Вэйма

ПРОЛОГ

«Любить в этом мире означает медленно убивать друг друга жаждой». Истинная любовь здесьпроявляется в способности отказаться от другого ради его выживания, или вжутком ритуале, когда один добровольно отдаёт свою воду другому.

Старики воазисах шепчут, что когда-то по небу ходила Странница — Белая Луна. Раз в стоциклов она подходила очень близко к Кальдару. Пустыня оживала. Пересохшие русланаполнялись водой, из песка лезли цветы, и ветер приносил запахи, от которых у Ксеровкружилась голова и сохло в горле ещё сильнее. Триста циклов назад Странницапереродилась. Превратилась во второе солнце. Теперь старики шепчут другое: раноили поздно солнца сожрут друг друга. И будет либо вечная ночь, либо вечныйпепел.

Кальдар — мир,над которым властвуют два солнца. Они сменяют друг друга без передышки, недавая планете остыть ни на миг. Белый диск уходит за горизонт, и тотчас из-закрая земли выползает второй — багровый, сочащийся жаром запёкшейся крови. Междуними нет ни мгновения для ночи, ни зазора для прохлады. Само понятие «ночь»стёрлось из памяти жителей Кальдара триста циклов назад.

По всем законаммироздания и здравому смыслу, жизнь на Кальдаре вообще не должна быласуществовать. Но Кальдар плевать хотел на законы. На выжженной планете естьредкие города-оазисы. Их мало. Между ними — сотни вёрст мёртвой пустыни, но ониесть. И значит, есть те, кто в них живёт.

Основной народКальдара — Ксеры. Они сумели приспособиться к условиям, где любое другоеразумное существо истлело бы за считанные часы, отдав последнюю влагураскалённому ветру. Но Ксеры продолжают жить.

Не знают, чтотакое ночь. Не помнят вкуса дождя. По мёртвым не плачут. Слёзы дороже крови.Если Ксер умирает, о нём один оборот молчат, а потом вовсе перестают произноситьимя вслух. Зачем тратить лишнюю влагу на произнесение лишнего слова? За жизньцепляются скрюченными в судороге пальцами, ползут по барханам, пока бьётсясердце. Когда сердце останавливается, ветер заметает следы, живые забираютфляги.

И фактом своегосуществования бросают вызов миру, который давно смирился с собственной участью.

Воздух наполненраскалённой пылью, что оседает в лёгких, делая каждый вдох маленькой смертью.Из барханов, как рёбра исполинских зверей, торчат скелеты городов — сдохли вмуках, не выдержав нового мироустройства. Из развалин ветер выдуваетмноговековой пепел. Он смешивается с песком, оседает на губах, скрипит назубах.

***

Дарий шёл похребту дюны, оставляя за собой глубокий след. Он давно выплавил из себя всё,что смело просить влаги. Сердце билось экономно, в три раза реже обычного.Стук-пауза. Стук-пауза. Он научился приказывать ему: не части, не трать,береги.

Кварцевая крошкавпилась в пятку. Дарий даже не замедлил шага. Боль перестала быть врагом. Сталапросто попутчицей. Как жара, что сушит глаза. Как жажда, что царапает горлоизнутри. Как тишина, от которой закладывает уши. Он тратил на боль не большевнимания, чем на песчинку, упавшую с ресниц. Вода дороже. А боль... да что оней говорить? Дует себе и дует, как ветер в спину.

Старая рана вбоку отозвалась тупым пульсированием — память о давней схватке. Дарий мысленнокивнул ей: помнишь — значит, живём. Привычное состояние: лёгкое головокружение,сухой спазм в горле, припухший язык и ноющая ломота в мышцах.

Хороший день, чтобыидти.

Пустыня давнопризнала в нём хозяина и не смеет требовать свою дань.

Четырнадцатьциклов назад в нём проснулся дар. Дарий — Хранитель Сухи. И теперь сам забираету пустыни всё, что считает нужным: историю, память и силу.

***

Другойбархан. Другая кровь.

Клан Хищников подкараулил караван нарассвете, когда багровое солнце только выползало из-за горизонта, окрашиваябарханы в цвет запёкшейся крови.

