Хозяйка пряничной лавки – 2

– Матвей Яковлевич, рукомой в углу, мыло там же, чистое полотенце я сейчас достану.

Я раскрыла крышку сундука, гадая, не померещилось ли мне удивление на лице доктора.

Он тщательно вымыл руки. Вернул мне полотенце.

– Мне передали: вы хотели бы, чтобы я осмотрел ваших работниц, здоровы ли они.

Я кивнула.

– Они на что-то жалуются?

– Да они скорее помрут, чем пожалуются, – фыркнула я.

– И все же вы меня позвали.

– Я собираюсь печь пряники на благотворительную ярмарку. И я хочу убедиться, что девочки здоровы. Что на мои пряники не попадет какая-нибудь чахотка или холерный вибрион…

– Вибрион? – приподнял бровь доктор.

– Ладно, с холерой я загнула, – призналась я. – Я бы уже заметила, если бы девочки болели чем-то подобным. Но, думаю, вы меня поняли. Есть болезни, которые передаются в том числе с едой, и я не хотела бы, чтобы мои пряники перезаразили половину уезда.

– Вибрион, – повторил Мудров. – Любопытное слово. Я слышал его от княгини Северской.

– Вполне возможно, – не стала спорить я. – Не могу сказать, откуда его подцепила я сама. После проруби память подводит.

И в самом деле не могу сказать – при всей симпатии к доктору, не уверена, что он достаточно широко мыслит, чтобы не упечь меня в палату с мягкими стенами, или как здесь выглядит сумасшедший дом.

Доктор кивнул. Судя по всему он прекрасно сообразил, что я недоговариваю, но не счел нужным выпытывать подробности.

– Правильно ли я понял: вы боитесь, что ваши работницы нездоровы, хотя внешне это не видно, и что от них могут пойти… – Он помедлил, как будто подбирая слова. – Миазмы, которые способны распространяться с пряниками вашей кухни.

Микробы, а не миазмы, но какая разница? Смысл один.

– Именно так.

– Это довольно необычный ход мысли. Признаюсь, меня не так часто приглашают к работникам и ни разу не звали искать скрытые болезни у здоровых.

М-да, кажется, я опять учудила нечто, нормальным людям непонятное. Но на попятную идти поздно.

– Все когда-то случается впервые. Я предпочитаю заранее подстелить соломку там, где это возможно. И еще: мне нужно понимать, насколько девочки вообще способны работать. Месить тесто руками – тяжелая нагрузка. Как и стирать белье. Если она не по силам, я должна это знать.

Девчонки испуганно переглянулись. Мудров это заметил.

– И что вы сделаете, если выяснится, что такая работа для них слишком тяжела?

– Дам работу по силам, пока они не восстановятся, – пожала плечами я. – Не дожидаясь, пока кто-то свалится, надорвавшись. Предупредить проблему куда проще, чем потом ее решать.

Доктор смерил меня задумчивым взглядом.

– Вы успели сдружиться с Анастасией Павловной? Она любит повторять: «Предупредить легче и дешевле, чем лечить».

– Княгиня очень умна и великодушна. Я рада этому знакомству, – сказала я, совершенно не кривя душой. – Однако я не имею чести называться ее подругой.

– Значит, умные люди мыслят схожим образом, – улыбнулся доктор. Повернулся к девочкам: – Кто первый?

Девчонки прижались друг к другу и синхронно попятились, пока не уткнулись спиной в тетку.

– Парашка, давай ты первая, – велела я.

Девочка неохотно подошла. Тетка вытянула шею, хотя смотреть пока было не на что.

– Давай мы выйдем, чтобы тебя не смущать, – предложила я.

– Нет! – Парашка ухватила меня за рукав. – Останьтесь, барыня! И Нюрка пусть останется, и барыня Анисья Ильинична!

Мудров покачал головой, но от комментариев воздержался. Сказал, тем особым врачебным тоном, которому невозможно не подчиниться:

– Покажи руки.

Взял кисти Парашки в свои, внимательно осмотрел. Пощупал пульс. Лимфоузлы. Оттянул нижние веки. Попросил открыть рот и заглянул в горло.

– Расстегни ворот, – велел он.

Парашка зарделась, но послушалась. Доктор заставил ее повернуться спиной и приспустить сорочку, вглядываясь в шею.

«Ожерелье Венеры», – вспомнилось мне. Даже думать об этом не хотелось.

– Рубашку подними. Повыше.

Красная как маков цвет Парашка зажмурилась, но все же послушалась. Ноги у нее были тоньше, чем моя рука. Ела ли эта девочка хоть раз в жизни вдоволь?

Закончив осмотр, доктор достал из саквояжа стетоскоп.

Парашка уставилась на деревянную трубку с видом человека, которому предъявили орудие пытки. Нюрка тихонько охнула.

– Это для того, чтобы слушать, как работает сердце и легкие, – объяснил Мудров Парашке спокойно, без улыбки. – Не больно. Вот, посмотри.

Парашка взяла стетоскоп так, будто ей сунули в руки ядовитое насекомое. Осторожно покрутила и вернула.

Мудров приложил стетоскоп к ее груди через тонкую ткань сорочки. Велел то дышать, то не дышать, то покашлять. Девчонка старательно исполняла.

Наконец он выпрямился.

– Какой-то хвори я у этой девочки не вижу. Руки, конечно, надо лечить, с такими трещинами ни к тесту, ни к стирке или мытью подпускать нельзя. Кроме этого и крайнего недоедания нет ничего страшного.

– Нас кормят! – Парашка, только что стоявшая красная и зажмуренная, вдруг ожила. – Матвей Яковлевич, нас кормят! Вчера щи были, и каша, и… тру… трудель, вот!

– И сегодня с утра яйца со сметаной, – подхватила Нюрка. – И хлеб! И чай!

– Барыня велела хлеб без счету брать!

– И смалец купили, и яйца свежие!

– Это не барыня виновата, что мы худые, это раньше так вышло, а сейчас все хорошо!

– Нас не морят, Матвей Яковлевич, вот вам святое знамение!

Они говорили одновременно, перебивая друг друга, и в голосах у обеих была такая отчаянная убедительность, что у меня сжалось что-то внутри. Они не меня защищали. Они защищали свое место в этом доме. Свою лавку у печи. Свой хлеб без счету.

Мудров поднял руку. Девочки осеклись.

– Верю, – сказал он. – Но за два дня ребра мясом не обрастают.

Парашка открыла рот – и закрыла. Нюрка шмыгнула носом.

Я смотрела на них и не знала, смеяться мне или плакать.