Хозяйка пряничной лавки – 2

Глава 9

Когда мы закончили вымешивать вторую партию, руки гудели, но работы еще оставалось немерено. Я отставила доходить пахнущее мятой тесто и достала из-под полотенца первую партию. Тесто выстоялось, разгладилось и стало пластичным. Я отхватила приличный кусок, присыпала стол мукой и заработала скалкой.

– Пласт должен быть чуть тоньше пальца, – пояснила я. – Толще не пропечется. Тоньше – сгорит. Всем понятно?

– Понятно, – вразнобой ответили тетка с Нюркой, разбирая скалки.

Работа закипела. Мы втроем раскатывали листы, потом я резала тесто. Парашка, ухватив лопатку двумя руками, перекладывала тестяные ромбы на противень.

– А почему сразу на железном листе не порезать, чем по одному пряничку перекладывать? – полюбопытствовала Нюрка. – Чтобы лист не поцарапать?

– Чтобы нож не затупить, – проворчала тетка. – Ишь чего удумала, на железке резать. Плати потом точильщику-то.

– И это тоже, тетушка, – согласилась я. – Но главное, любому тесту место нужно, чтобы поднялось и расправилось.

Я вооружилась своей картофельной печатью и подошла к первому заполненному листу. В центре ромба отпечатался силуэт белки.

– Барыня, а можно мне? – робко попросила Парашка.

– Держи. – Я передала ей картофелину и вернулась к скалке.

Девчонка примерилась так тщательно, будто оттого, насколько ровным получится рисунок, зависело, не вышвырнут ли ее на улицу. Впрочем, вскоре она перестала так осторожничать. Оттиски получались четкие: белку будет видно и после того, как тесто поднимется.

Я взялась за первый лист. В груди неприятно свербело.

Новое оборудование – всегда лотерея. Даже если у тебя дорогущие конвекционные печи с электронным управлением, первая партия обязательно «пристрелочная». А тут – русская печь. Вместо термометра – цвет углей, которые я отгребла подальше, к задней стенке, вместо термостата – расположение противней, поближе или подальше к жару. Вместо таймера – то, что в народе грубо, но верно называют жопной чуйкой.

Когда я пристроила первый лист на под, руки так и чесались перекрестить его, но я сдержалась. Девочки и тетка и без того смотрели на меня не то как на чудотворицу, не то как на ведьму. Пугать их незнакомыми жестами не стоило.

– Работаем дальше, – скомандовала я, возвращаясь к скалке.

Впрочем, довольно скоро пришлось сделать перерыв: весь стол заполнили ровные пряники. Оно и к лучшему. Ладони ныли, а плечи вовсе отваливались. Тетка, кряхтя, опустилась на лавку. Девчонки плюхнулись рядом.

– Пахнет-то как чудно. – Тетка втянула носом воздух.

Пахло и правда дивно. Выпечкой, карамелью, с тонкой примесью корицы и имбиря. Скоро можно будет доставать. Аромат становился все гуще, все плотнее. Наконец в нем появилась едва уловимая нотка жареной муки.

Для внимательного человека собственный нос лучше всяких таймеров.

Из-за открытой заслонки в лицо дохнуло ровным жаром. Я подцепила лист хлебной лопатой и вытянула на шесток, мысленно готовясь к подгоревшим краям, к сырым, непропеченным серединам, а то и всему этому вместе из-за неравномерного жара.

Но на листе лежали идеальные пряники. Благородного цвета темного ореха, с ровными краями. А по центру каждого пряника гордо красовалась белка с ромбом в лапах.

– Красота-то какая… – выдохнула за спиной Нюрка.

– Ровненькие, как на подбор, – согласилась Парашка. – Такие пряники и самой императрице не стыдно, поди, подарить.

– Ишь, выдумали, сдались императрице ваши пряники, – фыркнула тетка.

– А правда, что она только с золота ест и только яства заморские? – полюбопытствовала Парашка.

Я пожала плечами. Никогда не была знакома с императрицами. И сейчас мне было не до того. Хотелось прыгать и хлопать в ладоши: печь не подвела.

«Повезло», – осадила я себя. Раз в год и палка стреляет. Посмотрим, как пойдет вся партия.

Один за другим я поставила листы с пряниками в печь.

Нюрка с тяжелым вздохом поднялась и взялась за скалку.

– Отдохни, – посоветовала я. – Теста у нас еще много, а листов больше нет. Самое время в себя прийти.