— Походу нас ждёт хороший куш. Минимум по три флягина брата, — прохрипел Вереск, вглядываясь вниз с гребня дюны. Узкие как щелиглаза блестели холодной яростью. — И вон та рыжая баба моя.

Дарий приник к песку. Пригляделся. Десять человек.Максимум, двенадцать. Вооружены, но расслаблены — караванщики, не воины. Лёгкаядобыча.

— Когда? — спросил он.

— Как ветер переменится, — Вереск сплюнул вязкуюслюну. — Жди.

Дарий покосился на тёмный комок, упавший в песок.Тот испарился за секунду, оставив лишь малое тёмное пятно, которое ветер сотрётчерез минуту.

Дарий вспомнил, что говорили старики: «Глупотратить влагу до боя. Плохой знак. Кто тратит влагу до боя, может не дожить доего конца».

— Чего уставился? — оскалился Вереск, перехвативвзгляд. — Слюна? Забей. Сам видишь, нас ждёт лёгкая добыча.

Дарий промолчал. Отвёл глаза.

Сливаясь с песком, лежали на раскалённом склоне,ждали, дышали редко, экономно, считая удары сердца. Рядом сопел Ран, ровесник,со шрамом через губу, как всегда злой, готовый резать и убивать.

— Смотри, Дарий, — оскалившись, подшутил он,намекая на давний инцидент. — Чтоб сегодня без жалости. Ящериц там нет,отпускать некого.

Вереск цыкнул на Рана, и тот заткнулся.

Ветер переменился буквально через полтора ударасердца. Старший взмахнул рукой. Потекли вниз, как песок: бесшумно,стремительно, смертоносно.

Первым упал тот, кто стоял на страже с восточногокрая. Косой с кривым ножом подкрался сзади и полоснул охранника по горлу. Тотдаже пикнуть не успел, сдавленно захрипел, хватаясь руками за разрез. Нараскалённый песок брызнула первая кровь.

— Есть вода! — довольно рыкнул Косой, сдёргивая субитого флягу.

Но радость длилась мгновенье.

— Засада! — заорал кто-то из караванщиков. —Хищники!

Из-за ближайшего бархана появились с полсотнивоинов. С копьями, с пращами, с бронзовыми мечами, наточенными до блеска.Караван оказался приманкой. Со свистом пролетел пущенный из пращи камень и, какудар молота, проломил череп Косого. Тот дёрнулся, выронил флягу и рухнул лицомв песок. Сухо хрустнули позвонки. Голова неестественно вывернулась.

— Вереск! — гаркнул Ран. — Это ловушка!

— Вижу! — вожак перестраивал отряд на бегу. — Вкруг! Все спина к спине!

Дарий дрался на равных.

Тело работало на автомате. Уклон, выпад, удар,блок. Перед глазами мелькали лица. Чужие. Свои. Он не различал.

Рядом рухнул молодой, совсем зелёный Хищник поимени Шрамок. Копьё вошло в живот и вышло из спины, кровь брызнула в разныестороны. Парень закричал, схватился за древко, пытаясь вытащить, но пальцыскользили.

— Вереск, нас добивают! Валим, пока зубы целы! — заоралкто-то, перепрыгнул раненого и исчез в пыли.

Шрамок мутнеющими глазами глянул на поле боя.Понимая, что умирает, рванул с пояса флягу. Зубами выдернул пробку и припал кгорлышку.

Пил жадно, торопливо, захлёбываясь, смешивая воду скровью, что уже подступала к горлу.

Мимо пробегал Ран, оскалился:— Ты сдох уже, гнида! Флягу отдай!

Шрамок оскалился в ответ. Кровь пузырилась нагубах, смешивалась с водой, которую он торопливо глотал.

— А вот хрен вам! — прохрипел он и швырнулопустевшую флягу в песок. — Все... сами...

Завалился на спину и затих.

— Сука! Три перехода нёс. И выпил за свой упокой.Падла, — выдохнул Ран и побежал дальше.

