Скверная жизнь дракона. Книга первая

Глава 6

Ко мне подвели третьего барана. Я схватил его челюстями и запустил [магическое исцеление], чувствуя, что орки надо мной издеваются. Но настораживает, что вождь пришёл с другим орком, который и заводил баранов. У вождя цвет кожи близок к серо-зелёному, а у второго орка он практически розовый.

– Это последнее животное, древнейший. Как твой глаз, древнейший? Вижу, что пелена всё ещё застилает твой взор, – услужливо сказал вождь.

– Тогда зачем спросил? – вождь всяко меня за идиота держит, раз уточняет такие очевидные вещи.

– Древнейшего в его истинной форме мы принимаем впервые. Представители расы Кта’сат каждое лето посещают нас, но лишь Мкаату́х знают, кто скрыт под их личинами.

– До лета ещё не один месяц. Сколько я здесь?

– Девять дней.

– Значит, два дня, – я случайно проговорил по мыслеречи. Этого хватило, чтобы вождь напрягся. – Я считал про себя дни и думал, что прошло ровно семь дней. Но хватит об этом. Кто пришёл с тобой?

– Это жена нашего ноо́кру, сильнейшего воина племени. Он займёт место вождя, когда придёт время.

– Что-то такое я от тебя уже слышал, когда оказался здесь, – я откинул тушку умершего барана.

– Если ты про ноо́крус, то я говорил это как о воинах племени, ушедших на поиски добычи.

– Тогда при чём тут жена вашего сильнейшего воина?

– По твоим словам, древнейший, я могу судить, что не был ты в землях ку́раак Мкаа́тух ну Са́актак. Я прав? – в голосе вождя промелькнула едва слышимая издёвка.

– В чём ты прав, если я даже не понял, о каких землях ты говоришь? – только закончил я говорить и понял, что вождь проверял, знаю ли я их язык или нет.

– Я речь веду о землях, что были отданы детям первородных Почтенных Зверей, что берут своё начало от жизни в небесах. В их великий круг входит первородный Синий Аист. От его духа мы берём своё начало.

– Тогда бы прямо сказал, что говоришь о своём народе. Не забывай, мы верим в разных богов.

– А в каких богов верит древнейший?

– Зачем здесь жена вашего воина?

Вождь не выказал недовольства, что я так нагло ушёл от его вопроса. Сейчас он должен изображать из себя благолепного идиота, но чем ближе день моей казни, тем наглее будут становиться орки.

– К ней можешь обращаться её именем, Кагата. Она будет приводить каа́рракт ну га́аг, животных, чьи жизни станут твоими. Она проконтролирует наших лекарей и узнает, всё ли у тебя в достатке. Она заменит меня и станет той, к кому ты сможешь обратиться. А сейчас, стоит ли нашим лекарям заняться твоими членами, или отложить это?

– Пусть приходят, но я убью их, если они попробуют залезть мне на спину.

– Но им будет тяжело выпрямить твоё крыло.

– Я перевернусь набок, и проблем у них не будет, – я попытался отодвинуться назад и вздрогнул от боли в разорванном колене. – Я всё сказал и повторять не буду.

– Да будет так, древнейший. Мы увидимся через двадцать дней. Выздоравливай и наполняйся сил.

Вождь хотел выйти, но остановился около орчихи. Он простоял так всего несколько секунд, но мне начало казаться, что вождь боролся с желанием накинуться на Кагату и свернуть её шею. И простоял неподвижно несколько секунд, прежде чем уйти, с силой дёрнув пологом шатра. Раздался хлопок, Кагата вздрогнула. Я прокинул канал мыслеречи в сознание орчихи, отчего та опять вздрогнула.

– Маа́с ну гаа́рда… – заговорила та ртом голосом нежным и тихим, замученным рутиной, но бесполезно говорить со мной иначе как через мыслеречь. – Всё готово, древнейший. Лекари скоро прибудут.

– Я слышал вождя. Тебя Кагата зовут?

– Так меня назвала руу́кта думкаа́д ну Руссу́ут, – с лёгкой горечью произнесла орчиха. – Так меня назвала моя мать, вождь моего племени.

– Значит, Кагата. Почему вы баранов не обстригли?

– О чём спрашивает древнейший? – от удивления тембр голоса Кагаты перешёл в низкий, и какой-то потаённый. – Неужели древнейший преисполнен ненавистью к племени Синего Аиста?

– Я не знаю, о какой ненависти ты говоришь, но от баранов мне нужны лишь их жизни и мясо. Почему вы не обстригли их?

– Но это – предательство собственных слов, забери племя что-нибудь у них.

– А сейчас племя может состричь с них шерсть?

– Может, но зачем древнейшему шерсть, отдельная от тела? – удивлённо спросила орчиха. Неужели она думает, что я собрался сплести тёплые перчаточки, передними лапками для передних лапок, которых нет?

– Мне шерсть не нужна. Кто у вас стрижёт овец? – спросил я, едва скрывая раздражение. Я и так плохо себя чувствую из-за недавнего приступа «осквернения», и не хочу добавлять изжогу от шерсти.