Следующие пряники тоже оказались идеальны. Ни одного горелого края, ни одной непропеченной серединки. Будто автоматика делала.

Так не бывает. Кустарное производство на дровах просто обязано давать брак. Замешивая тесто я рассчитывала, что какая-то часть не пойдет на продажу именно из-за брака, но его не было. Мистика какая-то, честное слово. В копилку странностей к самопочинившейся и самопомывшейся лавке. Может, мне в храм сходить, с батюшкой посоветоваться? Или как раз туда лучше не соваться от греха подальше – чего доброго, объявят ведьмой.

Я прогнала эти мысли. О мистике буду думать потом. Сейчас – пряники.

Раскатать, нарезать, отштамповать, в печь. Достать, разложить на решето. Подождать, пока пряники чуть остынут и перестанут отдавать пар, и переложить в плетеную корзину, выстеленную холстом. Разложить, отштамповать, в печь…

Спину ломило. Руки, покрытые мукой до локтей, казались свинцовыми. Лицо горело от печного жара, пот норовил затечь в глаза, несмотря на косынку на голове, и я то и дело вытирала его плечом, чтобы не пачкать лоб тестом.

– Иди отдохни, тетушка, – сказала я, когда рука Анисьи соскользнула со скалки. – Хватит тебе работать, чай, не девочка уже.

– А и не девочка, а вам, молодым, еще пример дам, – пропыхтела она.

Кое-как я заставила ее бросить скалку и заняться перекладыванием готовых пряников.

К вечеру на лавке выстроились четыре здоровенных корзины, накрытых тканью. Пуд с небольшим пряников. Мы справились.

Вот только ноги не держали. Я тяжело рухнула на лавку, тетка плюхнулась рядом, девчонки по обе стороны от нас.

– Барыня, это мы напекли? – выдохнула Парашка, глядя на корзины с благоговейным ужасом.

– Мы, – улыбнулась я. – Своими ручками.

Парашка глянула на свои перебинтованные руки и тихонько вздохнула.

– И куда было коней гнать? – проворчала тетка. – Могли бы и завтра половину доделать. Не умотались бы как савраски.

Может, и могли бы. А может, завтра все пошло бы наперекосяк, и мой опыт подсказывал, что, скорее всего, так и получилось бы. Закон подлости: если что-то может пойти не так, оно непременно пойдет не так. Но если я скажу об этом тетке, я обязательно услышу: «Если бы да кабы». Случится или нет – еще вилами на воде писано, а еле дышат все уже сегодня, и завтра будет только хуже.

Девочки, привычные к тяжелой работе, возможно полегче перенесли сегодняшний аврал, а мне завтра точно быть заржавевшим железным дровосеком. Тетке же я заранее сочувствовала.

– Завтра у меня много другой работы будет, тетушка, – сказала я.

– Это какой? – прищурилась она.

– Нужно будет съездить посмотреть, где нам место выделили, хорошее ли, проходное.

– Это святое дело, – важно кивнула тетка. – Ежели мимо лавки народ не ходит, то он и в лавку не зайдет.

Она тут же спохватилась.

– А что проку, если ты все, что выручишь, тут же на богоугодные дела отдашь?

– Прок в том, что если наши пряники распробуют, то и покупать потом будут. А если никто не увидит нас в углу, то и не узнают.

Она с сомнением покачала головой, но спорить не стала.

– А если ехать смотреть, что за место нам выделили, надо сперва к Марье Алексеевне с визитом заглянуть.

– С визитом, – передразнила тетка. – Экая ты важная стала. Погоди, а что за Марья Алексеевна? Генеральша?

– Пронская. Ты ее знаешь?

– Куда нам до нее-то! Однако генеральшу весь город знает. Ты, Дашка, держись ее. Говорят, если она кого полюбит, так тому человеку сам черт не страшен.

Ответить я не успела. Наверху зазвенел колокольчик – требовательно и раздраженно.

Постоялец!

Ужин!

Я длинно и витиевато выругалась про себя. Но договор есть договор.

– Девочки, помогайте.

Взобраться по лестнице оказалось той еще задачкой. Ноги отказывались подниматься, а спина – разгибаться. Все, чего мне сейчас хотелось, – рухнуть в кровать и проспать, как медведь, до весны.

Наскоро составив будущий ужин постояльца на поднос, мы двинулись к дверям столовой.

Громов стоял у окна, заложив руки за спину.