— Дарий, слева! — донеслось откуда-то.

Дарий успел увернуться. Бронзовый клинок лишьскользнул по ребру, неглубоко вспоров кожу. Он перехватил руку врага, вывернул,услышал треск сустава и ткнул ножом под рёбра. Враг осел на песок.

— Держимся! — ревел Вереск, разнося в хлам чужуюключицу. — Стоять, суки! Кто побежит того сам зарежу!

— Вереск, нас давят! — рыкнул Ран, отмахиваясь отдвоих сразу. — Сваливать надо!

— Отходим! — рявкнул вожак, мотнув головой на дюну.— Косой, держи их!

— Косой готов! — крикнул кто-то. — Дохлый!

Вереск зыркнул на Дария:— Дарий, держи! Прикрой!

Хищники отступали. Зло огрызаясь, забирая с собойчужие жизни. Караванщики наседали, без фанатизма, знали: загнанный в уголХищник страшнее скорпиона.

Дарий прикрывал уход отряда.

Он видел, как Ран, оскалившись, полоснул по ногамдогонявшего караванщика. Тот рухнул и заорал, захлёбываясь песком. Видел, какВереск, уже шатаясь, взбирается на гребень, волоча раненую руку. Хищникиуходили, оставляя его одного.

— Дарий! Догоняй! Бегом! — донеслось сверху.

Рванул вверх.

И в этот момент прилетело. Тяжёлый камень, размеромс кулак. Удар пришёлся в висок. И свет погас.

Тьма.

Тишина.

***

Очнулся, когда бой давно закончился.

Солнце невыносимо жгло лицо. Он лежал на спине ичувствовал чужую, мёртвую тяжесть на груди. Тело врага давило на лёгкие не даваявздохнуть. Труп, навалившийся сверху, уже окоченел, превратился в груду костейи мяса, которые давили своим весом. Дарий попытался вдохнуть, но воздуха нехватало. Попытался скинуть труп, сил не было дёрнуться. Пальцы не слушались, не могли ухватить одеждумертвеца. Руки заскребли по запёкшейся на песке корке крови.

Из последних сил упёрся ладонями, до хруста костей,до звона в ушах напрягся. Рванул корпус в сторону. Мышцы живота взвыли огнём, вбоку хрустнуло. Но всё же тело врага сдвинулось, завалилось набок и с глухимстуком ударилось о ближайший камень.

Дарий закашлялся, хватая ртом раскалённый воздух.Перед глазами поплыли чёрные пятна. Теряя последние силы, приподнялся на локтях,но руки подломились. Рухнул, застонал сквозь сжатые зубы.

Слепящее белое солнце уже клонилось к закату, ножгло, словно стояло в зените. Повернул голову. Огляделся. Вокруг сплошные мёртвыетела. Свои и чужие, вперемешку. На песке тёмными пятнами, засохшими лужами,брызгами запеклась кровь.

Где-то вдалеке кружила хищная птица и ждала, когдаможно будет начать пир.

Он знал: скоро выползет второе, багровое солнце ибудет жечь заново. Триста циклов длится этот бесконечный день. И не кончитсяникогда.

Нужно уходить.

Отряда Хищников, с которыми он напал на караван, небыло. Ушли. Закон суров: раненых не подбирают — они обуза.

Тело не слушалось. Хотел встать — не смог. Ноги,казалось, вросли в песок. Язык распух, не помещался во рту. Губы потрескалисьдо крови и под палящими лучами тут же засохли жёсткой коркой.

Замер, глядя в небо. Из-за горизонта выползаловторое — багровое солнце.

Мать, которую не знал. Ран, Вереск иШрамок, допивший свою последнюю флягу.

Мысли путались, цеплялись одна за другую и рвались,как гнилая ткань. Сердце билось редко, через раз — отсчитывало последние капли.

Шестнадцать циклов. Всего шестнадцать.За что?

Он не молился. В Кальдаре нет богов. Только солнца.

Хоть бы тень... хоть бы на миг...

Солнце жгло. Даже сквозь закрытые веки онопробивалось багровым светом.