– Если древнейший хочет, то я могу это сделать. Но твоя просьба необычна.

– У вас в племени мясо едят сырым?

– Нет. Это другие разумные считают нас дикарями, но у нас есть гордость. Мы варим из мяса похлёбки, сушим его, вялим, солим, консервируем в Тракотской специи и в Шаке. Сырое мясо мы едим только во время ритуалов.

– Ттогда, почему ты считаешь мою просьбу странной?

– Древнейшие перед поеданием овцы очищают её?

– Я не скажу за всех древнейших, но… – я остановился. Вдруг именно эта орчиха может определять ложь? – Я говорю за себя, и сейчас их шерсть повредит мне. Ты сострижёшь её?

– Я могу это сделать, если такова просьба древнейшего, – Кагата отвечала медленно, старательно выговаривая каждое слово, словно спрашивала разрешение. А получив его – юркой мышкой выскользнула из шатра и осталась рядом со входом. Слышалось, как она переговаривалась с мом надзирателем.

Кагата вернулась вместе с пятью орками. Они хотели сначала заняться моим сломанным крылом, но я чуть не набросился на них, стоило только Кагате объяснить способ, каким лекари собирались наложить шину на крыло. Они хотели пробить мне кожу крыла, чтобы верёвками стянуть направляющие шины. Я сразу предупредил, что отгрызу голову любому, кто посмеет так сделать.

Лекари говорили на своём наречии, а Кагата переводчиком всё объясняла через мыслеречь. Мы долго переговаривались, прежде чем лекари нехотя согласились на мой способ. Своё недовольство они выражали настолько изощрённым способом, что у меня от боли из глаза брызнули слёзы. Я стиснул оставшиеся зубы, чтобы эти твари не услышали моего крика. Они резко вытянули мне крыло, но издевательски медленно вправляли кость на место. А когда закончили и ещё раз вытянули крыло, чтобы верёвками притянуть к задней вывихнутой ноге – так вообще едва слышно злорадно посмеивались.

Со сломанной ногой орки так же не церемонились, выкручивая её куском плюшевой игрушки. Что-то щёлкнуло, кости наконец-то встали на места. Лекари приложили к ней шины и так туго обмотали верёвками, что я едва мог пошевелить стопой. И едва не терял сознание от пережитой пытки.

Орки что-то произнесли на своём наречии, но слух отказывался работать, слышалось только какое-то прерывистое бульканье. Я сказал Кагате быть свободными, и лекари вышли из шатра. Но орчиха осталась.

– Что-то ещё? – спросил отрывисто я, чувствуя, как от слабости мою голову качает из стороны в сторону.

– Я хотела узнать перед тем, как уйти за ножницами: древнейший что-нибудь ещё желает?

– Нет.

Кагата махнула рукой, показав на чан с водой, и вышла из шатра. Практически сразу силы покинули меня, голова гирей полетела к земле. Последними струнами воли я напряг мышцы понимая, что отключусь, едва коснувшись земли. Но у меня нет права на слабость, по крайней мере пока не встречусь с мамой и сестрёнкой.

Напрягшись, я смог выпрямить шею – в голове зазвенело, кровь ритмичным барабаном разрывала череп. Это явно последствия голода, но нужно подождать, пока орчиха не обстрижёт баранов. Странно, что в лог-файле нет негативных состояний: я совсем недавно пришёл в сознание после очередного приступа, а пять минут назад мне кости выкручивали так, что слёзы потекли.

Решив не терять время – я активировал самолечение, собираясь отправить четыре заряда в исковерканные переломы. Хотелось бы всё отправить в глаз, чтобы избавиться от белой дымки в глазу, но если в переломах появится опухоль, то мне даже последствия представить страшно. Тем более учитывая истощение моего организма, после всего случившегося.

Кагата вернулась в шатёр и долго скребла чем-то металлическим по первой тушке барана, а когда закончила и подтащила её ко мне – то я погрустнел. Без шерсти баран оказался меньше в два раза. Надо было договариваться на свиней, они пожирнее будут, но я в тот момент надеялся хотя бы выжить. Страшно представить цену, которую орки затребуют за одно животное во время будущей сделки. Тем более что разменной монетой будет моя кровь.

– Древнейший так и не сообщил, что делать с шерстью, – сказала орчиха, закончив стричь баранов.

– А что мне с ней делать, сшить колпак для хвоста?

– Но ведь древнейший лишился хвоста? И как древнейший может свалять шерсть, если лишён передних лап?

– Я об этом и говорил, что она мне не нужна, – если этот разговор продолжится, то я действительно отупею. – Ты умеешь с ней обращаться?

– Я владею свершением [Ткачество], и могу спрясть из шерсти пряжу, могу свалять её в дуу́кта. Плотный настил, которым мы застилаем пол наших жилищ.

– Тогда она твоя, – за секунду я перебрал с десяток догадок, ведь орчиха сказала кое-что полезное.

– Кто моя? – недоумённо переспросила орчиха.

– Шерсть. Она… – я глубоко вздохнул, успокоившись. – Я. Дарю. Тебе. Шерсть. Которую. Ты. Состригла. С. Баранов. Она. Твоя. Понимаешь?

