Ожившие по ошибке
— Да какие там йогурты, это для них. А вам — куча карманных денег! Сможете опустошить весь буфет!
В этот момент, уши Пельменя увеличились втрое и взметнулись вверх, будто радар, уловивший важный сигнал.
— Блин, чё правда? — воскликнула Раста с ноткой растроганности. Потом она зависла на мгновение, впитывая новость, и затем добавила: — Кирилл никогда столько не даст.
— Да я ради вас, моих Скелетиков, на всё готов! — провозгласил Олег с пафосом.
И теперь лицо Олега окончательно изобразило лошадиный восторг: рот распахнут, глаза пустовато сверкают, а зубы не смыкаются, и остаётся только языку выползти, - и в таком положении замерла его тупая радость.
Потом Раста подняла на него свои чуть виноватые глазницы и произнесла:
— Но он нам скейты и ролики подарил…
— Расточка, Кирилл ещё не знает, какие приключения мы тут устроим! Какие скейтики! Мы скоро …
И тут речь Олега оборвалась, незапно коридор пронзил голос, похожий на пьяный рёв дикого зверя. Половина школьников подпрыгнула от неожиданности. Это был директор Семён Козловский. Но сегодня он был неузнаваем: вместо привычного голоса — алкогольное рычание. Такого Козловского школа ещё не видела, даже в самые безнадёжные времена, если не считать его дикий танец в актовом зале.
— Ты кто такой? — рявкнул директор, сверля взглядом прямую спину Олега.
Олег даже не пошатнулся, только спина чуть задрожала в немом удивлении: «Надо же, что обитает в этих джунглях?»
— Я тебя спрашиваю, жираф в шарфе! — не унимался Козловский, наращивая громкость.
Олег медленно обернулся и столкнулся взглядом с шатающейся фигурой директора. Алкоголь превратил Козловского в подобие заводной игрушки, его трясло и мотало из стороны в сторону.
— Что это с ним? — рассмеялся Олег, указывая на Козловского, как на экзотическое животное, вырвавшееся из клетки и пугающее посетителей зоопарка. «Как его загнать обратно в клетку? Точнее, в кабинет?».
— Это директор, — шёпотом пояснил Пельмень, но его голос утонул в общем шуме.
— Я разговариваю со своими Скелетиками, — невозмутимо заявил Олег. — Я их продюсер.
— Это тебе не бизнес-центр! И это не твои Скелетики, жираф чёртов! — Козловский наступал, как пьяный самурай, готовый к атаке. Ясно, что он совсем не осознаёт своих действий. И забавно, что Козловский называет Олега – Жирафом; видимо, в пьяном угаре немного высокий и худощавый продюсер казался ему ещё выше и тоньше.
— Он начал пить, ахах, — поделилась Раста. — Вся школа знает…
— Катись отсюда! — взмахнул рукой Козловский.
В этот момент учителя, только что прибежавшие на шум, бросились к директору, обняли его и стали останавливать руками, и стали бросать на Олега взгляды, полные извинения: «Простите нас, уважаемый мужчина, наш директор сегодня не в себе».
Олег так и не понял, за что удостоился такого нападения, но видимо – «белая горячка». И от греха подальше, он поспешил к выходу, сказав Расте, что приедет ещё раз, но уже поговорит со Скелетиками во дворе. И напоследок подмигнул Расте. Раста поняла: впереди ждёт крутое, незабываемое выступление в «Охотничьем ряду».
***
Прошло всего пару уроков с того безумного момента, когда Семён Козловский, по всей видимости охваченный «белой горячкой», выгнал Олега. Учителя, словно пожарные, бросившиеся тушить пламя, сумели немного успокоить его, и не стали спорить — мудрое решение, лучше пусть бурлит в стенах кабинета, без опасности для окружающих.
Но вот наступила очередная перемена — снова время хаоса и веселья. Четверо Скелетов, словно озорные духи, носились внизу, то и дело поддразнивая бедного охранника Прыщавого.
А затем, в этом водовороте, всплыл Семён Козловский. Сейчас, он выходил из школы, в сопровождении двух фигур в строгих костюмах. Эти незнакомцы — вероятно, представители Министерства — выглядели через чур серьёзно; их лица не знали улыбки, а позы излучали холодную строгость, и создавалось впечатление, что они явились с какой-то тайной миссией — проверить не только школу, но и самого Козловского. А Козловский, со стороны, выглядел как генерал, осматривающий поле боя, и кажется,
директор был готов к битве, ведь, как ни удивительно, за какие-то пару часов он сумел трансформировать себя из разъярённого вулкана во внешне образцового руководителя. Его походка стала ровной, будто он маршировал по плацу, а спина прямая, взгляд невозмутим — настоящая картина директорского достоинства. Но всё же сопровождающие его мужчины чувствовали неладное в Козловском, - уж слишком искусственно он так держится на ногах, и явно старается придать себе внушительный, презентабельный вид.