Ну давай, — подумал он, обращаясь ксолнцу. — Дожигай. Чего тянешь?

Грудь едва вздымалась. Сердце готовилосьостановиться.

Мысли путались. Он уже не понимал, где лежит, ктоон, зачем. Всё плыло, мешалось, тонуло: небо, песок, жара, трупы.

Всё стало.

Белым.

Багровым.

Обжигающим.

Пустым.

***

Вдруг снизу, из-под земли, пришло чувство. Подпеском, на котором он лежал — вода.

Бред.

Показалось.

Не поверил.

Чувство не исчезало. Становилось сильнее. Глубоковнизу, под песком — холодная, чистая, живительная вода.

Откуда там вода?

Попытался пошевелиться — тело не слушалось.

Закрыл глаза и сосредоточился на холодной, спокойнойводе, которую почувствовал глубоко под песком.

Мысленно коснулся.

Земля под спиной дрогнула. Песок просел. Из-подближайшего камня ударила холодная струя воды, затекла под одежду. Дарийперевернулся, увидел бьющую из-под камня струю. Подставил руки под поток.Прохладная вода смыла кровь и песок. Ладони перестали саднить. Больпритупилась.

Поднёс мокрые ладони к лицу, провёл по щекам, погубам. По лицу потекла вода. Треснувшая кожа впитала влагу, и жжение, сидевшеев каждой трещине, стихло. Повернулся, подставил голову под струю. Холод окатилмакушку, растёкся по волосам, залил уши и шею. По спине побежали мурашки,перехватило дыхание. Вода стекала по груди и животу к ногам. Омывала раны,ссадины, успокаивала обожжённую кожу. Тело впитывало влагу каждой порой,проникала сквозь кожу, гасила внутренний огонь.

Жажда отступила.

Раны затянулись. На коже, где были ссадины, осталисьлишь тонкие белые полоски. Поднёс пальцы к влажным, нежным губам. Никакойжажды.

Сердце, которое минуту назад едва толкало кровь,билось сильнее, набирало силу, разгоняя жизнь по телу.

Обернулся. Посмотрел на камень. На том месте, гдетолько что бил родник, воды больше не было, только быстро высыхающее тёмноепятно на песке.

Дарий поднялся. Ноги ещё дрожали, но уже держали.Стоял и смотрел на свои ладони. Сжал и разжал руки в кулаки — слушались. Кожачистая, ни ран, ни ссадин.

Прислушался к чувствам. Там, где жила тёмная ярость,которая, не думая, заставляла убивать, было пусто. Ярость ушла. Вместе сжаждой. Вместе со всем, что шестнадцать циклов делало его среди Хищников своим.

Он не знал, кто он теперь. Но точно знал: обратнойдороги нет.

Повернул голову туда, где скрылся клан, бросившийего умирать. Развернулся и пошёл в другую сторону.

Шаг.

Ещё шаг.

Под ногами осыпался песок.

***

Когда вода впервые откликнулась на зов, во снахпоявился образ. Несмотря на то, что на Кальдаре нет ночей, сон необходим. Любоетело требует отдыха.

Беззвучный и молчаливый образ. Тонкие черты. Тёмныеволосы, уложенные венцом в косы. Глаза, от которых перехватывало горло.

Просыпаясь, Дарий долго успокаивал сердце котороесрывалось в расточительный ритм, тратя драгоценную влагу. В груди поселилосьчувство, которому он не знал названия. Он носил его в себе, как тайну, окоторой не сказал бы никому, даже под пыткой.

Все следующие четырнадцать циклов он мечтал. Скаждым сном мысль «найти» становилась острее. Проросла глубже, чем инстинктвыживания, глубже, чем жажда. Он не знал — где. Не знал — есть ли она вообще.Мысль о найти ту, ради которой позволял сердцу биться чаще жгла, какраскалённый песок.

Глава 1

Четырнадцать циклов минуло с той ночи, когда вода впервыеоткликнулась на зов. Дарий изучал пустыню. Стал камнем, который ищет. Но пока незнает, что.

