Хрусталь и Сталь

Глава 5 — Триада и ветер.

— Архонт Эдгар де Аргентум, властитель Севера, к вашим услугам, — красивым, поставленным голосом произнес молодой узурпатор Гор.

Власть ему, несомненно, была к лицу.

В бархатном баритоне чувствовался стержень, но мягкая улыбка на губах была точно создана для того, чтобы покорять толпу. На нем был черный ладный камзол, отороченный тонкой алой вышивкой на манжетах и воротнике. И он удивительно изящно склонил голову, а потом представил тех немногих, кто осмелился разделить с ним ветер на вершине:

— Познакомьтесь, это мой брат, член Совета и правая рука — Армин де Аргентум.

И если Эдгар был похож на опытного оратора, которому не в тягость светские игры, то его зеркальное отражение казалось полной противоположностью.

Армин стоял по левую руку, чуть позади, сцепив пальцы в замок за спиной, и лишь коротко, рублено кивнул в знак приветствия. В нем чувствовалась сухая, почти военная выправка и взгляд, который безжалостно, но методично вспарывал любого раскаленным клинком алых глаз.

— Ирида ван Эльдер, Хранительница Порядка Нэалисса, — добавил Эдгар, кивнув в сторону женщины в возрасте по правую руку.

Я с облегчением перевела взгляд с мрачного силуэта Армина на ослепительно-белые одежды настоятельницы. Она была той, кто отвечал в храме за организационные моменты и благополучие прислужниц.

Такая Хранительница Порядка была у каждой иллириан в качестве помощницы. Вот только в глазах этой женщины, скрытых за маской из белого дерева, я не увидела ни тени готовности когда-либо признать за мной право приказывать.

Отточенным жестом она послала нам с цессой знак Нэалисса и попыталась хотя бы кивнуть мне в знак уважения, но у нее его ко мне просто не было.

— С Яромиром, я так понимаю, вы успели познакомиться в дороге. Это человек, который возглавляет мой Совет и которого я тоже считаю частью семьи.

Я не удивилась этому заявлению, но цесса, увидев, как «оборванец» встал в один ряд с сильными мира сего, пораженно вскинула бровь, словно ее только что щелкнули по носу. Впрочем, она тут же опомнилась и натянула на лицо безупречную улыбку.

— Приятно познакомиться. Я цесса Ясмина ше Ранвар, дочь погибшего архонта Пустынь, — пропела она безупречно выверенным голосом.

Дрожь от холода оборвалась мгновенно, стоило шоку превратить меня в застывшую статую, когда цесса подняла руку и, даже не глядя в мою сторону, указала на меня пальцем:

— Это — его любимая иллириан, которой он верил и держал под своей крышей целых три года. А эта шлюха в ответ убила отца и после сумела убедить Трех Жриц в собственной невиновности!

Меня передернуло на слове «любимая», но привычное оскорбление следом даже не задело. Я лишь молча смотрела на заледеневшие ступени, ожидая, пока она закончит представление:

— Эдгар де Аргентум, я настоятельно рекомендую вам вернуть иллириан обратно, чтобы дождаться повторной проверки и вынести ее дело на честный суд.

Тишина, которая повисла после, была такой плотной, что даже вой вьюги показался шепотом. В этой неестественной тишине я заметила то, что ускользнуло от остальных: от архонта сорвалась крошечная синяя искра и скользнула к его тени. Ответная вспышка — такая же малая, но кроваво-красная — сорвалась от близнеца.

Этот обмен микроскопическими молниями повторился вновь. Совершенно незаметно для человеческого глаза, но вплетенная в мою маску магия уловила все. С запоздалым ужасом она позволила осознать: я только что стала свидетельницей их ментального разговора.

Эта форма магии была редчайшим даром, подвластным лишь единицам даже среди сильнейших магов. И сейчас братья решали мою судьбу без громких слов, только невидимые молнии летали между ними.

