Вэйма
Дарий видел это движение. Знал, что сейчас последуетудар.
И сделал то, чего Хищник не ожидал. Опустился на колено.Прямо посреди руин, под палящим солнцем, от которого плавился воздух. Прижалладонь к горячему песку. Закрыл глаза.
Песок под пальцами обжигал. Мелкие кварцевые крупицывпивались в кожу, царапали, оставляя микроскопические ранки.
Второй Хищник опешил.
Стоял с пращой в руке, сжимая в другой подобранныйкамень, и смотрел на коленопреклонённого отшельника. Молитва? Приступ?Смертельная слабость?
— Он что, сам решил сдохнуть? — прохрипел третий, тот,что маячил сзади, у входа в бывший храм.
— А мне плевать! — рявкнул второй.
Крутанул пращу. Ремень свистнул, рассекая воздух. Каменьсорвался, полетел, целя прямо в голову.
Дарий, не открывая глаз, качнул головой.
Чуть-чуть. На волосок. Камень пролетел в миллиметре отвиска, воздух от его полёта шевельнул волосы. Сзади, с глухим стуком, каменьударился о колонну, высек искру, отскочил и затерялся в пыли.
А потом песок под ногами второго дрогнул.
Сначала Хищник подумал, что показалось. Слишком долго подсолнцем, без воды, мозг начинает играть злые шутки.
Дрожь повторилась.
И песок под его сандалиями начал движение. Медленно,почти незаметно. Крупинки, лежавшие неподвижно сотни циклов, вдруг ожили. Зашевелились,потекли, закрутились в мелкую воронку.
— Ты чего стоишь? Бей ещё! — крикнул третий.
Второй раскручивал ремень пращи, чтобы лучше прицелиться.
И в этот момент земля под ним поплыла.
Не просела, и именно поплыла. Будто внизу, под тонкойкоркой спёкшегося песка, образовалась пустота, готовая принять свою жертву.Песок закрутился вокруг его щиколоток водоворотом, пошёл внутрь, увлекая засобой.
Хищник взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие.Праща выпала. Камень, отлетел в сторону. Дёрнулся, рванулся назад, но песокдержал крепко. Обволакивал ноги, втягивал, засасывал, будто тысячи невидимыхрук тянули вниз, в древнюю могилу.
— Что за... — выдохнул он, глядя, как опускается в песоквсё ниже, до колен, до бёдер.
Он заскрёб руками, пытаясь выбраться, но каждое движениетолько глубже погружало его в эту живую ловушку. Песок тёк сквозь пальцы,обжигал, царапал, забивался под ногти, не давал опоры.
— Помоги! — заорал он третьему. — Вытащи!
Но третий не двинулся с места. Смотрел, разинув рот, какего товарищ уходит в песок по пояс. Как песок вокруг него дышит, пульсирует,затягивает жертву всё глубже.
— Чего застыли?! — Донёсся полный боли и злобы голоспервого, со сломанной рукой. — Убейте его!
Третий развернулся и побежал.
Через руины. Прыгая через камни. Спотыкаясь, падая, сновавскакивая и удаляясь. Страх гнал быстрее ветра, быстрее, чем могло бы гнатьлюбое животное. Бежал, не чувствуя ног, не чувствуя, как острые камни режутподошвы, как кровь из порезов заливает следы.
Дарий медленно. Тяжело, будто веки налились свинцомоткрыл глаза.. Поднялся с колена.
Посмотрел на второго Хищника. Тот сидел по грудь в живомплену, и смотрел на Дария снизу вверх. Губы дрожали. Песок вокруг него замер,затих, но ноги по-прежнему были в ловушке, и каждый вздох давался с трудом, песокдавил на грудную клетку.
Дарий перевёл взгляд на убегающего.
И мысленно потянулся. Убегающий Хищник споткнулся наровном месте.
Ноги подкосились, будто выдернули из мышц все силы, всюводу, оставив только пустоту и дрожь. Рухнул лицом в песок, пропахал носомдлинную борозду. Песок набился в рот, в ноздри, заскрипел на зубах. Он заскрёбруками, пытаясь встать, но тело не слушалось. Мышцы отказывались работать,будто каждая клетка забыла, зачем она предназначена.
