Двор Истлевших Сердец

— Прекрасно, — взгляд жёг сильнее огня, пока он смотрел на мою грудь, которая вздымалась и опускалась в бешеном ритме. — Смертные так любят прятаться за слоями. Но здесь, в эту ночь, прятаться негде.

Он склонился и провёл языком по верхнему краю чашечки медленно, смакуя, и я выгнулась вновь, упираясь в его рот, забыв о стыде, о том, что нас видят, о чём-либо, кроме этого жара, разливающегося от живота вниз.

Пальцы внутри меня ускорились.

Большой палец надавил сильнее, описал круг, и мир начал сужаться до одной точки, там, где его рука работала надо мной, безжалостно, методично, выводя на край.

— Кончи для меня, — слова прозвучали как приказ, абсолютный, не терпящий возражений. — Прямо здесь. Прямо сейчас. Пусть все видят, как смертная развалилась в руках короля.

— Я... не могу...

Дыхание оборвалось, слова застряли где-то между горлом и стоном.

— Можешь, — губы изогнулись хищно и торжествующе, и он укусил кожу над бюстгальтером сильно, оставляя след. — И сделаешь.

Третий палец присоединился к двум остальным, растягивая, заполняя до предела, и его большой палец надавил именно так, именно с той силой, и всё взорвалось.

Оргазм накрыл меня яростной безжалостной волной.

Я кричала, не сдерживаясь и не пытаясь быть тише, выгибаясь в его руках, сжимаясь вокруг его пальцев, которые не останавливались, продолжали двигаться, вытягивая каждую последнюю волну удовольствия.

Мир стал белым, затем золотым, затем красным, как костры вокруг.

Где-то далеко я слышала аплодисменты, свист, смех. Но это было неважно. Ничего не было важно, кроме этого ощущения, как будто я летела, горела, разваливалась на части и собиралась заново.

Когда волны начали затихать, я обмякла в его руках, прислонившись лбом к его плечу, задыхаясь, дрожа, не в силах стоять на собственных ногах.

Он медленно вытащил пальцы, и я застонала от потери, от пустоты, которая осталась.

Он поднёс руку к губам и облизал пальцы медленно, не отрывая от меня взгляда. Золото в зрачках горело триумфом.

— Сладкая, — слова прозвучали как признание, как проклятие. — Как осенний мёд.

Я не могла говорить и не могла думать. Только смотрела на него, на этого невозможного, нереального короля с острыми ушами и глазами цвета янтаря, который только что довёл меня до оргазма на глазах у сотен существ.

И самое страшное — я не жалела.

Он усмехнулся, словно прочитал мысли, и склонился ближе, так что губы коснулись моего уха.

— А теперь, смертная, — тепло его дыхания обжигало кожу, и голос обещал вещи, от которых я должна была бежать, но вместо этого хотела ещё, — настала моя очередь.

***

Он не дал мне времени подумать, осознать, испугаться.

Горячие мозолистые ладони легли под мои бёдра, обжигая кожу даже сквозь порванные чулки, и подняли меня, будто я ничего не весила, будто была пёрышком или игрушкой, которую он мог сломать одной рукой.

Инстинкт заставил обхватить его ногами за талию, вцепиться в широкие плечи.

Спина ударилась о дерево, не больно, просто ощутимо. Резные узоры впились в кожу сквозь тонкую ткань блузки, оставляя отпечатки, которые я почувствую завтра, если доживу до завтра.

Потому что то, как он смотрел на меня сейчас, голодно и абсолютно, как хищник, загнавший добычу в угол, не оставляло иллюзий. Он собирался сожрать меня целиком.

— Держись крепче, — взгляд цвета осеннего мёда горел в полутьме. — Потому что я не собираюсь быть нежным.

Конечно же, в нём не было ничего нежного. Он был острыми углами и жёсткими линиями, властью и силой, огнём, который не согревает, а сжигает дотла.

Одна ладонь осталась под моим бедром, удерживая на весу без видимых усилий. Другая нырнула между нами быстро и целенаправленно, и я услышала шорох кожи, звон металлических колец на поясе.

Сердце колотилось так громко, что заглушало барабаны. Только пульс в ушах, только его дыхание, рваное и горячее на моих губах.

