Хозяйка пряничной лавки – 2

Странно, но печатные буквы почти не отличались от письменных. С другой стороны – мне забот меньше, и так мозги кипят.

– Но-вей-ша-я… – начала я.

Какая же гадость этот местный алфавит! Слова знакомые, язык знакомый, даже названия букв худо-бедно знакомы почти все. Но я ощущала себя так, будто меня заставили читать на арабском. Или армянском.

В конце концов буквы все же собрались в слова.

– Новейшая рутенская азбука для обучения детей.

Что ж они напихали в эту азбуку, что она такая толстенная? Алфавит-то не сильно больше привычного мне – всего сорок одна буква. Не японские иероглифы.

Хотя, наверное, с иероглифами было бы легче.

Громов раскрыл азбуку где-то на середине.

– Здесь – примеры для чтения, короткие фразы. Попробуйте.

Я уставилась на страницу как баран на новые ворота. То ли в детстве все казалось куда проще, то ли память милосердно стерла мои первые потуги при обучении чтению. Но сейчас эти дурацкие завитушки напоминали мне узор на допотопном ковре, а не нормальный текст.

Хоть крупные, и на том спасибо. Я вдохнула поглубже.

– «Те… ло… жи… ре… ет… от мно… га… го спа… нья…» – Каждый слог приходилось выковыривать из завитков, будто улитку из раковины. – «…Но ра… зум при… бав… ля… ет… ся от мно… га… го тру… да».

Тело жиреет от многого спанья, но разум прибавляется от многого труда. Спасибо, очень своевременно. Вот закончится ярмарка, плюну на все дела и просто завалюсь спать. Как медведь, до самой весны.

– Вы поняли, что прочитали?

– Что от работы кони дохнут, – не удержалась я. Вздохнула, глядя на его каменную морду. – Простите. Что избыток сна портит фигуру, а труд обостряет разум.

– Дальше.

Я перевела взгляд на следующую фразу. Эта оказалась длиннее, и намного.

– «Ест… ли твое серд… це над… ме… шь… ся и гла… за твои воз… гор… дят… ся…» – Я споткнулась, вернулась на строчку назад, начала заново. – «…то взгля… ни на свои ру… ки, ко… то… рыя зг… ни… ютъ». Жизнерадостно, ничего не скажешь, – фыркнула я, потирая виски. Еще не хватало, чтобы голова разболелась!

Громов озадаченно посмотрел на меня.

– Вас это не пугает?

– Я еще не дочитала до конца. – Я выискала среди строчек нужную. Продравшись до конца нравоучительной тирады, подняла голову. – Нет, не пугает. Да, мы все умрем. Полагаю, гниющий труп – зрелище действительно отвратительное. Но как это должно помешать мне при жизни гордиться своими победами?

– А вам есть чем гордиться? – приподнял бровь Громов.

– Как и почти каждому человеку.

– Девицы и дамы вашего возраста обычно гордятся своей красотой. – Его взгляд задержался на моем лице чуть дольше, чем следовало. – Однако ваша красота – заслуга ваших родителей и господа бога.

Он отвел глаза и зачем-то разровнял стопку бумаги, приготовленной для письма.

Я моргнула. Померещилось или эта каменюка только что тоном, которым можно высушить мировой океан, сообщил мне, что я – красивая, и сам этому смутился? Комплименты мне были не в новинку, да и зеркало подсказывало, что я – новая я – действительно хороша собой. Но услышать это от Громова…

Не льсти себе, Даша. Он явно что-то другое имел в виду.

– Совершенно с вами согласна, моя внешность – целиком заслуга моих родителей и господа бога, – пожала плечами я. По крайней мере сейчас. Лет через двадцать – посмотрим, но вслух говорить об этом явно не стоит. – Но я и не о ней. Я имею право гордиться хотя бы тем, что, оказавшись… в тех обстоятельствах, в которых оказалась, я не сошла с ума, не сложила руки и не сдохла.

– У вас еще все впереди.

Вот теперь можно не сомневаться – он сказал ровно то, что хотел сказать. Не говори гоп, пока не перепрыгнешь, и так далее.

– И не сдохну, – чуть резче, чем надо бы, ответила я. – Хотя бы назло господину Ветрову.

Громов откинулся на спинку стула. Посмотрел на меня – долгим, оценивающим взглядом. Как будто я наконец выдала то, чего он ждал. Что-то понятное.

– Вот это уже похоже на правду. – Он хмыкнул. – «Назло». Значит, ежели бы помянутый господин искренне и от всей души желал вам счастья, вы бы немедленно отправились в ближайший монастырь ему назло?