А я не собиралась просто стоять и молчать. Злость заставила подняться еще на две ступени и приказала голосу не дрожать от холода, а трещать от силы:

— Я — Хрусталь, бывшая иллириан погибшего архонта Пустынь, который умер при несчастном случае, — представилась я, выдыхая остатки нервов вместе с горячим облачком пара из побледневших губ. — И уверяю вас: Совет Трех Жриц нельзя обмануть. Это невозможно с даром, которым обладает главная из них — Бриллиант. Утверждать обратное — значит усомниться в силе самого императора.

Это была ответная шпилька, которая грозила Ясмине серьезными неприятностями. Однако следующая моя фраза подводила ее прямо к плахе, потому я лично взглянула в ее загоревшиеся от ненависти глаза и сказала уязвленным до глубины души голосом:

— И хуже всего то, что цесса ше Ранвар позволила себе оскорбить меня из личной неприязни, заявив, что неприкосновенность иллириан можно ставить под сомнение. А закон, как известно, карает не только преступника, но и каждого, кто знает о преступлении и предпочитает молчать.

Я выдержала паузу, давая ей время прочувствовать собственную уязвимость, как затягивающийся узел на шее. Плевать, что каждое мое слово было пропитано отчаянным блефом. Ведь каждое обвинение Ясмины было истиной, но я умела выворачивать правду той стороной, которая мне была нужна. Цесса — еще нет.

И я простила ее за это. Простила с великодушной улыбкой, с трудом сложив закостеневшие от жгучего мороза пальцы в священный знак Нэалисса. Только благодаря Яромиру этот жест в моей голове вновь звучал как кристально чистое:

«Пошла ты».

Однако вслух я почти медовым голосом промурлыкала ответ:

— Но я понимаю, Ясмина. Потеря отца — глубокая рана, которую так просто не залечить. И я готова простить тебе ложь, если ты прямо сейчас извинишься.

Мой тон при этом лишь самую малость напоминал голос покойного архонта Пустынь. Его жестокие уроки искусного вранья, оплаченные моей кровью, въелись в меня слишком глубоко.

Цессу заметно заколотило от ярости, когда она поняла, что умудрилась проиграть в позиции, где, казалось, не могла проиграть в принципе. Но ей пришлось выдавить из себя два скомканных в ничто слова:

— Прошу… прощения.

Я выбила из нее это скудное извинение грязным шантажом, но оно того стоило. Стоило увидеть, как цесса сжалась, давясь собственной гордостью, но все же заставила себя некрасиво проглотить этот тугой комок поражения.

Еще одна алая молния сорвалась из разума молчаливой тени и распорола воздух между братьями. Архонт Гор скосил взгляд на Армина, едва заметно подавил усмешку и шагнул вперед, выручая Ясмину примиряющим тоном:

— Простим леди. На таком ветру легко сорваться. Загладим ссору за ужином в замке.

Но тут, к моему удивлению, впервые подала голос та, что молчала все это время, — Ирида ван Эльдер. Как служительница храма Нэалисса, она должна была быть на моей стороне, но вместо поддержки холодно отрезала:

— Впуская иллириан в дом, вы принимаете на себя обязанность стать ее архонтом минимум на месяц. Советую спросить все, что хотите знать, прямо сейчас. Потом может быть поздно.

Эдгар взглянул на служительницу с почтением. Армин — нет. Взамен воздух снова разрезала одна, затем вторая красная искра. Раздраженные мысли тени врезались в архонта, но тот промолчал. Он лишь сильнее сжал губы и тихо бросил советнику:

— Яромир, проводи цессу к Очагу и познакомь пока с другими членами Совета. Мы скоро будем.

Ясмина хотела запротестовать, но, опалив меня до слез жгучим взглядом, все-таки послушно удалилась. И, кажется, она выучила урок, который я хотела донести до ее брата: не стоит выдавать пустые слова за приговор, если не уверена, что сумеешь привести его в исполнение.