Он расстегнулся одним движением, и я почувствовала, как что-то горячее, твёрдое, невероятно большое прижалось к внутренней стороне бедра, оставляя влажный след на разгорячённой коже.

Страх пронзил остро.

Он слишком большой, это будет больно, я не...

— Дыши, — прорычал он мне в ухо, его губы почти касались кожи. Не просьба, а приказ, обещание контроля и напоминание о том, кто здесь главный.

Губы коснулись моих едва, невесомо и дразняще.

— Дыши, — повторил он. — И позволь мне…

Он вошёл медленно, дюйм за дюймом, растягивая, заполняя, завоёвывая территорию, которую никто никогда не брал так. Я была готова, стыдно и унизительно готова после того, что он сделал со мной пальцами минуту назад, но его размер всё равно превращал вход в испытание. Тело сопротивлялось инстинктивно, пыталось защититься от вторжения.

Он продолжал неумолимо и медленно, давая мне почувствовать каждый миллиметр.

— Слишком... — голос сорвался, и мои ногти впились в его плечи, оставляя красные полосы на багровых рунах. — Много...

Янтарь в его зрачках поймал мой взгляд, удержал и не дал отвести.

— Ты справишься, — это прозвучало не как утешение, а как факт. — Потому что ты создана для этого. Для меня.

Бёдра качнулись коротким движением, ещё дюйм внутрь.

Я всхлипнула, и он поймал звук своим ртом, поцеловал жёстко и требовательно, языком проник между губ, воруя дыхание, которого у меня и так не было.

Мир сузился до ощущений.

Его рот на моём, горячий и настойчивый, с привкусом мёда и дыма.

Ладонь на моём бедре сжалась почти до боли, обещая власть и то, что он не отпустит.

Его член, входящий в меня так медленно, что я чувствовала каждую вену, каждый изгиб.

Руны на его коже пульсировали постоянным теплом, проникающим сквозь ткань, впитывающимся в плоть. Магия текла в меня вместе с ним, обвивалась вокруг позвоночника, оседала где-то в костях.

— Ещё немного, — слова растворились в моём рту, и голос дрогнул едва заметно, но я услышала. — Почти... почти...

Последний рывок был резким и глубоким, до упора.

Мой крик вырвался из горла, громкий и отчаянный, эхом прокатившийся по поляне.

Он замер, полностью внутри, так глубоко, что я чувствовала его у самого края, там, где кончалась я и начиналось что-то неизведанное.

— Вот так, — рычание прозвучало торжествующе, тёмно и хищно. — Вот так, смертная. Весь. До последнего дюйма.

Мышцы на его руках, державших меня, напряглись так, что вены проступили под кожей. Я видела, как он сдерживается с усилием, граничащим с мукой, как желвак ходит на скуле, как пот выступил на висках, блеснув в неверном свете костров.

Он был прекрасен, как лесной пожар, как шторм, как то, от чего нужно бежать, но невозможно оторвать взгляд.

Прошла секунда, две, целая вечность.

Он давал мне время приспособиться, растянуться вокруг него.

А потом начал двигаться.

Медленно вышел почти полностью, я застонала от потери, и вошёл обратно до упора одним плавным жёстким толчком.

Звук, который вырвался из меня, был неприличным.

Он усмехнулся тёмно и торжествующе, и повторил, снова и снова, выстраивая жёсткий, размеренный и первобытный ритм.

С каждым ударом моя спина поднималась по коре. С каждым движением резьба коры впивалась в кожу, оставляя отметины. Дерево за спиной было живым и горячим, пульсирующим в такт его движениям, в такт моего сердца, в такт барабанов, которые гремели всё громче.

Магия в воздухе сгустилась, плотная и липкая, почти осязаемая. Я чувствовала её на коже, как невидимые руки обвивались вокруг нас, впитывались через поры. Она смешивалась с запахом дыма от костров, осенних листьев, яблок, падающих где-то в темноте, и под всем этим его запах, мускусный, терпкий и дикий.

Вокруг нас поляна превращалась в нечто другое.

Я слышала, сквозь туман и сквозь гул в ушах, как другие пары начинали делать то же самое. Стоны и смех, влажные звуки плоти о плоть. Кто-то совсем рядом, фейри с оленьими рогами прижимал девушку к соседнему дереву, её ноги обвились вокруг его талии точно так же, как мои вокруг...