Я фыркнула.

– Не передергивайте. Если бы помянутый господин искренне и от всей души желал бы мне счастья, у меня не было бы причин делать ему назло что бы то ни было.

Я демонстративно перелистнула страницу азбуки.

– Продолжим.

– Читайте, – кивнул он.

Следующая фраза далась легче. То ли буквы начали складываться привычнее, то ли злость помогла сосредоточиться.

– «Злой нравъ есть бед… ное сос… то… яние. Онъ въ не… щас… тие при… во… дитъ то… го, кемъ онъ вла… де… етъ».

– Вот! – Я подняла голову. – Именно в этом и дело. Злой нрав приводит в несчастие того, кем он владеет. Так что господин Ветров сам виноват.

– В чем? – заинтересовался Громов. – Что с ним случится?

– Понятия не имею, – пожала плечами я. – Но, если человек привык жить по принципу «на тело, движущееся в пространстве с достаточной дерзостью, законы физики не распространяются», рано или поздно он влетит лбом с размаху в эти самые законы физики. Так что искры посыпятся.

– Как-как вы сказали?

Вот воистину, слово не воробей. И что ему теперь ответить? На братьев не сошлешься, и на лангедойльского повара – тоже.

– Отец где-то услышал эту фразу, и она его очень позабавила. Вот я и запомнила.

– Вы говорили…

– Что после проруби я ничего не помню. И я по-прежнему это утверждаю. Однако, согласитесь, раз я не превратилась в младенца, значит, как минимум помню, как ходить, говорить и прочая, и прочая. Так почему вы удивляетесь, что я вспоминаю нечто, но не помню, откуда я это помню?

Он испытующе посмотрел на меня. Кивнул.

– Следующее.

Нравоучений в этой азбуке, пожалуй, хватило бы на целую жизнь и пару дополнительных.

– «Добрым воспитанием детей… почитается отец… и сами дети веселы бывают… А такой отец, который своего сына к трудам и науке не принуждает, в слезах и бедности по миру пойдет», – дочитала я.

И обнаружила на себе внимательный взгляд ревизора.

– А об этом вы что думаете, Дарья Захаровна?

Что я думаю? Что, наверное, мне – мне настоящей – повезло никогда не столкнуться с таким отцом, каким Захар Харитонович был своей дочери. Лучше уж лелеять на краю сознания некий абстрактный образ – хоть мой взрослый ум прекрасно сознает, что своему настоящему отцу я была не нужна, – чем жить рядом с тем, кто держит тебя за недочеловека.

– Думаю, что грамоте и наукам следует учить не только сыновей. Иначе получится как со мной. Приложение к приданому, которое стало ненужным, когда закончилось само приданое. Слезы и бедность достались вовсе не отцу, а моей старой тетушке, которая очень хотела, но не могла мне помочь. – Я усмехнулась. – К вопросу о господине Ветрове. Действительно, за что я так плохо к нему отношусь?

– Однако вы, похоже, считаете, будто господь помогает лишь тем, кто сам себе помогает.

Я кивнула.

– Неожиданная позиция для женщины, которую, по вашим же словам, растили приложением к приданому.

– Голод прочищает мозги, Петр Алексеевич. Недаром же святые постились, прежде чем совершить чудо.

Громов хмыкнул. Коротко, почти беззвучно – но я заметила.

– Богословие вы тоже от братьев усвоили?

– От тетушки. Она женщина набожная.

Он закрыл азбуку и отложил в сторону.

– Набожная, – повторил он. – Что ж, допустим. Кстати, раз уж мы заговорили о чудесах. До меня дошел занятный слух, будто вы скупили у аптекаря все олеум какао. Зачем оно вам?

Вот болтун! Хотя… город маленький. Аптекарь поделился с женой, та – с кумой, и понеслось…

– Для свечей и мазей, – как можно более невинно произнесла я. – У Парашки вон руки потрескались, у Нюрки цыпки.

Громов несколько секунд смотрел на меня молча.

– Масло какао, – произнес он. – На мазь. Для поденщиц.

– В вашей азбуке было написано: «Старайся помочь бедному по силе своей, сей бедный есть такой же человек, как и ты, он брат твой», – парировала я. – В моем случае – сестра.

– Да фунт этого масла стоит больше, чем обе ваши девки со всеми потрохами! – не выдержал он.

– Ничего не жалко для хороших людей. – Я улыбнулась самой простодушной улыбкой, на какую была способна.

Громов поперхнулся. Посмотрел на меня так, будто не мог понять – издеваюсь я или всерьез. Я решила все-таки сжалиться над ним.