Я проводила Ясмину взглядом, тихо шмыгнув носом. К этому моменту я уже почти не чувствовала ни пальцев ног, ни собственного страха — только ломящий, обжигающий холод. Поэтому, когда вновь подняла ресницы и столкнулась с пронзительно алыми глазами, которые всё это время будто распиливали меня пополам, я смогла выдержать и это.

Я едва дождалась, пока тяжелая дверь захлопнулась за советником. Только тогда Ирида ван Эльдер обратилась ко мне официально:

— Расскажите о ваших способностях, Хрусталь. Что вы умеете?

Я была благодарна старухе хотя бы за то, что ее интерес не касался того позора, который так старательно вываливала на меня Ясмина. Впрочем, ее скепсис был почти осязаем — Хранительница явно видела во мне лишь самозванку, чья молодость казалась ей признаком слабости. Но вопрос показался легким, и я ответила без запинки:

— То же, что и большинство иллириан: владею магией, распознаю ложь и обладаю даром.

— Каким же? — недоверчиво хмыкнула женщина. Белые бусы маски качнулись, когда она, задумчиво склонив голову, еще раз смерила взглядом мой непотребный вид.

— Я могу заглядывать в будущее и прошлое людей через прикосновение. — в тон ей холодно уточнила я.

Хранительница Порядка мне не поверила — такие способности были у одной из десяти иллириан и считались невероятной редкостью. Краем глаза я снова уловила целый десяток синих молний, скользнувших от Эдгара к Армину. Я не знала их содержимого, но тонко чувствовала: архонт мне тоже не верил. Зато его тень, отбившись всего одной алой искрой, по-прежнему упрямо хранила молчание.

И тогда Эдгар задал вопрос:

— Мы слышали о трех годах вашей службы. Это весь опыт, которым вы можете похвастаться в качестве иллириан?

— Нет. Моим первым господином был архонт Лесов.

— И как долго вы служили ему?..

— Месяц. Потом он погиб на охоте по несчастному стечению обстоятельств, — нехотя призналась я, хотя бы в этот раз не корежась внутренне от лжи.

И помрачневшее лицо ириса было более чем оправдано.

— Значит, вы служили двум архонтам, и оба «случайно» умерли, — протянул он неспешно, и сарказм его был густым, как запекшаяся кровь. — Действительно, впечатляющие рекомендации.

Теперь архонт всерьез сомневался в моей кандидатуре. Я понимала это без лишних слов. Потому, выдохнув в мороз облачко недовольства, тут же вытащила из рукава самый простой, но действенный козырь — сухие факты:

— Судя по всему, архонт, стабильностью вы тоже похвастаться не можете. Уже два года вы отказываете всем претенденткам на звание Гемеры. Ясмина — последнее предложение Трех Жриц. И если вы не найдете с цессой общий язык, проблем с императором вам точно не избежать.

Мои слова били ровно в болевые точки архонта, и я, осмелев до безумия, зашагала по ступеням вверх, приближаясь к цели. Ведь у меня попросту не было пути назад.

— Вам нужно жениться. И чем скорее, тем лучше. Слухи о подозрительной смерти моей предшественницы разгорелись так, что грозят спалить весь доминион. И ходят слухи, что это все из-за вашей неприязни к Нэалиссу. А погасить такой пожар, как вы понимаете, способно только чудо.

Мой неотрывный взгляд в глаза мутанту был частью атаки, и он ее выдержал, даже не дрогнув. Только молча наблюдал за тем, как я приближаюсь и гну свою линию с ухмылкой на губах, спрятанной за тонкой вуалью приличий:

— Чудо, которое я могу организовать: обвенчать вас с Ясминой хоть через неделю. Помпезная церемония докажет императору, что вы все же умеете подчиняться приказам и играть по правилам… архонт.

Я протянула последнее слово нарочито вязко, почти сладко, глядя прямо в глаза молчавшей всё это время тени. Подрагивающие ноги замерли лишь на предпоследней ступени, в шаге от него.

Между нами летал хлопьями снег и то вязкое напряжение, которое можно было пощупать руками. Мы, не мигая, проверяли друг друга на прочность, играя в молчаливую игру: кто сломается первым.