– Вы задерживаетесь, Дарья Захаровна. – Он даже обернуться не соизволил. – На четверть часа.

– Прошу прощения, Петр Алексеевич. – Виновата – значит виновата. Постояльцу нужен ужин, а не мои оправдания. – Сейчас подам.

– Я не голоден, – отчеканил он.

А чего тогда звонил?

– Как вам будет угодно, – ровным тоном произнесла я, подавляя желание надеть супницу со щами на голову постояльцу. Мы молча вернулись на кухню.

– Нам больше останется, – криво усмехнулась я. – Парашка, сбегай за теткой, попроси ее нам суп разлить.

– Я мигом, барыня, – подхватилась она.

Я наклонилась к холодильнику под окном, вытащила оттуда полено. Огреть бы постояльца… березовым.

– Барыня, да вы сядьте, покушайте, – заволновалась Нюрка. – Правду говорите, нам больше достанется! Щи-то наваристые, барские.

– Передайте тетушке, что я велела вам налить досыта. А я сейчас, – сказала я, выходя в коридор.

Я сознавала, что веду себя как обиженная девчонка, а не как взрослый разумный человек. Что мне нельзя ссориться с постояльцем: пойдут у меня пряники или нет, еще неизвестно, а он платит сейчас, и платит хорошо. Но все эти, без сомнения, здравые и разумные мысли смел поток злости.

Я потратила силы. Время. Деньги, наконец, чтобы подать ему ужин… который на самом деле был совершенно ни к чему. Мало того, меня ткнули носом, будто нашкодившего щенка в лужу, за опоздание, опять же не имевшее никакого значения, потому что есть он и не собирался.

Я распахнула дверь. Столовая уже опустела. Постучала в гостиную.

– Я сказал, что не голоден, – донеслось из-за двери.

– Я принесла десерт, – сообщила я.

И он его сожрет, даже если мне придется утрамбовывать это полено ногой.

Громов открыл дверь. Смерил меня ледяным взглядом. Интересно, как он будет выглядеть с кремом на лице? Впрочем, я никогда не понимала таких, с позволения сказать, шуточек.

Постоялец набрал в грудь воздуха, явно собираясь осчастливить меня очередной нотацией, – и замер. Кажется, даже на полувдохе. Взгляд, до сих пор устремленный поверх моей головы, опустился к блюду, которое я держала в руках.

На фарфоровом блюде лежало полено. С грубой неровной корой из белкового крема. С черными поперечными черточками мака. С неровным спилом на торцах, где проглядывали концентрические круги из румяной бисквитной корочки. Крем уже впитался, и его не было видно.

И все это издавало тонкий благородный аромат свежего бисквита, ванили и хорошего коньяка.

У Громова дернулся кадык.

– Что это? – спросил он, глядя на полено так, будто оно сейчас исчезнет и на его месте появится настоящее. Березовое.

– Полено, Петр Алексеевич. Вы сказали «по моему вкусу», а я обещала подать вам полено. Вот оно. И все оно – только для вас.

Я протянула ему блюдо. Громов посмотрел на него. Перевел взгляд на мое лицо. Стер большим пальцем муку с моего лба.

Я вспыхнула, отступив на шаг. Громов моргнул, будто приходя в себя. Взял блюдо – руки на миг качнулись вниз, как будто блюдо оказалось тяжелее, чем он ожидал.

Я коротко поклонилась и двинулась к выходу из столовой.

– Стойте, – окликнул меня постоялец.

Я развернулась в дверях.

Он поставил блюдо на стол. Вынул из комода десертную вилочку.

Я скрестила руки на груди, наблюдая.

Громов отделил кусочек, положил в рот. Замер. Даже глаза закрыл.

А я пожалела, что у меня нет камеры, чтобы запечатлеть эту смену эмоций – от подозрения до капитуляции. Полено победило полно и безоговорочно.

– У вас очень дорогие вкусы, – сказал Громов. – Шартанский коньяк. Ваниль. Десерт, достойный лучших лангедойльских поваров.

– Рада, что угодила вам, Петр Алексеевич, – склонила я голову. – Все это – ваше. В следующий раз, когда решите отказаться от ужина, будьте любезны предупреждать заранее. Продукты, даже купленные на ваши деньги, переводить грешно. А время и вовсе не купишь ни за какие деньги.

Я вышла, аккуратно, без стука притворив за собой дверь.

Ешьте свое полено, господин ревизор, и подавитесь своим снобизмом.