– И какао-масло, и простой шоколад, который в аптеке продают для укрепления сил, как я предполагаю, годятся в десерты. Хочу проверить. Если получится – вы оплатите ту часть, которую съедите, вот и все. Не получится – что ж, некоторые ошибки стоят довольно дорого.

Громов откашлялся. Лицо его приняло обычное каменное выражение – но я видела, что далось ему это не без труда.

– То есть масло какао – не для мази.

– Для мази тоже. Совсем немного. Остальное – для дела. Полфунта масла можно превратить в десерты, которые окупят его стоимость и прибавят к ней. Минимум шестьдесят змеек в неделю.

Он помолчал.

– А пряники для благотворительной ярмарки как должны прибавить к своей стоимости?

– Никак, – сказала я. – Это благотворительность. Пряники я отдаю даром.

– Пуд пряников, – уточнил он. – Даром. Из каких средств, позвольте узнать?

– Из своих.

– На сахаре? У вас в родственниках внезапно обнаружился бездетный богач, оставивший вам наследство?

– А это уже мое дело, Петр Алексеевич.

– Не чересчур ли щедро для женщины, которая пустила в дом постояльца, чтобы заработать на жизнь? – не унимался он.

Я фыркнула.

– Вы приехали выявлять нетрудовые доходы купеческих дочек? При всем уважении к вашей службе, Петр Алексеевич, я – не предмет для ваших исследований.

Он смерил меня задумчивым взглядом.

– Вы уверены?

– В чем? У меня нет торговли, значит, я не плачу подати, следовательно, вам нечего проверять. Свои обязательства перед вами я выполняю исправно, остальное – мое дело. Или у вас есть претензии к столу? К жилью?

– Претензий к столу у меня нет, – сказал Громов. – Однако я нахожусь на государевой службе. И мое дело – пресекать беззаконие. Пока ваши дела законны, они мне неинтересны. Но если вдруг обнаружится, что они незаконны…

Что ж, теперь очевидно, что он потерял у меня в доме. Но опасаться мне нечего: прежняя Даша едва ли была замешана в темных делишках отца. Умные люди – а дураком Кошкин не был – надежных помощников держат при себе, а не сплавляют замуж за такое ничтожество, как Ветров.

Однако раз уж господин ревизор изволит меня подозревать – пусть компенсирует моральный ущерб.

– Тогда просветите меня. Как мне сделать все законно?

Громов ответил не сразу. Будто готовился к отпору, к слезам, к испугу, к вранью – к чему угодно, только не к ответным расспросам.

– Вы просите ревизора помочь вам в коммерческих делах, – произнес он наконец.

– Я прошу рассказать мне о моих правах и обязанностях. У меня получаются вкусные пряники, и я считаю, что на них будет спрос. Как мне их продавать, не нарушая закона? Положим, могу я выйти на улицу с коробом, как это делают другие, и начать торговать?

Громов поперхнулся.

– Упаси вас господь! Если уж вы взялись искать расположения дворянского общества, даже не думайте о том, чтобы встать за прилавок самой или торговать с лотка. Даже на благотворительной ярмарке вы можете максимум стоять рядом, присматривая за своими людьми.

– Хорошо, – кивнула я. – Допустим, я не стою за прилавком. Допустим, после ярмарки люди захотят покупать мои пряники. Как мне торговать законно?

Громов посмотрел на меня так, будто я спросила его, как дышать.

– Вы – дворянка по мужу.

– Которому я пока еще жена, да.

– Дворянка имеет право продавать продукты своего имения. Но имения у вас нет. Дом в городе – не имение.

– Значит?

– Значит, вам нужна купеческая гильдия. Без гильдейского свидетельства торговля из лавки незаконна.

– Какая гильдия? – спросила я.

– Для начала – третья. – Он помолчал. – Это капитал в пятьсот отрубов.

– У меня столько нет.

– Дом у вас на хорошей улице. Лавка при доме есть. Вы могли бы заявиться и во вторую – если принять за капитал дом с лавкой. Но гильдейские взносы считаются процентом с объявленного капитала.

Я кивнула. Чем больше доход – тем больше налоги. Это понятно.

– Третья гильдия, – повторила я. – И тогда я смогу торговать из лавки? В смысле, не я сама, приказчик от моего имени.

– Из лавки – да. Купец или купчиха третьей гильдии имеет право открыть до трех лавок. Но учтите: гильдейское свидетельство, если вам его выдадут, это не только право, но и обязанности. Подати и другие повинности. И вы окажетесь на виду у всех, включая тех, кому ваш покойный батюшка перешел дорогу.