Боги, они смотрят, все смотрят.

Стыд вспыхнул острым и жгучим.

— Не смей, — ладонь на моём бедре сжалась, не больно, но достаточно, чтобы вернуть фокус на него. — Не смей прятаться.

Взгляд горел требовательно и беспощадно, не давал отвести глаз.

— Пусть смотрят, — бёдра ударили особенно жёстко, вышибая воздух. — Пусть видят, как смертная развалилась в руках короля. Как она стонет. Как она принимает каждый дюйм и просит ещё.

— Я не прошу, — выдавила я, цепляясь за остатки гордости.

Он засмеялся низко и темно.

— Нет? — Движения замедлились и почти остановились. — Тогда, может, мне прекратить?

— Не смей, — вырвалось прежде, чем я успела подумать.

В его взгляде вспыхнул триумф.

— Вот и славно.

Он вышел из меня медленно, мучительно медленно, и я застонала от внезапной пустоты, от потери того наполнения, которое ещё секунду назад казалось невыносимым, а теперь его отсутствие было ещё хуже.

Не дав мне опомниться, он развернул меня одним резким движением легко, будто моё тело принадлежало ему, лицом к дереву. Кора оставалась тёплой под моей грудью, почти живой. Руки сами потянулись вперёд, пальцы нашли резные узоры на стволе и вцепились в выступы, ища хоть какую-то опору в мире, который вдруг перестал подчиняться законам гравитации.

— Держись, — его голос прозвучал низко, прямо у моего уха, и я почувствовала, как его горячая тяжёлая требовательная ладонь легла на поясницу и надавила, заставляя прогнуться сильнее. — И не отпускай, что бы ни случилось.

Я выгнулась под этим давлением, не думая и не контролируя, моё тело само подчинилось его воле, бёдра выставились назад, открываясь, предлагая, умоляя.

За спиной раздалось рычание, такое низкое и хищное, что по позвоночнику пробежала дрожь, не страх, а что-то другое, первобытное и тёмное.

— Совершенство, — выдохнул он, и его обжигающе горячие властные ладони легли на мои ягодицы, сжали их и развели в стороны, обнажая меня полностью, и я должна была почувствовать стыд, унижение, но вместо этого... — Чёртово совершенство.

Вместо этого я хотела большего.

Я почувствовала, как он прижался ко входу, горячий, твёрдый и огромный, и на секунду замер, дразня, заставляя ждать. А потом вошёл одним долгим медленным движением, до упора, до самой глубины, наполняя меня так, что я не могла дышать, не могла думать, могла только чувствовать.

— Боги, — простонал он за моей спиной, и его пальцы впились в мои бёдра. — Ты... совершенна...

Он начал двигаться, и я перестала контролировать хоть что-то. Могла только вцепиться в резьбу на дереве, пока он брал меня ритмично и безжалостно, каждый толчок загонял глубже, сильнее, выводя из ума. Кора царапала грудь. Его дыхание обжигало плечо. Мир распался на ощущения: его член внутри, его руки на моём теле, его рычание у самого уха.

Руны под моими ладонями вспыхнули, тепло обожгло приятно, почти ласково. Магия дерева отозвалась на магию короля, сплелась с ней, потекла в меня через точки соприкосновения.

Звуки были непристойными, мокрые и ритмичные, эхом отдающиеся в тишине леса. Его дыхание было рваным и хриплым, моё всхлипывающим и прерывистым. Где-то вдалеке барабаны, флейты, голоса, скандирующие что-то на языке фей, отзываясь где-то в самых древних закоулках сознания.

Тихий голос, тот самый, рациональный и контролирующий, попытался пробиться сквозь туман: это неправильно, тебя видят, сотни существ, ты на виду, как...

— Как королева, — слова прозвучали у самого уха, словно он услышал мысли. — Как богиня. Как то, чему поклоняются.

Ладонь нырнула вперёд, под задранную юбку, между ног. Пальцы нашли точку, припухшую, чувствительную и нежную, и надавили.

Мир снова заискрился.