Во дворе, директор уже проводил рукой по фасаду здания, произносил свою речь, стоя у входа школы в позе, излучающей искусственную уверенность — как у актёра, забывшего текст, но продолжающего держать лицо. Видимо, он рассказывал о каких-то архитектурных проблемах, а те двое, слушали его, скрестив руки и сохраняя ледяное спокойствие. Очки, висящие на груди Козловского, казались последним штрихом этого театрального образа — директорский аксессуар, призванный подчеркнуть его значимость.
Но речь Козловского нарушил резкий звук — щелчок фотоаппарата. Один, другой, третий… Козловский резко обернулся. Неподалёку стоял мужчина в чёрном — рубашка, очки, кепка. Он щёлкал затвором с маниакальной скоростью, будто каждая секунда была золотом. Его объектив жадно ловил Скелетиков, резвящихся на первом этаже. И глаза Козловского вспыхнули, как угли в костре. Он мгновенно распознал угрозу: этот фотограф превращал его школу в сцену для папарацци, а Скелетов — в звёзд шоу-бизнеса!
— Эй! — рявкнул директор, ринувшись к мужчине с фотоаппаратом.
Но фотограф лишь ускорился, словно вызов Козловского подстёгивал его.
— Эй, что ты делаешь?! — громче прогремел голос Козловского.
Но фотограф теперь щёлкал ещё быстрее, понимая, - остались на его работу лишь считанные секунды.
И тогда Козловский окончательно взбесился.
— А ну проваливай отсюда, пока я тебе камеру не разбил! — проревел он, вновь погружаясь в пучину ярости, столь знакомую по инциденту с Олегом.
Фотограф отреагировал с ловкостью циркового артиста, - он отпрыгнул от школы, словно кошка, застигнутая врасплох; но даже в этом бегстве он не утратил профессионализма, и несколько кадров успели запечатлеть «звёздных Скелетиков», беззаботно играющих у стеклянной двери.
Козловский продолжал смотреть в след убегающему фотографу, продолжая испускать злость, пока тот не исчез из поля зрения. Тогда директор вернулся к двум мужчинам в костюмах, которые всё также стояли невозмутимо.
— Вы уж простите, — выдохнул Козловский, пытаясь вернуть себе облик мудрого руководителя. — Понимаете, эти наши роботы… Они такие знаменитые! У нас в рекламе снимаются. И видите, кому ни лень, пытаются их сфотографировать. Но вы не волнуйтесь, я школу ни за что не дам превратить в подиум!
Глава 46. Идол на Валуне
— Так, ребята, гроза! Гроза! Сейчас молния ударит! Назад-назад!
Голос учительницы Галины Дмитриевны еле слышался под внезапным грохотом неба, в смехах и торопливых разговорах учеников, и в общем шуме взрослых, спешащих и толкающих друг друга. А веселее всех, казалось, приходилось Скелету-Расте. Уже утром она получила точную дату от Олега, по поводу предстоящего выступления в Охотничьем ряду, и хоть и она ещё ни о чём не сказала Кириллу, а только передала новость остальным Скелетам, её предвкушение кружило ей металлическую голову с утра.
А сегодня, класс, в котором и училась Раста, отправился на экскурсию в Третьяковскую галерею. К группе присоединились также Борис Макаров и Пельмень. Учительница вела их в галерею с большой охотой, но планы рухнули в одно мгновение. Небо раскололось надвигающейся бурей, и дождь хлынул так, словно прорвалась небесная плотина, и теперь дождь уже лил как из ведра. Учительница в панике звала весь класс собраться вокруг неё в плотное кольцо, и лихорадочно искала укрытия, бросая взгляд то на станцию метро, то на кофейню неподалёку. Раста же, напротив, почти ныла:
— Ну, Галина Дмитриевна, слегка дождик польёт и кончится…
И у неё были причины для беспокойства, ведь неподалёку крутилась огромная группа взволнованных подростков. Это были явные фанаты, они безошибочно узнали «Скелетика» из рекламы йогуртов, и теперь не отрывали от Расты восторженных взглядов; они беспрестанно махали руками, выкрикивали её имя, а дождь теперь лишь подстёгивал их азарт, делал атмосферу ещё более безумной.