Сегодня, Дарий направлялся к мёртвому городу. Остановилсяна гребне бархана. Мышцы ног свело судорогой. Резкий, рвущий спазм. Дарийкачнулся вперёд, перенося вес, чтобы не рухнуть на спину и не покатитьсякубарем к подножию, ломая кости о камни.

— Твою ж... — выдохнул сквозь зубы, и ветер тут же унёсзвук, даже не оставив эха.

Поправил сползающую с плеча лямку туники. Тканьпротёрлась до дыр. В прорехах виднелась растрескавшаяся сухая, шершавая корка, которая несильно напоминала кожу. Провёл языком по уголку губ, слизываязапёкшуюся корку. Бесполезно, через минуту трещины откроются снова. Лицо,сеть морщин, шрамов и глубоких трещин, носило отпечаток суровойдействительности. Светлые, выгоревшие до цвета соломы волосы слипались от пыли,обрамляя высокий лоб и острые скулы. Бледные серо-голубые глаза смотрели на мирс пугающей ясностью. Грубая льняная туника, серая от вековой грязи и пепла, икожаные сандалии, обмотанные тряпьём. За поясом тускло поблёскивал ритуальныйнож из тёмной бронзы. Его единственное оружие, которое, по большому счёту, нетребовалось.

В лицо ударил злой, прокалённый воздух. Жёсткий, какнаждак, протащил по коже тысячи мелких песчинок. Пепельная пыль забивалась вглаза и скрипела на зубах, оседала горькой коркой на губах. Дарий прищурился,сжал веки в узкие щёлки. Но от развалин города в низине между барханами взглядане отвёл. Там, где должно быть сердце, дрогнуло предчувствие. За долгие годы странствийощутил, что в этих развалинах его ждут.

Очередной остов города, оставшийся от древнего мира вкотором триста циклов назад произошла катастрофа. Величественный, мёртвый, ждалего.

Впадина между дюнами хранила остов мёртвых строений.Колонны, поваленные, как воины в битве. Капители, расколотые ударами. Провалыгробниц, разграбленных ещё до того, как пустыня поглотила город. Ветер векамиработал скульптором. Слой за слоем срезал с величественных строений историю,стены стали гладкими, как старая кость, фундамент обнажился до основания.

Жалобно скрипела уцелевшая балка, раскачиваясь на ветру. Этотзвук вместе с шелестом песка звучал как погребальная песнь, которая звучит надКальдаром уже триста циклов. И будет звучать, пока не рухнет последний камень.

Дарий шагнул вниз, съезжая по осыпи. Песок хлестал полодыжкам, злой, колючий, набивался в сандалии, до крови стирая кожу междупальцев. Ноги скользили по кварцу. Мелкие крупицы не задерживались подподошвами, не давали опоры. Приходилось тормозить пятками, цепляться пальцамиза крупные камни, чтобы не рухнуть.

Спустился. Запрыгнул на твёрдый камень, перевёл дух.

— Ты здесь триста циклов стоишь, — прохрипел он,обращаясь к камню. — Потерпишь ещё немного. Голос прозвучал глухо, будто из-подземли. Дарий давно разучился говорить громко. Зачем, если не с кем?

Попытался стряхнуть песок с одежды. Бесполезно, мелкаякварцевая крошка въелась в ткань и царапала кожу. Прислонился спиной к горячейколонне, чувствуя, как базальт жжёт даже сквозь вытертую тунику.

Мысль, которую он почувствовал в прошлом видении,кольнула где-то под рёбрами. В этих развалинах есть чужая, пульсирующая, какток крови сила. Дарий знал это так жеточно, как то, что белое солнце обязательно сменится багровым . И где подпеском, на глубине трёх локтей течёт вода.

— Ты тоже чувствуешь меня? — Вопросительно прошептал он впустоту развалин.

Глубокопод толщей мёртвых эпох, под тяжестью трёхсот циклов молчания спала памятьКальдара. Вокруг плавился воздух. Дрожащее марево над камнями становилось всёплотнее. Ветер выл в каменных проёмах, да песок скрипел на зубах времени. Дарийнаправился в сердце руин древнего города. Когда-то здесь билась жизнь.