Дарий не спеша подошёл. Остановился рядом, навис тенью.Посмотрел сверху вниз.
Хищник перевернулся на спину. Лицо в песке и крови. Припадении разбил нос. Огромные, белые от ужаса глаза, смотрели на Дария. Рукидрожали, вытянувшись вперёд в бесполезном жесте защиты.
— Не убивай...
Голос сорвался, превратился в сип. Из разбитых губ,вместе со слюной, текла густая, пахнущая железом кровь. Влага. Он тратилпоследнюю влагу на мольбу.
— Пощади...
— Зачем?
Вопрос повис в раскалённом воздухе. Тишина, наступившаяпосле него, была тяжелее любого крика.
Дарий смотрел на свою ладонь. Чистая. Только песок,прилипший к потной коже. Старая мозоль у основания большого пальца, оставшаясяот ножа, который он сжимал много циклов. А глубоко, под рёбрами, пульсировало,то, чего не было вчера, что только что заставило пустыню дрожать, а врагаупасть без единого удара.
Дарий перевёл взгляд на Хищника. Тот смотрел и ждалприговора. Запах страха, кислый, резкий, смешивался с запахом крови и пота.
— Вставай, — сказал Дарий наконец. — Уходи.
Хищник не поверил. Смотрел, моргал, не двигался.
— Вставай, — повторил Дарий. Голос его звучал сухо, какшелест песка. — И запомни.
Он шагнул ближе. Всего на шаг. Хищник вжался в песок, ноДарий даже не наклонился. Просто смотрел сверху вниз,в серо-голубых, выцветшихглазах, не было ничего, кроме пустыни.
— Вода внутри. Кто не научится её беречь — тот умрёт.Даже если выпьет целую реку. Понял?
Хищник судорожно закивал. Не веря своему счастью,перевернулся, вскочил на четвереньки, пополз, пошатываясь встал, и побежал.
Криво, спотыкаясь, падая и снова поднимаясь. Бежал.
Дарий смотрел вслед, пока тот не скрылся за ближайшимбарханом. Повернулся к двоим, что остались лежать у храма.
Второй сидел в песчаной ловушке. Смотрел на Дария имолчал. Первый, со сломанной рукой, затих, то ли потерял сознание, то липритворялся мёртвым.
Дарий подошёл к тому, что сидел в песке. Остановился накраю воронки.
— Хочешь жить?
Хищник судорожно кивнул.
Дарий прикрыл глаза. Сделал вдох. И мысленно отпустил.
Песок вокруг ног Хищника дрогнул, зашевелился в обратнуюсторону. Медленно, неохотно, но начал отпускать. Хищник выполз, лёг на живот идолго лежал, не в силах подняться. Тяжело, хрипло дышал.
— Уходи, — сказал Дарий. — И не возвращайся.
Хищник поднялся, пошатываясь. Посмотрел на Дария. Вглазах не было злобы. Только страх и непонимание.
— Ты... кто ты такой? — прохрипел он.
Дарий не ответил. Отвернулся и пошёл в глубь руин, туда,где ждал алтарь.
За спиной хрустел песок. Хищник бежал прочь. Дарийслушал, как удаляются шаги, и думал о том, что сегодня он отдал больше воды,чем за последний цикл.
Перевёл взгляд на первого Хищника. Тот лежал у камней,скорчившись, прижимая к груди сломанную руку. Мутные, белые от боли Глазаоткрыты. Смотрел на Дария. Ждал.
Дарий смотрел на него и не чувствовал ничего.
Ни злости. Ни жалости. Ни торжества. Только ровную,выжженную пустоту внутри, такую же древнюю, как эти руины. Хищник сам выбралсвой путь. Сам пришёл сюда с ножом. Сам хотел убивать.
Теперь пусть сам решает, как умирать.