Кагате потребовались долгие секунды на осмысление услышанного.

– Если это дар, то я с радостью принимаю его. Могу ли я попросить древнейшего подождать, пока я схожу за мешком.

– Котят топить? – я даже не пытался скрыть сарказм.

– Дарраа́! – ртом закричала орчиха с бесконечной злостью.

– Ду маа́с, – прорычал влетевший в шатёр орк. В его руке что-то длинное блеснуло металлом. Я приготовился сражаться, но орк повернулся к Кагате и что-то ей сказал. Она ему ответила. Взмах руки, звонкий шлепок по лицу, Кагата отшатнулась. Орк молча вышел из шатра. Потянулось время, наполненное тишиной. Ничего не происходило.

– Почему ты кричала? – спросил я Кагату, убедившись, что убивать меня не собираются.

– Дитя раша́а ну Руссу́ут не способно нанести вред потомкам Руссу́ут. – голос орчихи подрагивал от удерживаемых слёз.

– Дай угадаю: эти твои руссуу́т ничто иное…

– Руссу́ут, древнейший. Я вела речь о раша́а ну Руссу́ут, о первородной Рыси. Ты же ведёшь речь о черпаке для котла.

– Я об этом и подумал, что котята и Руссу́ут как-то связаны. Приношу свои извинения, я не знал об этом и обидел тебя.

– Древнейшему нет надобности извинятся перед шлаа́сур.

– Тогда второй вопрос: что произошло? – я буду игнорировать непонятные слова, а то уже голова раскалывается.

– Ноо́кру племени Синего Аиста следит за твоим покоем, древнейший.

– Обо мне заботится не только жена сильнейшего воина, но и он сам охраняет меня? Какая честь.

– Это честь для племени Суттаа́к, принимать тебя.

Кагата замолчала. Пришлось добавить, что она может идти за мешком. Но и вернувшись орчиха начала собирать шерсть только получив разрешение. Так ещё и не ушла, закончив, чем жутко раздражала. Я недавно очнулся от скверного забвения, меня пытали, в животе от голода колет, а орчиха то ли кукла безвольная, то ли смотрит на меня как на музейный экспонат. Прекрасный день в жизни, ничего не сказать.

– Я должна убедиться, – наконец-то заговорила Кагата, – что у древнейшего всего в достатке.

– Не в достатке.

– Чем я могу…

– Лапок не хватает, и хвостика тоже, – я даже не пытался скрыть сарказм. – Вот там лежат туши баранов, я их съем. В чане есть вода. Чего ещё желать?

– Тогда я могу передать вождю, что сегодня древнейший ни в чём не нуждается?

– Сегодня? Ты и завтра придёшь?

– Конечно. Моя обязанность теперь каждый день приходить к древнейшему и узнавать его нужду.

– Тогда увидимся завтра, – орчиха в ответ поклонилась и покинула шатёр. Я сразу же набросился на бараньи туши, стараясь как можно быстрее утолить голод. И осмыслить всё случившееся.

Проблема или нет, но скверна прогрессирует. Когда мне отрубили хвост – я отключился на сутки, а два дня назад скверна пришла вновь. Как назло, в эти дни вождь видел моё бессознательное тело. Именно поэтому он приставил ко мне Кагату, наблюдать. Если моё предположение верно, то через двенадцать дней я опять отключусь уже на четыре дня. Как объяснить оркам потери сознания? Надо что-то придумать, тем более что в планах орков я вряд ли доживу до лета: вождь специально рассказал мне о прибытии ящеролюдов, чтобы «успокоить» меня.

Да и проблема в том, что орки не поверили в моё враньё о самоизлечении. Они страхуются, чтобы я не исцелился раньше срока. А срок этот обозначен их ритуалом преображения, ради которого они мою кровь собирают. Мне всенепременнейше необходимо узнать, когда именно состоится этот ритуал. Думаю, Кагата для этого пригодится.

Своими ритуалами и, скорее всего, культурой орки похожи на индейцев или даже степняков из прошлого мира. И неважно, что миры разные, главное, что условные монголо-индейцы и орки – кочевники, культура и прочее должны быть схожи похожи. Ведь именно условия обитания формируют культуру народа.

Все мои дальнейшие действия зависят от Кагаты, может ли она быть из другого племени, или нет.

Орчиха говорит не так, как другие орки. Слова нашедших меня орков начинались на мягкие согласные, а Кагата начинала с твёрдых. Но я очень плохо знаю говор орков, так как и мама его не особо хорошо знала.

Кагата болезненно отзывалась о своём старом племени. Это может быть наигранным фарсом, но орчиха что-то говорила про первородную Рысь, а меня держат в плену Синего Аиста. Кстати, а нет ли у этих животных чего-то общего с пауками на дворфийских гобеленах? Может быть, эти звери тоже существовали, и каждому из них поклоняется своё племя? Звучит логично, ведь если женщина Рыси оказывается в племени Аиста, то из-за уничтожения племени и захвата женщин, обмена заложниками или политического брака. В любом случае она обязана скучать по дому.