Тело уже сковало ледяной коркой, но дыхание оставалось прерывистым и горячим, как у загнанного зверя. Я отчаянно цеплялась за одну мысль: я не ошиблась.

Я не могла ошибиться.

И мутант все же отдал должное моей непростительной дерзости. Кратким, почти призрачным движением губ он отразил осколок хищной ухмылки. Той самой, что я видела в воспоминании Яромира.

Тогда Армин, не отрывая от меня намертво прикованного взгляда, протянул мне опасно когтистую руку в безупречно галантном жесте. Хотя он прекрасно слышал минуту назад, что одного прикосновения мне достаточно, чтобы читать людей как раскрытую книгу. Так что его жест был не чем иным, как проверкой и испытанием на честность, лживость и смелость.

Игнорируя пораженные взгляды Эдгара и Ириды, он произнес вслух чарующе низким тоном:

— Удиви меня, иллириан. Посмотрим, на что хватит твоих чудес.

И на самом деле я ненавидела свой дар за способность погружаться на самое дно там, где другие иллириан предпочитали даже ноги не мочить. Наших масок и без того хватало, чтобы видеть достаточно грязи под дорогими шелками и липкими улыбками. Мы мастерски читали язык тел и ловили каждую ложь, спрятанную между строк, — большинству этого было более чем достаточно.

Но мои видения часто вскрывали суть людей без прикрас, даже когда я сама этого не желала.

Я отчетливо помнила клятву архонту Пустынь. Стоило коснуться его ладони, как по телу ударил электрический разряд ужаса. Это было не предчувствие, а знание: передо мной монстр. В ту же секунду во мне проросла острая, как сталь, ненависть.

Теперь же, сжав сердце в тугой узел, я до одури боялась повторения истории. Но все равно послушно подняла руки, позволяя серебристым рукавам сползти вниз. Ткань лишь слегка обнажила сине-лиловые от тугих цепей запястья, что до этого прятались в сияющих складках платья.

Заметив их, глаза Тени вспыхнули опасным огнем. Я не дала ни себе, ни ему даже секунды на подготовку и просто приняла его ладонь.

…А потом влюбилась в него так, как обычно проваливаются в сон: незаметно и бесповоротно.

Потому что, взяв его страшную, когтистую руку, которая не раз утопала по локоть в чужой крови, я почувствовала лишь одно, почти забытое чувство: покой. Он был тем тихим омутом, который утащил меня с головой, даже не прилагая усилий. Ведь в нем таилась та ужасная, но умиротворяющая сила, которая была мне так отчаянно нужна, а я даже не подозревала об этом.

И среди смазанной акварели видения, где прошлое и будущее сливались в один неразличимый поток, я увидела его настоящего.

Армин сидел на подоконнике, освещенный персиковым светом Ржавого Ока. В длинных пальцах, привыкших ломать кости, было зажато тонкое перо. Он рисовал — упоенно, с таким самозабвенным вдохновением, что весь прочий мир для него переставал существовать.

Но когда он на секунду замер и чуть наклонил голову, позволяя тяжелым черным прядям упасть на лоб, я увидела размытый край листа. Там, среди хаоса теней и штрихов туши, проступали очертания женского силуэта.

Он усмехнулся — так интимно и до жути обаятельно, что у меня мгновенно перехватило дыхание. Его взгляд в этот миг был голодным, мечтательным и пугающе нежным одновременно. Он медленно, словно пробуя на вкус саму мысль о чем-то запретном, прикусил нижнюю губу и тут же закачал головой, пытаясь скорее стереть это предательское выражение с лица.

Но было поздно. Мое сердце уже рухнуло в Бездну, на миг замерев, а затем сошло с ума, забившись в новом, пугающем ритме. Видение разбилось на части, так и не ответив на главный вопрос: кем на самом деле был Армин де Аргентум?

Зато вспыхнувшие в моих глазах звезды подсветили то, кем теперь была я — идиоткой, влюбившейся с первого взгляда. Ведь то мгновение, что он держал мою руку, длилось вечность, даже если для остальных оно промелькнуло вспышкой.