Ногинесли сами. Вошёл в сердце руин, ступил на место, где некогда возвышалсяглавный храм. Над алтарём древнего храма громоздилась груда камней.

Дарийопустился на колени.

Ивремя, увлекая за собой, потекло вспять.

Нахлынуливоспоминания.

***

Детство.

Хрустпозвоночника и тонкий оборвавшийся писк.

Емувсего пять циклов. Ровесники собрались вокруг дохлой ящерицы.

—Давай ты! — Ран, вечно щербатый, с разбитой губой, толкнул его в плечо. —Слабак, давай, покажи, как умеешь.

Втораяящерица была ещё жива. Смотрела чёрными бусинками глаз, дёргала хвостом,пыталась уползти. Мальчишки смеялись.

—Ломай хребет, — приказал Ран. — Или воды не дадим.

Дарийсмотрел на ящерицу. Та открывала рот в беззвучном крике. Язык — тонкий,розовый, влажный — бился в воздухе, искал спасения.

Влага.Она тратит влагу на крик.

— Тычего? — Ран толкнул сильнее. — Боишься?

Дарийвзял ящерицу в руки. Живая, бьётся в ладонях. Сердце колотится часто-часто, вдесятки раз быстрее, чем его собственное.

— Я отпущу.— Сказал он тихо.

— Что?

— Я говорючто отпущу.

Разжалпальцы. Ящерица шлёпнулась в песок и метнулась прочь, в тень ближайшего камня.Мальчишки замерли. А потом Ран зло, с присвистом засмеялся.

—Морально слабый! Слышали? Он жалеет ящериц! Жалеть будешь, когда без водыостанешься?

В тот оборотего и правда, оставили без воды. До смены солнц. Дарий сидел на раскалённомкамне, слизывал солёную корку с губ и смотрел, как пульсирует горизонт вдрожащем мареве.

Нежалел, знал, что её смерть не даст ничего. Ни капли воды. Ни силы. Ни правды.Убийство ради убийства.

Незнал тогда, что это говорит в нём кровь Сухи. Кровь древнего народа, которыйдобровольно высушил себя изнутри. Каждую слезу, каждый крик, каждую вспышкулюбви приносил в жертву, чтобы стать вместилищем для дара. Сухи верили: «Толькотот, кто станет камнем, сможет жить вечно».

***

— Эй,отшельник!

Окриквыдернул из воспоминаний, как нож из ножен.

Дарийзамер, не оборачиваясь.

Провёлладонью по лицу. Пальцы скользнули по глубоким морщинам, зацепились за шершавыйкрай старого шрама, нащупали шелушащиеся участки, где солнце сожгло кожу досостояния пергамента. Лицо казалось высеченным из камня, который веками точилветер.

Емутридцать циклов. Выглядит на пятьдесят. Такова цена жизни под двумя солнцами.

Откудавзялись эти уроды?

— Недёргайся, — голос приближался. Хруст песка под тяжёлыми шагами. Двое. Нет,трое. — Красивое место выбрал для смерти.

Дариймедленно повернулся.

Трое. МолодыеХищники. Он узнал их по выправке, по прищуренным глазам, по ножам на поясах.Молодые, проходят обряд посвящения. Горят желанием доказать, что достойнызвания «Силы».

— Чегонадо? — Без тени страха спросил Дарий, сухим, ровным голосом.

—Воды, — оскалился старший из троицы. Шрам через всю губу, точь-в-точь как уРана. — Ты ж отшельник, у тебя всегда есть вода. Делиться надо.

— Уменя нет для вас воды.

—Врёшь.

Первыйшаг вперёд. Рука на ноже. Дарий знал это движение. Знал, что за ним последует. Будетвыпад, удар снизу вверх, под рёбра, чтобы лёгкие наполнились кровью, а воздухвыжег рану изнутри.

— Я невру, — сказал Дарий. — Даже если есть, просто не отдам. Разница есть.

—Какая? — хмыкнул второй.

— Вампридётся убить меня, чтобы убедиться.

Тишина.Только ветер воет в руинах да песок скрипит под ногами.