Дарий отвернулся и пошёл к алтарю. Сзади, из-за камней,донёсся хрип:
— Ты... бросишь меня здесь?
Хищник не понимал. Ждал или добивания, или милости. Аполучил равнодушие.
Дарий не ответил. Даже не обернулся.
— Вернись! — крик догнал, когда он уже ступил на плитыхрама. — Вернись, ублюдок! Добей! Не оставляй так!
В голосе Хищника не злоба, а настоящий, животный страх,от которого волосы встают дыбом, а горло сжимается и крик превращается в сип.Страх остаться одному в пустыне без воды, без надежды, без права на быструюсмерть.
Дарий на миг замер. Необорачиваясь, сказал тихо, почти шёпотом, но ветер донёс каждое слово:
— Пустыня решит, житьтебе или нет. Я уже решил.
И шагнул под сводыхрама.
Сквозь шум ветра,донеслись сначала крики, потом хрипы, потом тишина. Дарий не знал, сколькопротянет Хищник. Может, час. Может, оборот. Может, боги Кальдара вспомнят омилосердии.
Это не его дело.
Он опустился на коленив самом сердце руин. Провёл ладонью по горячей поверхности камня...
На разговоры. Надвижения. Потрачены силы. Надо восполнять.
Пальцы скользнули по шершавому базальту, счищая вековойпепел. Который взметнулся древним, пахнущим смертью и забвением серымоблачком..
Под пеплом проступил узор. Продуманный, выверенный,нанесённый рукой мастера, который верил, что его дело переживёт века.
Дыханиезамедлилось. Грудь практически не вздымалась, воздух входил тонкой струйкой,ровно столько, чтобы не умереть. Сердце билось реже, экономнее. Так учила пустыня.Так подсказывала кровь предков.
Свистветра начал таять. Угасал, проваливался куда-то вдаль, пока не исчез совсем.Скрип песка ушёл в тишину. Последние крупицы скатились по камню и замерли.
Мирснаружи перестал существовать.
Водализала камни. Падала с уступов, кипела на перекатах, поила тех, чьи имена давностёрты. Он слышал её плеск, журчание, глухой грохот падающих струй. Чувствовалхолодный, пресный вкус, от которого перехватывает горло.
Апотом сквозь шум воды он услышал голос.
Женский.
«Ты...ты слышишь меня?»
Вгруди, где тридцать циклов назад умерло всё живое, дрогнуло.
— Ктоты? — прошептал Дарий в пустоту.
Далеко,за горизонтом, за барханами и мёртвыми городами, дрогнуло другое сердце.
Глава 2
Он не помнил, когда впоследний раз плакал.
Слёзы — это вода.Расточительство, которое он не мог себе позволить. Дарий вообще мало что могсебе позволить. Мысль мелькнула и исчезла, как тень птицы над барханом. Он нестал за неё цепляться. Сейчас было не до воспоминаний.
Необходимо предельнососредоточиться.
Раз в шесть полныхциклов случалось то, чего не мог объяснить никто. Оба солнца скрывались загоризонтом, и над Кальдар опускалась короткая, обманчивая темнота. Которая,длилась не больше часа. Для обычных Ксеров это было время тревоги, они пряталисьв укрытиях, боясь, что тьма принесёт духов. Для Дария это было время силы.
Наступал именно такой момент. Дарий сидел в руинаххрама, где когда-то служили жрецы Вэймов или Сухи, кто теперь разберёт?
Дар Сухи просыпался в полную силу.
Граница между ним и миром начала стираться. Вокругсгустилась тьма, обняла, словно мягкая ткань, смоченная в воде.
***
Дарий родился среди Хищников. Плотью от плоти,кровью от крови клана, что звали себя «Силы».
Увидел мать. Молодую, сильную. Она стояла средисерых скал, дышала влажным воздухом и смотрела на горизонт. А потом набег.
Всхлип. Сдавленный, полный боли и ужаса. Вслед заним, грубые, гортанные голоса с интонациями, которые он знал с рождения.Интонации Хищников.