Я очнулась, оглушенная стуком собственного сердца, и впервые в жизни смутилась от чувств, которые не могла ни обуздать, ни облечь в слова.

Зато слова нашлись у Эдгара. Он, вскинув бровь, откашлялся и вкрадчиво поинтересовался:

— Ну и какую тайну вы узнали о моем брате, иллириан?

— Он… Он любит рисовать… — на выдохе произнесла я.

Хранительница прыснула от абсурдности сказанного, как от неудачной шутки.

Но Армин не смеялся. Он лишь молча перехватил цепь на моих руках и едва слышным шепотом произнес гортанную череду рун. И тогда оковы обратились в пепел так просто, что в это было невозможно поверить. Но он не остановился: следом полыхнуло второе заклинание, и волна живого, согревающего тепла укутала меня, точно заботливое одеяло.

Это был его последний, ошеломительный подарок, прежде чем он сжал челюсти крепче, но отпустил мои руки.

— Все верно, — произнес он убийственно серьезным тоном. — Мне не по рангу заниматься такими глупостями, так что это действительно страшная тайна. Сохраним ее между нами.

Эдгар в полном непонимании уставился на собственного брата, как на незнакомца. А тот лишь отбился от него одной острой молнией мысли, которую швырнул как оправдание, а после процедил:

— Хватит торчать здесь, Эдгар. Ужин остывает наверняка так же быстро, как и терпение твоей невесты.

Акцент на последних словах был сделан незаметно, но нарочно.

— Но, архонт, прошу, одумайтесь… — задушенно взмолилась Хранительница, понимая, что решение принято и точка невозврата пройдена.

— Хватит, Ирида. Не вводи иллириан в еще большее заблуждение, чем я.

Этой фразой Армин ясно дал мне понять: я ошиблась, приняв его за архонта. За того, кому должна служить. Или, быть может, даже хотела.

Но его близнец не выглядел оскорбленным моей промашкой. Он лукаво усмехнулся, распиливая меня алым взглядом пополам, и подчеркнуто спокойно пояснил:

— Вы действительно видите больше, чем другие, иллириан. Мой брат правил доминионом Гор, но недавно добровольно отказался от титула. Теперь архонт — я.

Эдгар хмыкнул — сухо и контролируемо. Однако он оказался умнее брата: не подал мне руки, а отступил в сторону и сделал широкий, приглашающий жест внутрь.

— А вы, очевидно, займете должность иллириан доминиона Гор. Если захотите, конечно же.

Я должна была радоваться, услышав заветные слова, но… мне не верилось в столь легкий финал. Эдгар не предложил мне главного: он не потребовал принести клятву верности, намеренно оттягивая этот неизбежный момент.

Так позади меня осталась последняя ступень Триады. Но я знала: впереди ждут новые испытания на прочность.

И я пообещала себе — я пройду их все. Я вынесу любой холод и любую тьму этого замка, лишь бы никогда и ни за что не возвращаться в доминион Пустынь. Ведь теперь у меня была причина остаться здесь.

И бросая взгляд исподлобья на Тень, следующую за мной по пятам, я невольно задавалась лишь одним вопросом: кем была та девушка, которую он рисовал в моем видении?

Глава 6 — Очаг.

Триада была пугающе прекрасна. Весь замок напоминал расколотую надвое гору, чьи половины — одна из черного как ночь базальта, другая из белого кварца — были сплетены вместе искусными мастерами. Длинные галереи и анфилады залов прорезали это каменное тело, словно глубокие шрамы, соединяя тьму и свет воедино.

Несмотря на усталость, я не могла оторвать взгляда от того, как сквозь узкие прорези витражных окон просачивался багровый свет ушедшего за горизонт Ржавого Ока. Умирающее светило окрашивало воцарившуюся ночь в привычно кровавые тона, заставляя белые стены гореть, а черные — отливать запекшейся кровью.