—Убьём, — старший вытащил нож. Бронза тускло блеснула. — И воду заберём.

— Попробуйте.

Дарий резковстал и шагнул вперёд сам. Один шаг. Второй. Хищники дрогнули, явно не ожидали.Обычно жертвы бегут или просят пощады. А этот идёт навстречу.

— Тычего? — В голосе старшего проскочили первые нотки неуверенности.

— Яздесь тридцать циклов живу, — сказал Дарий, останавливаясь в трёх шагах. — Яперестал плакать, когда вас ещё не было даже в мыслях. Во мне нет ни каплистраха. А вы мокрое, глупое мясо, которое тратит влагу на крик.

Посмотрелпрямо в глаза старшему. Серо-белые, выжженные зрачки смотрели сквозь, в самуюсуть.

—Хотите воды? — Дарий улыбнулся. Губы треснули, выступила кровь. Он слизнул её.

Первый Хищник со шрамом через губу, который при разговорекривился, обнажая жёлтые зубы выхватил нож. Бронза тускло блеснула в светебелого солнца. Металл нагрелся и воздух вокруг лезвия дрожал мелкой рябью.

— Получи, отшельник! — прохрипел он, шагнув вперёд.

Удар шёл снизу вверх, опасный, так учат Хищники, в живот.Это движение Дарий знал с детства. Цель вспороть брюшину, выпуститьвнутренности на раскалённый песок, чтобы смерть была долгой, чтобы крикиумирающего тратили влагу, привлекая стервятников.

Дарий не дрогнул.

Неуловимо ушёл в сторону. Словно поток ветра качнул сухойстебель, растущий у края бархана. Лезвие пропороло воздух в дюйме от еготуники. Дарий сквозь вытертую ткань почувствовал жар металла. А его ладонь ужесжимала запястье Хищника.

Кожа на коже. Сухая, горячая, скользкая от пота. Дарийчувствовал, как под пальцами бьётся жилка, торопливо, расточительно, тратя водуна страх, который Хищник пытался скрыть за злобным оскалом.

Рывок. Хруст. Словно Дарий переломил через колено сухуюветку саксаула. Только глуше. Мясо, связки и кость, сминающаяся поднечеловеческим усилием приглушили звук.

Предплечье Хищника выгнулось под неестественным углом.Бронзовый нож выпал из разжавшихся пальцев, со звоном ударился о камень,звякнул, подпрыгнул и замер в пыли.

Хищник даже не успел понять, что произошло. Смотрел насвою руку, на то, как кисть вдруг оказалась повёрнута тыльной стороной вверх, ив расширенных до белизны глазах плескалось непонимание. Пришла боль, заставилажелудок сжаться, а рот открыться в беззвучном крике, который всё-таки вырвалсянаружу через мгновенье

Дарий снова дёрнул, выворачивая сломанную конечность.Хрустнуло ещё раз будто ветку доломали окончательно. Кисть Хищника повисла налоскутах кожи, мотаясь из стороны в сторону при каждом движении.

Хищник заорал, из глотки вырвался захлёбывающийся, полныйживотной боли крик. Слюна брызнула изо рта, повисла на подбородке тёмныминитями. Орал, не думая о завтрашнем дне, потому что сегодняшний превратил его вкалеку.

Дарий отшвырнул его, как непригодную ни на что вешь.

Тело Хищника глухо ударилось о камни, подпрыгнуло искорчившись замерло. Он сжимал искалеченную руку, прижимал к груди, мелкодрожал и смотрел на Дария. Глаза белыеот боли и ужаса налились кровью, зрачки съёжились в точки.

Второй, что стоял слева, рванулся было на помощь, но замерна полпути. Нога повисла в воздухе, потом медленно, опустилась на песок.

Смотрел на корчащегося товарища. На сломанную, котораянапоминала обрывок верёвки. Перевёл взгляд на Дария.

Понял, что в ближнем бою не выстоять.

Рука метнулась к поясу. Сухие и шершавые пальцы, нащупалипращу. Второй рукой уже шарил по земле, ища камень.