— Тащи её сюда, чего встал?! За ноги тащи, за ноги!Целее будет, если башкой не стукнется.— Да она лёгкая, как ящерица высохшая! Гляди, какая тощая. Рожать-то сможет?
Грубый смех.
— А куда денется? Напоим, накормим и разродится.Все они одинаковые.
Крики. Кровь. Её, связанную, волокут по песку.
Тень. Высокий мужчина, вождь клана, навис надженщиной, лежащей на песке. Дарий не видел лица, но чувствовал: это его мать, которуювзяли силой. Её молчание и покорность, потому что внутри рос он.
Родился и не познал молока материнской груди. Её ослабевшуюот родов, почти сразу увели в пустыню. Едва произведя Дария на свет, она сталабесполезной. Молока нет. Ослабевшая, при смерти. Лишний рот клан кормить несобирался. Двое воинов подхватили под руки, даже не дав обтереть кровь, чтотекла по ногам, капала на песок, оставляя тёмные пятна.
Обернуласьтолько один раз. Посмотрела на маленький дышащий свёрток, оставленный на песке.В глазах не было слёз. Они высыхали раньше, чем успевали появиться.
Шаги воиновзаскрипели по песку, удаляясь. Её перебросили через бархан. Тело глухоударилось о песок с другой стороны. Младенец не слышал этого, но Дарий всегдазнал, как это звучит.
Через несколькочасов ветер заметёт её кости.
Никто по ней неплакал. Никто по ней не плачет до сих пор. Потому что слёзы — это роскошь,которую никто не может себе позволить.
Ещё мокрый младенецлежал на грубой ткани и в первый и последний раз за всю жизнь плакал. Тонкий,пронзительный крик резал слух даже этим закалённым воинам.
— Заткни щенка,— бросил кто-то из Хищников. — Воду тратит.
Подошёл старший,взял на руки. Посмотрел в ещё мокрое, красное лицо.
— Не плачь. —Голос воина звучал ровно, без жестокости, но и без жалости. — Слёзы это вода. Аводу надо беречь. Вода это жизнь. А жизнь здесь не бросают в песок. Еёотнимают.
Достал нож иполоснул по своему запястью, тёмная, густая, солоноватая кровь, пахнущаяжелезом, полилась прямо в пересохший рот новорождённого. Младенец инстинктивнои жадно глотал, цепляясь за жизнь маленькими розовыми дёснами.
Так приучали ковкусу чужой жизни. Так впитывали первый закон Хищников пустыни:
«Всё, что тебе нужно, ты должен взятьсам. Даже если ты ещё не умеешь держать нож».
В первые оборотыжизни стало ясно. Его кровь не совсем та, что текла в жилах остальных. Родилсяхилым, раньше срока, от умирающей матери, но он выжил. Крепкий, цепкий, словнопустыня сама решила:
«Этому нужно жить».
***
Неизвестно, сколько прошло времени. Мгновение? Час? В прошломвремени не существовало, только вода и камни. Видение схлынуло, как вода впесок. Перед ним снова песок, камни и два солнца, не дающие передышки.
Дарий сидел неподвижно, переваривая увиденное. Понял откуда унего дар. Кровь матери оказалась сильнее любой памяти. Сильнее смерти, сильнеезабвения, сильнее законов Хищников.
— Наследственные знания — дело тёмное, — сказал когдато старый шаман Хищников.
Дарий вспомнил его, скрюченного, высохшего. Тотсидел в тени полуразрушенной стены, улыбался беззубым ртом и ковырялся остриёмножа в редких, жёлтых зубах. Глаза, выцветшие до белизны, смотрели сквозьДария, куда-то вглубь веков. — Думаешь, ты просто плоть от плоти? Кровь открови? — прошамкал шаман. — Глупый. В детях просыпается то, что спало вродителях сотни циклов. Иногда даже тысячи. Спящая кровь ведь она как вода подпеском. Ждёт, когда кто-то прокопает.
Он сплюнул песок и усмехнулся:— Только мало кто копает. Легче жить, как все.