Раста чувствовала этот адреналин своими костями, и совсем не боялась того, что суета вокруг казалась калейдоскопом лиц, движений и звуков, в котором можно было исчезнуть в одно мгновение. А глаза учительницы всё судорожно метались от одного ученика к другому: — Сюда-сюда, я долго ждать не буду!
Стоит сказать, что ещё до того, как небо разорвала первая молния, Раста стала центром всеобщего внимания. Ещё по пути в галерею, поклонники — и подростки, и даже взрослые — бросались к ней, как мотыльки на свет; они хотели автографов, объятий, хотели хотя бы мгновения рядом со «звездой». И Раста не сопротивлялась, а напротив, ещё больше светилась; она обнимала фанатов, черкала подписи прямо на их футболках и рубашках, смеялась и шутила. И лишь двое пытались её немного придержать: Галина Дмитриевна — довольно нервными повадками, и Борис Макаров — с холодной серьёзностью.
Сегодня, среди учеников, Борис был единственным, кто по-настоящему волновался за Расту. Для него она оставалась той самой Таней, - живой Таней, - а не «Скелетиком» из рекламы. Его взгляд настороженно и с волнением скользил по лицам тех самых поклонников, задерживался на банках алкогольных напитков в их руках, на развязных улыбках, на слишком смелых прикосновениях. И несколько раз он подходил к Расте, говоря почти шёпотом, и умоляющей интонацией:
— Пожалуйста, будь осторожнее.
Но Расту было не удержать. Она ловко, как призрак, проскальзывала между школьниками, смеялась и крутилась в этом вихре эмоций своих обожателей, и поэтому класс продвигался по городу со скоростью черепахи; каждый автограф, каждое объятие отбрасывало их всё дальше от цели. Остальные ученики смеялись, наслаждались хаосом, подзадоривали Расту, - для них это было круче любой галереи. Только Борис всё молчал, и хотя его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах постоянно читалась тревога; он наблюдал за каждым прикосновением к Расте так, будто боялся, что кто-то причинит ей вред, и казалось, напрочь забывал, что Раста — не из плоти и крови, а металл.
Но вернёмся к нашему моменту, - гроза набирала силу. Минуты назад небо было ясным, а теперь оно превратилось в мрачную завесу из свинцовых туч. Ветер уже завывал как раненый зверь, срывал зонты, бросал в лица пригоршни ледяных капель, вдобавок дождь хлестал по щекам, проникал за воротники, превращал асфальт в бурлящие потоки. Но подростки не боялись стихии, они веселились, они попали в приключенческий фильм; некоторые с удовольствием крутились в дождевых потоках, хохотали, выкрикивали что-то неразборчивое, прямо чувствовали себя капитанами пиратского корабля, несущегося сквозь шторм.
Но Раста теперь безудержно рвалась к своим поклонникам; её, как магнитом тянуло к этой безумной энергии. Школьники пытались удерживать её изо всех сил, и не из-за собственной воли, а подчиняясь громким приказам учительницы; они уже были мокрые с головы до ног, но от этой весёлой задачки их глаза только искрились любимым драйвом. А удерживать металлическую Расту было невероятно сложно.
— А ну быстро собрались сюда, рядом со мной! — голос Галины Дмитриевны, казалось, перекрыл шум стихии. — Немедленно!
От голоса учительницы подростки на мгновение оторопели, и тут они упустили Расту. Их хватка ослабла, и в этот миг Раста, сама как молния, рванулась вперёд, к своей толпе поклонников. Борис, увидев это, не стал раздумывать и бросился вслед за ней. Его очки заливало дождём, стёкла стали мутными от воды, но он не сводил взгляда с мерцающей фигуры Расты. Перед ним мельтешили огромные силуэты, - это были крупные тела мужиков, которые, как призраки бури, проносились в считанных сантиметрах от него, чудом не задевая. Пельмень помчался за Борисом. Учительница же, смирившись с неизбежным хаосом, выкрикнула последние слова с отчаянием, смешанным с иронией:
— Я иду под укрытие, бог с вами!
