, пронзительно. И голоса вокруг начали петь — низко, ритмично, слова на том языке, который я не понимала, но который отзывался где-то в самой глубине, первобытно, древне.
Я открыла глаза — не помня, когда закрыла — и увидела.
Вокруг нас на поляне пары начали сливаться.
Не все. Не сразу. Но здесь и там фигуры переплетались — фейри с оленьими рогами целовал девушку с кожей цвета коры, прижимая её к дереву точно так же, как король прижимал меня. Женщина в маске лисы стягивала одежду с мужчины, чьи глаза светились золотом. Ещё дальше кто-то уже лежал на земле, среди опавших листьев, тела сплетались, двигались в такт музыке.
Оргия.
Это превращалось в оргию.
Ужас и возбуждение смешались в одну горячую, тошнотворную волну.
— Видишь? — Пальцы внутри меня изогнулись, нашли ту точку, от которой искры взорвались перед глазами. — Это Самайн. Праздник урожая. Плодородия. Жизни. — Он толкнулся глубже, и каждое слово вибрировало в груди. — Праздник, когда мы отдаёмся инстинктам. Дикости. Тому, что делает нас живыми.
Его свободная рука потянулась вверх, расстегнула ещё одну пуговицу на моей блузке, потом ещё, пока ткань не распахнулась, обнажая бюстгальтер — бежевый, кружевной, тот самый, который я надела этим утром, не думая, что кто-то увидит его.
— Прекрасно. — Взгляд жёг сильнее огня, пока он смотрел на мою грудь, которая вздымалась и опускалась в бешеном ритме. — Смертные так любят прятаться за слоями. Но здесь, в эту ночь, прятаться негде.
Он склонился и провёл языком по верхнему краю чашечки — медленно, смакуя, и я выгнулась вновь, упираясь в его рот, забыв о стыде, о том, что нас видят, о чём-либо, кроме этого жара, разливающегося от живота вниз.
Пальцы внутри меня ускорились.
Большой палец надавил сильнее, описал круг, и мир начал сужаться до одной точки — там, где его рука работала надо мной, безжалостно, методично, выводя на край.
— Кончи для меня. — Слова прозвучали как приказ, абсолютный, не терпящий возражений. — Прямо здесь. Прямо сейчас. Пусть все видят, как смертная развалилась в руках короля.
— Я... не могу...
Дыхание оборвалось, слова застряли где-то между горлом и стоном.