Тогда подумал, что бредит старик. А теперь Дарий понял,тот говорил правду. Оказалось, что ему достался не дар, а глубинное наследство.Он стал единственным, в ком древняя кровь Сухи проснулась по-настоящему. Заговорила,повела, заставила видеть то, чего не видят другие.
Но времени мало, скоро закончится этот редкиймомент без солнца.
Дарий снова сосредоточился и провалился в мирпамяти Кальдара.
***
Ветер смолк. Песок перестал скрипеть. Исчез жар, чтотридцать циклов обжигал кожу, не давая о себе забыть ни на миг. Обволоклопрохладой.
Совсем рядом текла река. Дарий слышал её шум.Переливчатый говор воды, подобный музыке. Прозрачная и холодная. Бежала,перекатываясь через гальку, падала с уступов маленькими водопадами, кипела наперекатах, поила тех, чьи имена давно стёрты из памяти живых.
Единственный на Кальдаре Хранитель Сухи чувствовалэтот шум каждой клеткой иссушенного тела. Грохот воды, падающей с высоты,плеск, журчание, особый звук, когда поток разбивается о камни.
Видение было ярким. Дарий на миг забыл, гденаходится. Казалось, что стоит по колено в воде, чувствует её холод на коже, вдыхаетвлажный воздух, которого не было в пустыне триста полных циклов.
Он стоял на гладких мраморных плитах пола посредихрама.
Ступни, привыкшие к зыбкости песка, ощутилиабсолютную опору. Твёрдую. Неподвижную. Дарий даже на миг покачнулся, привыкаяк этой неестественной стабильности.
Опустил взгляд. Во все стороны простиралосьбескрайнее поле белого мрамора, расчерченное голубыми прожилками, которыеизвивались, словно карта неведомой страны. Где-то тонкие, едва заметные, аместами широкие, заливающие камень синевой, от которой начинало щипать вглазах.
Дарий сделал неуверенный шаг. Подошва скользнула погладкой поверхности, он едва удержал равновесие. Пришлось учиться ходитьзаново, ставить ногу ровно, доверяя интуиции.
Наклонился, провёл ладонью по плите. Холод.Гладкость. Почти зеркальная поверхность отразила лицо. Впервые увидел себяясно. Морщины, трещины, седые волосы и глаза, полные удивления.
Меж плит золотились швы, тонкие полоски металла.Дарий провёл пальцем по стыку, золото блеснуло в ответ.
От пола вверх поднималась прохлада. Дарий впервые вжизни мёрз. Но это было прекрасно.
Голубые прожилки казались текущей водой. Он знал,что это обман, но позволил себе в него поверить. Хотя бы здесь, в этом видении,пусть вода течёт под ногами.
Светлые, голубые стены. Такого цвета он никогда невидел. Создавалось впечатление, что по ним течёт река, застывшая в вечномпокое. Глаза, привыкшие к жёлтому песку и серому камню, к белому и багровомусвечению, с трудом различали оттенки.
На стенах расписные изображения счастливых жителейКальдара. Мужчины и женщины с округлыми лицами, в которых не было впалых щёк ивечной жажды в глазах. Кроны деревьев касались неба. Вода лилась из кувшиновпрямо на землю, и никто не боялся проливать.
Потолок уходил высоко вверх. Дарий задрал голову.Сводчатые арки смыкались в темноте, подобно рёбрам гигантского зверя, которыйрешил защитить своих детей от небесного гнева.
Вдохнул. Воздух имел вкус. В пустыне воздух простожжёт. Здесь же он был влажным, прохладным, терпким. Ветер из открытых окон нёсзапахи, о которых говорили в преданиях, но который никто уже не помнил.
Голову закружил запах цветов, раскрывшихся в саду.Их аромат достигал храма. Немного терпкий, напоминающий о том, что жизнь можетбыть иной. Совсем иной.
Сквозь открытые арочные окна доносился шелестлистьев. За стеной стояли деревья. Дарий не видел их, но слышал их дыхание.Кроны были полны жизни.
Пели птицы. Не хищные крики стервятников, апереливы, трели, щебет.