— Ещё рано, — он убрал руку, и я всхлипнула от потери. — Не сейчас, не так быстро.

— Пожалуйста, — вырвалось помимо воли.

Он застыл полностью внутри, не двигаясь.

— Что ты сказала?

Гордость вновь боролась с отчаянием и проиграла.

— Пожалуйста, — повторила я тише, срывающимся голосом.

— Пожалуйста, что?

Он наслаждался этим, моей капитуляцией и моей потребностью.

— Пожалуйста... не останавливайся.

Он рассмеялся низко и торжествующе, и толкнулся глубже, заставляя меня задохнуться от ощущений.

— Вот и хорошо.

Потом вышел и вбился обратно жёстко и глубоко, и начал снова, быстрее и яростнее. Каждый удар отзывался где-то так глубоко, что я не знала, боль это или удовольствие, не различала и не хотела различать.

Хотела только этого: его хватки на моих бёдрах, его длины внутри, этого жара, разливающегося от живота вниз, сжигающего всё, мысли, контроль, ту, кем я была до этой ночи.

— Смотри, — пальцы вплелись в мои волосы, потянули, заставляя повернуть голову.

Сквозь слёзы, сквозь пелену я увидела.

Вокруг нас поляна превратилась в окончательную оргию. Пары сплетались повсюду, на земле, у деревьев, прямо на траве среди опавших листьев. Фейри, мужчины и женщины, тела двигались в такт барабанам, в такт древнему ритуалу, который был старше любой религии.

— Это Самайн, — зубы сомкнулись на мочке уха. — Праздник урожая и плодородия. Ночь, когда граница между мирами стирается, когда мы отдаёмся инстинктам.

Удар был особенно глубоким.

— Когда магия течёт свободно.

Ещё один.

— Когда даже боги спускаются, чтобы совокупляться.

Ладонь снова нырнула между ног, нашла бугорок.

— И я оплодотворяю тебя магией, — пальцы начали описывать круги, медленные и мучительные. — Заполняю до краёв, делаю своей.

Его слова острее вспыхнули в сознании.

Оплодотворяю? Ребёнок, беременность?

Сквозь туман удовольствия пронзил страх, острый и отрезвляющий.

Я инстинктивно дёрнулась, пытаясь вырваться.

— Нет, — дыхание перехватило. — Ты не можешь... я не...

Он полностью замер глубоко внутри.

Повисла секунда тишины.

А потом рассмеялся коротко, горько, без капли веселья.

— Не бойся, смертная, — в голосе прозвучало что-то тёмное и болезненное, как открытая рана. — Моё семя проклято.

Хватка на моих бёдрах усилилась почти до боли.

— Триста лет я изливаюсь в женщин, — каждое слово резало по живому. — Сотни и тысячи, и ни один ребёнок, ни одна жизнь.

Что-то изменилось. Воздух стал тяжелее и холоднее.

Руны на его коже, которые я не видела, но чувствовала там, где он прижимался к моей спине, вспыхнули не золотом, а чем-то более тёмным, красным, почти чёрным, как угли, тлеющие в золе.

— Так что бери, — голос стал жёстче, злее, лишённым всей игривости, что была в нём минуту назад. — Бери всё, что я могу дать. Потому что кроме пустого семени и магии ничего нет.

Теперь он вбивался в меня резко, безжалостно, без предупреждения.

Я вскрикнула, и пальцы сжали кору так сильно, что ногти впились в древесину.

Нежности больше не было, только ярость.

Он брал меня так, будто пытался забыть, уничтожить воспоминания, вымести что-то из головы через моё тело.

Каждое движение было жёстче, глубже и безжалостнее предыдущего.

Его хватка оставляла отпечатки на бёдрах, синяки, которые проступят завтра, метки обладания, которые останутся на неделю.

Я не кричала больше. Могла только хватать ртом воздух, цепляться за дерево, пока он использовал меня яростно и отчаянно, выместив что-то тёмное, что проснулось внутри.

Где-то на краю сознания я понимала: это больше не про меня.

Это про неё, ту женщину, которую он потерял, детей, которых никогда не будет, проклятие, которое съедает изнутри.

Я была просто телом, сосудом, способом забыться на одну ночь.

И самое странное — мне было всё равно.