Вкуса щей я почти не почувствовала из-за усталости, но когда дело дошло до чая и пряников, тело, кажется, начало оживать. Так что пряники я съела с удовольствием: и обычные удались, и мятные. Миска, которую мы принесли к столу опустела мгновенно, и я как раз размышляла, отправить ли кого-нибудь из девчонок вниз за еще одной порцией или без нее стройнее буду, когда дверь распахнулась.

На пороге кухни стоял Громов. В тяжелой бобровой шубе, в меховой шапке, в одной руке – кожаные перчатки, на ладони второй – блюдо, на котором лежала ровно половина моего бисквитного шедевра.

Девчонки и тетка вскочили, как полагается при дворянине, я осталась сидеть.

– Вынужден признать, Дарья Захаровна, – произнес Громов с той непередаваемой интонацией, за которую мне каждый раз хотелось приложить его ухватом, – ваше полено оказалось весьма коварным. Я едва удержался, чтобы не уничтожить его целиком. Однако боюсь, в этом случае государство лишится своего верного служащего, павшего жертвой банального чревоугодия.

Он прошел к столу и аккуратно поставил блюдо передо мной.

– Доешьте остаток за мое здоровье. И не беспокойтесь: пересчитывать смету и требовать компенсации за недоеденное я не намерен.

Не дожидаясь моего ответа – или, скорее, не давая мне возможности выдать какую-нибудь ответную любезность, – он круто развернулся и вышел.

– Чего это он такое сказал? – прошептала Парашка, глядя на закрывшуюся дверь.

– Что съел бы все сам, но боится умереть от обжорства, – перевела я. – Поэтому посылает нам с барского стола.

– Чудной какой, – фыркнула девчонка. – Разве от обжорства умирают? Это только с голодухи мрут.

– Еще как умирают, – веско заметила тетка. – Дашиного батюшки приятель как-то на спор блинов с икрой объелся и в ту же ночь на тот свет отправился.

Парашка недоверчиво покачала головой. Я не стала продолжать дискуссию – достала чистых блюдец, отрезала всем по тонкому ломтю, ровно чтобы дополнить ужин, но не переесть.

– Остальное завтра, утром, с чаем, – сказала я, убирая десерт в холодильник под окном.

Завтра энергия понадобится всем, и мне – в первую очередь.

Внизу стукнула дверь, скрипнули ворота.

– Куда наш постоялец поехал на ночь глядя? – тетка прилипла носом к окну, даром что никак не смогла бы разглядеть дверь, которой пользовался постоялец. Из окна кухни было видно только двор с хозяйственными постройками, а дверь оставалась на торце дома.

Я пожала плечами. Какая разница, куда он поехал. Разве что стало понятно, почему не стал ужинать. Собирался куда-то, куда не стоит являться на полный желудок.

И все-таки от полена не отказался.

Я хмыкнула, велела девчонкам вымыть посуду и отправляться спать. Утро вечера мудренее.

Сама я едва сумела дотащиться до спальни, умывалась уже засыпая, а как рухнула в постель и вовсе не запомнила.

Снился мне лес и Громов, рубивший елку. Бах! Бах! Бах! – стучал топор. Елка с хрустом рухнула, Громов повернулся ко мне и крикнул голосом Ветрова.

– Эй, открывай!

Бах!

– Жена! Открывай, говорю!

Кажется, это не сон.

Я кое-как разлепила веки.

– Муж приехал супружеского долга требовать!

– Кочергу тебе в задницу, а не супружеский долг, – буркнула я. Перевернулась на спину, застонав от боли в перетруженных мышцах.

Не было сил ни злиться, ни бояться – слишком устала и не успела отдохнуть. Охота глотку драть – пусть дерет пока не осипнет. Или пока кто-то из соседей не пошлет дворника за квартальным. Мне плевать, я и под его вопли усну.

Я потянула одеяло чтобы накрыть себе голову и услышала другой голос. С теми же тягучими пьяными интонациями. Громов. Столкнулся с моим муженьком у крыльца? Или вместе из гостей приперлись? Не хватало еще, чтобы они спелись – но и эта мысль, которая по-хорошему должна была меня испугать скользнула по краю сознания и растворилась в усталости.

Слов разобрать не удавалось. Пьяно тянул гласные Ветров, что-то бубнил под нос Громов. Отличная кампания: лощеный франтик муж и напыщенный столичный сноб. Вот пусть они друг друга там, на крылечке и развлекают, а я посплю пока.