Посреди этого великолепия Дарий почувствовал, как пощеке течёт что-то влажное. Провёл рукой — слеза? Нет, просто воздух был настольковлажным, что оседал на коже.
Белая Луна заливала храм своим холодным сиянием, вкотором жили своей жизнью тени. В глубине зала, там, где тени сгущались внепроглядную черноту, возникло движение. Дарий подумал, что это игра света.
Но тень отделилась от стены. Стала плотнее. Обрелаформу.
Из мрака вышла женщина.
Молодая. Сильная. С глазами, полными света, которыйон видел только во снах. Та, кого он никогда не знал, но помнил каждой каплейиссушенной крови.
Мать.
Живая стояла перед ним, в этом храме, которогобольше нет, в мире, который сгорел триста циклов назад. Смотрела на него иулыбалась. Так, как может улыбаться только мать, впервые увидевшая своё дитя.
Дарий рванул к ней. Весь, без остатка, забыв продар, про пустыню, про всё. Тридцать циклов пустоты схлопнулись в одномгновение, и в этом мгновении была только она.
Но мать отшатнулась. Подняла руку — резко,испуганно.
— Не смей! — голос её ударил, как пощёчина. — Стой, гдестоишь!
Дарий замер. Застыл, будто налетел на невидимуюстену. В груди кольнуло так остро, что на миг перехватило дыхание.
— Почему? — спросил он. Голос сел, превратился вхрип. — Ты моя мать. Я тридцать циклов…
— Я знаю. — Она улыбнулась сквозь слёзы, которые ужекатились по щекам. — Каждый твой шаг. Каждую каплю крови. Каждую ночь, которойу нас нет, я была рядом.
— Тогда почему ты отталкиваешь меня?
Мать молчала. Серебристый свет Белой Луны струилсяпо её лицу, делал её почти прозрачной, призрачной, ненастоящей. Она смотрела нанего — и в глазах её была такая тоска, что у Дария заломило в висках.
— Ты знаешь, чем платишь за видения, — сказала онатихо. — Каждое мгновение здесь забирает твою плоть. Но если ты коснёшься меня…— она запнулась, подбирая слова. — Это запечатает связь. Ты сможешьвозвращаться сюда снова и снова. Но каждый раз, когда ты будешь пить воду всвоём мире, она будет превращать тебя в камень. Вода станет для тебя ядом.
— Я знаю. Я уже заплатил.
— Ты не понимаешь. — Мать шагнула ближе — и сноваостановилась, заставив себя держать дистанцию. — Вода всегда будет убиватьтебя. Любая вода. Каждая капля, что коснётся твоих губ, будет отнимать жизньбыстрее, чем самая лютая жажда. Ты выпьешь — и окаменеешь. Не сразу. Медленно.Но неотвратимо.
— Я хочу обнять тебя, — сказал он просто. — Одинраз. За всю жизнь.
Мать закрыла глаза. По щеке её текла настоящая,солёная слеза. Влага. Кто-то тратил воду… на него.
— Не надо, — прошептала она. — Прошу тебя. Не надо.
Но Дарий уже шагнул.
Один шаг. Второй. Третий.
Голубые стены храма поплыли, вода в прожилках подногами забурлила, закипела. Мир видения сопротивлялся его движению, но Дарийшёл. Он чувствовал, как каменеет кожа на руках, как тяжелеют ноги, как трещинырасползаются по телу, — но не остановился.
Он протянул руку и коснулся её лица.
Кожа под пальцами была мягкой, влажной, такой, немогла быть кожа ни одного живого существа в Кальдаре. Она пахла дождём. Тем,что шёл триста циклов назад. Тем, о чём слагали легенды, в которые никто неверил.
Мать всхлипнула. Прижалась щекой к его ладони.
— Глупый мой, — прошептала она. — Глупый, храбрый,любимый мой мальчик.
А потом отстранилась, взяла его за руку — ту самую,которой он коснулся её, — и перевернула ладонью вверх.
Дарий посмотрел и замер.