Потому что в этом была своя тёмная правда и своя честность.

Он не лгал, не обещал вечности, просто брал яростно и отчаянно, и позволял мне быть той, кем я не могла быть в реальности.

Не холодной Мейв О'Коннор, не бизнес-акулой, не невестой, которая выходит замуж по расчёту.

Просто женщиной, которая стонет, которая сдаётся, которая чувствует.

Его ладонь нырнула вперёд, под юбку, между ног, грубо и требовательно сжала и потёрла.

— Кончи, — приказ прозвучал абсолютным, не терпящим возражений. — Сейчас. Для меня.

Моё тело повиновалось, не спросив разрешения, словно этот приказ был вписан в саму ДНК. Оргазм обрушился лавиной, сметая всё на своём пути, и я кричала, не сдерживаясь и не стыдясь, просто кричала в ночь, выгибаясь всем телом и сжимаясь вокруг него судорожно, вне всякого контроля, повинуясь только древнему инстинкту.

Он рычал у меня за спиной низко, яростно и по-звериному, и продолжал двигаться, ещё и ещё, продлевая мою агонию наслаждения, пока наконец не замер, вбившись в меня так глубоко, что я почувствовала, как он упирается во что-то внутри.

Я ощутила, как он пульсирует горячими волнами, одна за другой, как его семя изливается густым потоком, обильное и бесполезное, проклятое невозможностью зачатия. Руны на его коже вспыхнули ярче на мгновение, красные и пульсирующие, а потом начали тускнеть.

Вокруг нас толпа взорвалась одобрительным, восторженным и первобытным рёвом. Барабаны гремели так громко, что земля под ногами дрожала, и казалось, что весь лес вторит этому звуку.

А потом, так же внезапно, как началось, всё начало стихать постепенно и медленно, словно мир выдыхал после задержанного дыхания. Звуки отдалились, свет костров потускнел, и даже магия в воздухе начала оседать, как пыль после бури.

Он обмяк на мне всем весом, и я почувствовала, как его лоб упал на мой затылок, как его тяжёлая грудь, вздымающаяся и опускающаяся в рваном неровном ритме, прижалась к моей спине. Его ладони всё ещё лежали на моих бёдрах, но хватка ослабла, стала почти нежной.

Мы стояли так, не знаю, секунду или вечность, переплетённые и соединённые, два незнакомца, которые только что разделили что-то слишком интимное для одной ночи, для одной встречи, для одной жизни.

Потом он медленно, почти осторожно вышел из меня, и я застонала тихо и жалобно, чувствуя пустоту и то, как его семя начало стекать по внутренней стороне моих бёдер.

Горячее, слишком много, напоминание о том, что только что произошло.

Он развернул меня к себе, и я едва держалась на ногах, дрожа всем телом и цепляясь за его предплечья, потому что без опоры точно бы упала. Взгляд цвета осеннего мёда смотрел на меня тусклым, далёким и почти пустым, словно он только что вернулся из места, куда я не могла за ним последовать.

Руна на его скуле, та что шла от виска к челюсти, всё ещё тлела тусклым красным светом. Пот блестел на его коже в свете догорающих костров. Медные волосы прилипли ко лбу. Он выглядел опустошённым, словно отдал мне не только семя, но и часть себя.

Прошла секунда, две, три.

А потом его губы изогнулись в горькой циничной улыбке, совершенно лишённой тепла. Он наклонился ко мне медленно, почти нежно, и поцеловал меня в лоб коротко и легко, как прощание, которого я не просила.

Глава 3

Я вела машину на автопилоте. Руки вцепились в руль мёртвой хваткой, слишком сильно, и я их не чувствовала. Не чувствовала ничего, кроме пустоты, которая расползалась от солнечного сплетения, заполняя грудь, горло, голову.

За окном, тёмными силуэтами, мелькали деревья, размытые предрассветной дымкой. Дорога петляла среди холмов, узкая и извилистая, асфальт блестел от влаги. Туман стелился низко, цепляясь за изгороди и каменные стены, превращая всё вокруг в призрачный, нереальный пейзаж.

Ирландия. Корк. Графство, где время течёт по своим законам, где в каждом лесу живут истории, а в каждом камне память.

Я ненавидела это место.