– … себе, что ли, приглядел? – отчетливо произнес Ветров.

– Иди, проспись! – не открывая глаз рявкнула я. Впрочем, они меня все равно не услышат.

Снова неразборчивое, что, похоже, разозлило муженька.

– Я поехал отсюда! – взвизгнул он.

– Вот и катись. – я все же натянула одеяло на голову и провалилась в сон.

Чтобы утром в полной мере ощутить себя заржавевшим Железным дровосеком. Болели даже мышцы, о существовании которых я у себя раньше не подозревала.

Кряхтя как старая бабка, я села на кровати. Ничего не поделаешь, придется расплачиваться за вчерашние трудовые подвиги.

С кухни уже доносились голоса.

– Доброе утро, барыня! – встретила меня Нюрка, Парашка молча поклонилась. – Самовар мы постояльцу только что унесли, от завтрака он изволил отказаться.

– Молодцы, спасибо. – кивнула я.

– Капустки бы ему с рассолом, – жалостливо протянула Парашка.

Я хмыкнула про себя. Вслух спросила.

– Организуешь?

Девчонка озадаченно моргнула, и я пояснила:

– В миску – капусту с клюквой, маслом полей. Хлеба нарежь. Еще моченых яблок сложи, и отнеси ему в столовую. Прикрой салфеткой, захочет – съест.

А хаш надо было с вечера заказывать, сейчас бы как раз дошел. Впрочем, щи – жирные, наваристые, от похмелья тоже хороши, но отказался от завтрака – значит, отказался.

Девчонки засуетились и я невольно им позавидовала – двигались они как обычно, словно вчера не вымешивали и не раскатывали почти двадцать кило сырого теста. Не то, что я. Кряхтя и матерясь про себя на тему «заставь дурака богу молиться» я залила чайник кипятком из котла и стала ждать, когда заварится чай.

Глава 10

Вернулись они быстро. Нюрка положила на край стола гривенник.

– Сказал: «Дарье Захаровне на чай». Еще велел передать что ужинать будет в гостях.

Одной заботой меньше.

Я взяла гривенник. Ушла к себе в комнату, достала из кошеля четыре копейки. Вернувшись, поделила их между девчонками.

Нюрка, ойкнув, уставилась на монеты на ладони. Подняла на меня растерянные глаза.

– Барыня, а за что?

– Чаевые за хорошую работу, – улыбнулась я.

Она поклонилась и сунула деньги в карман.

Парашка, когда две копейки легли на ладонь, рефлекторно сжала руку в кулак. Когда Нюрка спрятала свои, прошептала:

– Это мне? Насовсем?

– Насовсем. – серьезно сказала я. – Жалование я вам платить пока не могу. Но чаевые с незапланированных доходов постараюсь дать по мере сил.

– Благодарствую, барыня, – прошептала она. Моргнув, спросила уже нормальным голосом: – Что дальше делать прикажете?

– Сперва завтракать, сейчас щи согреются. Потом оденетесь, возьмете у меня денег и пойдете на рынок. Нужно купить лубяные лукошки. Маленькие, вот такие примерно, – я сложила чашкой ладони. – Чтобы завтра на ярмарке было куда пряники складывать тем, кто без своей корзины придет, но захочет взять с собой. Купите две дюжины, да попытайтесь сторговать а то что сразу много берете.

– Да, барыня, – хором сказали они.

– Как вернетесь, ты, Парашка, начинай баню топить. А тебе, Нюрка, придется стирку затевать.

Замоченное со вчерашнего дня белье надо все же выстирать. При мысли о том, что девчонке опять придется плескаться в ледяной воде, меня саму передернуло. Дать ей, что ли, корзину, да велеть не руками лезть, а корзиной полоскать? Нет, еще опаснее, утянет течением и корзину и девчонку вместе с ней.

– Я могу Нюрке помочь, – робко заметила Парашка. – Печку растоплю в бане, потом дров подложу и на реку сбегаю.

– Руки свои покажи, помощница. – проворчала я.

Парашка протянула перебинтованные ладони. Я размотала ткань.

Мазь действовала. Трещины, конечно, не исчезли за ночь, но стали вроде бы не такими глубокими, покрылись тонкой розовой пленочкой. Даже слишком, пожалуй, хорошо моя мазь действовала для собранной практически на коленке. Впрочем, девчонка молодая, начала отдыхать, есть досыта, вот организм и рванул восстанавливаться.