По коже от запястья к пальцам ползла серая прожилка.Тонкая, как трещина на камне. Там, где она проходила, кожа твердела, серела,переставала быть кожей. Но это было не всё. Прямо на глазах от основной линииотделились новые, тонкие ответвления. Они поползли вверх, к локтю, опутываяруку серой паутиной.
— Вот цена, — сказала мать. Голос её дрогнул. —Теперь вода для тебя — смерть. Каждый глоток будет делать это. Медленно. Нонеотвратимо.
Дарий смотрел на свою руку и не чувствовал боли.Только странное, пугающее спокойствие.
— А видения? — спросил он. — Если я вернусь сюдаснова…
— Каждое новое видение будет забирать тебя у живых.Чем дольше ты здесь, чем глубже погружаешься в память, тем больше плотиоставляешь взамен. Однажды ты просто не вернёшься. Останешься здесь. Со мной.Навсегда.
Она сказала это спокойно, но Дарий услышал в еёголосе то, что пыталась скрыть материнская гордость.
Отчаяние.
— Я не хотела, — прошептала она. — Я позвала тебя,потому что пришло время. Потому что ты должен был узнать правду. Но я не знала,что ты сможешь коснуться. Никто из нас не знал. Этого не случалось раньше. Ядумала, видения — это всё, на что вы способны. Смотреть. Слушать. Но невмешиваться.
— А я вмешался.
— Да. — Мать улыбнулась сквозь слёзы. — Потому чтоты мой сын. Потому что в тебе течёт моя кровь. Потому что ты тридцать цикловискал то, чего не можешь найти, а когда нашёл — не остановился. Я горжусьтобой. И буду гордиться, даже если однажды ты превратишься в камень у меня наглазах.
Голос её дрогнул на последних словах.
— А теперь иди, — сказала она. — Иди и найди её.Времени мало.
— Кого?
— Мирославу. — Имя легло на язык матери, какпоследняя капля воды на раскалённый камень. — Она твоя пара. Не для продолжениярода. Не для утоления плоти. Для другого. Для того, что должно было случитьсятриста циклов назад, но не случилось, потому что мир сгорел.
— Что именно?
— Вы встретитесь — и либо спасёте этот мир, либодобьёте его окончательно. Даже я не знаю, чем кончится ваш путь. Знаю только,что без неё ты просто кусок гранита, который умеет думать. А без тебя она —вода, которая течёт впустую.
— Где она?
— Там. — Мать махнула рукой куда-то в сторону, застены храма, за Белую Луну, за горизонт. — Я не знаю точно. Я только чувствуюеё, как чувствовала тебя все эти годы. Она есть. Она ждёт. Иди.
Дарий смотрел на неё, впитывая каждую черту, каждуюморщинку, каждую слезу на её щеках. Знал, что видит её в последний раз.
— Я вернусь, — сказал он. — Когда всё кончится. Явернусь к тебе.
Мать покачала головой.
— Нет. Если ты вернёшься сюда живым — ты невернёшься в свой мир. Здесь нет места для живых. Только для памяти.
— Тогда я стану камнем. И останусь с тобой навсегда.
Она шагнула назад, в тень. Там, куда не доставалсвет Белой Луны.
— Прости меня, — сказала она. — За то, что не уберегла.За то, что не накормила. За то, что оставила одного в этом аду. И за то, чтотеперь…
Она не договорила. Исчезла.
А Дарий остался стоять посреди тающего храма с серойпрожилкой на руке и именем, которое жгло язык сильнее любой жажды.
«Мирослава».
Дария выбросило из видения.
Короткий момент двойного заката закончился. Из-загоризонта выползал диск багрового солнца, заливая руины светом запёкшейсякрови.
Дарий сидел на коленях среди камней. Лицо его быломокрым.
Он провёл ладонью по щеке и посмотрел на пальцы.Влага. Настоящая. Солёная.
Он плакал. Второй раз за тридцать циклов.
Закатал рукав. Рука от запястья до локтя былаопутана серой паутиной. Тонкие, ветвистые линии тянулись к плечу, к ключице, ксердцу.