Ненавидела его сырость, спутанные дороги, древние развалины на каждом шагу. Ненавидела то, как местные смотрели на меня с любопытством, с жалостью, с этим раздражающим знанием, будто видели меня насквозь.

Но больше всего я ненавидела то, что произошло этой ночью.

Или не произошло.

Я не знала и не могла знать.

Пальцы сжались сильнее, ногти впились в кожаную оплётку руля.

Это был сон, просто сон, галлюцинация от зелья.

Мантра повторялась снова и снова, как заезженная пластинка, как молитва, в которую я пыталась поверить.

Фейри не существуют, короли не существуют, магия выдумка для туристов и романтиков.

Но тогда почему я всё ещё чувствовала его?

Между бёдер пульсировала тупая боль, не сильная, но постоянная и напоминающая о растяжении, о том, как он заполнял меня так, что невозможно было дышать. Губы припухли, словно их целовали часами. Во рту остался привкус мёда и дыма, чего-то дикого и древнего.

— Ты слишком тихая.

Голос тёти Дейрдре вернул меня в реальность резко и неприятно.

Я скосила глаза в её сторону.

Она сидела на пассажирском сиденье, укутанная в тот же кардиган, с термосом травяного чая в руках. Седые волосы растрепались, выбившись из пучка. На коленях лежала корзинка с какими-то травами и кореньями, неизменный атрибут её «ведьмовства».

Шарлатанство, раньше я так думала, а теперь не знала, во что верить.

— Устала, — коротко ответила я, не отрывая взгляда от дороги.

— Устала, — повторила она задумчиво, и в голосе послышалась та же нотка, насмешливая и знающая. — Конечно. Ритуал был... насыщенным.

Пальцы дёрнулись на руле.

— Я потеряла сознание, — огрызнулась я резче, чем собиралась. — От твоего чёртового зелья. Ты могла предупредить, что оно такое крепкое.

Пауза.

Дейрдре отпила из термоса, медленно, смакуя, прежде чем ответить.

— Могла, — она посмотрела в окно, на туман, стелящийся над полями. — Но ты бы не пошла. А невесте положено пройти ритуал перед свадьбой, это традиция.

— Традиция, — фыркнула я. — Какая ещё традиция? Напоить племянницу до беспамятства и оставить спать на земле?

— Не на земле, а на пледе, — в её голосе не было и тени раскаяния. — И я всю ночь была рядом. Следила, чтобы огонь не погас.

Я сжала зубы, сдерживая порыв наорать на неё, сорваться и потребовать ответов на вопросы, которые я боялась задавать вслух.

Что ты сделала со мной?

Что это было?

Почему я до сих пор чувствую его руки на своём теле?

Но вместо этого я просто кивнула коротко и отстранённо, и вдавила педаль газа сильнее.

Машина послушно ускорилась, поглощая милю за милей, уносясь прочь от того леса, той поляны, той ночи.

***

Особняк тёти Дейрдре вырос из тумана, как мираж. Каменный и массивный, с башнями и узкими окнами, затянутыми плющом. Вокруг был лес, такой густой, что стволы деревьев сливались в сплошную стену, а воздух пах мхом, сыростью и чем-то древним.

Я не была здесь почти пятнадцать лет. Тётя Дейрдре вырастила меня после того, как родители погибли в автокатастрофе, когда мне было пять. Она дала мне кров, образование, научила выживать в мире, где женщине приходится быть сильнее, умнее и хитрее, чтобы получить то, что хочешь.

А потом я уехала в Дублин, построила своё агентство недвижимости с нуля, стала одной из самых влиятельных бизнес-леди города, и визиты к тёте превратились в редкие телефонные звонки по праздникам.

Вина шевелилась где-то на периферии сознания, но я игнорировала её, как всегда.

Я притормозила, заезжая на гравийную площадку перед домом, и заглушила двигатель.

Плотная давящая тишина накрыла мгновенно.

Я откинулась на спинку сиденья, закрыв глаза, и попыталась собраться. Сделала вдох, выдох, ещё раз.

Всё хорошо, ты дома, точнее у тёти, Эндрю в Дублине, до свадьбы два дня, ты успеешь прийти в себя, забыть, притвориться, что ничего не было.