– Помочь ты, пожалуй, можешь: присмотреть, чтобы подружка твоя снова в воду не ухнула. Бог с ним, с бельем, но ведь второй раз может и не повезти так как в прошлый.

– Да что вы, барыня, в тот раз корзина тяжеленная была, вот я и не углядела! – Возмутилась Нюрка. – А в этот раз у постояльца узел маленький!

Я бы не назвала «маленьким» тот узел, но по сравнением с тем что видела у прачек – действительно небольшой.

– Присмотрю, – кивнула Парашка.

Я сняла с плиты кастрюльку со щами.

– Зовите Анисью Ильиничну и давайте завтракать.

Щи легли в желудок теплом. К чаю я достала полено. Бисквит таял во рту, от коньяка осталась только тонкая ароматная нотка.

– Значит, так, – сказала я, отодвигая пустую чашку. – Задание на день все поняли? Рынок, потом стирка.

– Поняли, барыня! – хором сказали девчонки.

– Чегой-то они на рынок одни! – всполошилась тетка, пропустившая инструктаж.

– Потому что ты, тетушка, за елкой отправишься. Найдешь мужика, который срубит и нам привезет, сопроводишь его на случай, если разрешение надо будет показать. Девочки не справятся, на тебя вся надежда.

– А ты со мной?

– А я к Марье Алексеевне поеду. Пряники подарю, за возможность спасибо скажу, да про ярмарку порасспрашиваю, что там да как.

– Это дело, – кивнула тетка. Кряхтя, поднялась из-за стола. – Ну, чего все расселись? Шевелитесь. кулемы!

Собиралась я не только к Пронской – но об этом не стоило говорить при тетке. Мне нужно было отдать визит графине Стрельцовой и расспросить об отце. Хоть я и чувствовала, что ничего хорошего не узнаю, но не просто так Громов во время последнего урока намекнул на «тех, кому он перешел дорогу». О возможных темных делишках отца лучше знать. Хуже если они всплывут в самый неподходящий момент.

Я сложила в две корзинки по дюжине самых ровных и красивых пряников. Одну увязала тканью – от Стрельцовых поеду к Пронской. Вторую накрыла белоснежной салфеткой. Наряжаться долго не стала: все то же вишневое с золотом платье – я по-прежнему не собиралась притворяться не той, кто я есть.

Особняк Стрельцовых выглядел скромнее чем дом Северских, но ощущался как-то основательней, что ли. Один этаж, камень, лепнина над окнами, портик над входом, чтобы гость, выбравшись из экипажа – или дрожек как я – сразу оказался под крышей и не зависел от погоды. Лакей убрал мою шубу и завязанную корзинку; и проводил меня в малую гостиную.

Здесь было светло и нарядно. Как у княгини, над всей комнатой царила ель. Только на этой вместо бумажных игрушек и леденцов висели отлитые из воска фигурки, и аромат меда смешивался с запахом хвои. Гирлянды заменяли нанизанные на нитки грецкие орехи, покрытые бронзовой пудрой.

Хозяева поднялись мне навстречу. На миг мне показалось, что складки пышного платья Глафиры Андреевны скрывают немного округлившийся животик – но с этой талией под грудью поди разбери. В любом случае она выглядела цветущей и умиротворенной.

Ее муж, высокий, темноволосый, с идеальной военной выправкой, поклонился мне.

– Кирилл, познакомься с Дарьей Захаровной Ветровой, – сказала Стрельцова. – Дарья Захаровна, мой муж, граф Кирилл Аркадьевич Стрельцов.

– Счастлив знакомству.

Он улыбнулся, но взгляд остался цепким, внимательным. Он знал, кто я. И, кажется, не был до конца уверен, чего от меня ждать.

– Знакомство с вами – честь для меня, ваше сиятельство. – Я склонила голову. Выпрямившись, передала горничной корзинку. – Прошу принять этот скромный подарок. Пряники моей выпечки.

Графиня жестом указала мне на кресло:

– С такими же вы будете завтра на ярмарке?

Да уж, слухи здесь действительно разлетаются мгновенно.

– Именно, – кивнула я.

Вернулась горничная с чайными принадлежностями. Хозяйка сама разлила чай. Когда она протягивала чашку мужу, пальцы их на мгновение соприкоснулись и Стрельцов посмотрел на жену с такой нежностью, что у меня на мгновение защемило что-то внутри. Что бы там ни говорила тетка, этих двоих явно связывало нечто большее чем простой расчет.