И за ней всё же побежал класс. А Борис уже терял Расту из виду. Та уже растворялась в толпе поклонников; руки молодых ребят толкали её туда-сюда, как будто она была не живым существом, а игрушкой в их руках. Борис продирался сквозь толпу, как сквозь густой лес, где каждый ствол — это чьё-то плечо, каждый корень — чьи-то ноги, запутавшиеся в лужах.
И наконец он добрался до неё, и довольно сердито крикнул: — Раста!
Она обернулась, и в этот миг вся толпа поклонников уставилась на Бориса, - их взгляды были насмешливые и оценивающие.
— Аа, это мой одноклассник, короче, — выпалила Раста с лёгкой усмешкой, будто оправдываясь перед этой ордой.
Подростки взорвались уродливым хихиканьем, и один из них, с глуповатой улыбкой, растянувшейся во всю ширь лица, выкрикнул:
— Парень, мы Скелетика твоего не съедим! Только песенку зажжём!
- Да, покури чуток, - бросил другой.
Борис проигнорировал эти издевательские обращения и холодно и твёрдо произнёс:
— Тань, уходим.
Раста даже не дрогнула, только вот её металлические уши зазвенели от ненавистного имени — «Таня», - хотя она не стала подавать виду, что это её задело.
Пельмень, который до этого момента держался немного в тени, вдруг оживился и сказал Борису:
— Слышь, она, кажется, споёт щяс!
Борис бросил на него такой взгляд, что Пельмень тут же прикусил язык. Затем, собрав всю волю в кулак, пошёл вперёд, и когда оказался вплотную к Расте, его пальцы сомкнулись на её холодной металлической руке.
— Идём, Тань. – снова повторил Борис. - Опасно уже.
Но в ответ его ждала настоящая буря. Словно электрический разряд прошёл через их соприкосновение, и рука Бориса отлетела в сторону. В следующий миг мокрый череп Расты приблизился к его лицу настолько, что Борису пришлось поправить очки.
— Я тебе ни Таня, - я Раста! И ты мне тут не приказывай! Я тебе ни Стюша! Или как там ты её до сих пор называешь …. Юлия?! — как раскат грома прогремел её голос, а металлические челюсти будто искрили.
На секунду Борис оцепенел. Что она имеет в виду? Да, у них с Юлией-Стюшей своя история, но он никогда не позволял себе командовать ею. Но Борис оставил догадки на потом, тем более что шквал ливня быстро смёл эти мысли. Собравшись с духом, он снова заговорил, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо и убедительно:
— Молния ударит, Тань… то есть Раста. Идём.
Но тут, Пельмень решил внести свою лепту, и вклинился в разговор с наигранным возмущением:
— Да Борь, ты чё, училка что ли? Отстань от неё…
Борис, нахмурившись, бросил взгляд на толпу предвкушающих поклонников и с нажимом спросил: — Что ты этим дуракам обещала?
— Это не дураки! Это мои фанаты, понял?! – последовал яростный ответ Расты, и теперь её металлический лоб коснулся лба Бориса. - И я им спою песню из рекламы!
— Ты с ума сошла? — и снова Борис потянулся к ней. — Ты не видишь, какой страшный ливень? Идём!
— Я тебе ни Стюша! Я — другая!
В следующую секунду, как только Борис автоматически снова коснулся её металлической руки, - в резком, почти зверином порыве Раста взмахнула рукой. Её острый металлический ноготь хлестнул по руке Бориса и оставил глубокую царапину, и кровь проступила на коже. Но Борис даже не поморщился, лишь мельком взглянул на красную линию, рассекающую кожу, которая молниеносно смылась из-за дождя, и тут же вернул взгляд к Расте —и вновь холодный и непроницаемый. Но та будто ничего не заметила.
Дождь продолжал барабанить по земле, будто отсчитывая секунды до чего-то неизбежного, а мокрые поклонники ждали от Скелета действий. Раста оглядывалась по сторонам, и вскоре, она совершила рывок, - но не к поклонникам. Она понеслась к огромному валуну. Валун этот, невесть откуда взявшийся, возвышался посреди городского пейзажа. Громадный мокрый Валун.
— Давай, Растюша, давай! — орали подростки, размахивая руками, подстегивая её.
И Раста ловко вскочила на валун, будто от огромного желания некая сила вытолкнула её из-под земли на камень. Лица подростков таращились снизу вверх, на секунду замерев, и забыв про дождь. Небо уже ревело, сверкали молнии, и теперь металлический череп возвышался над толпой, словно древний идол, пробуждённый стихией. Дождь лил на Скелета, словно превращая его в призрачную фигуру, парящую в воздухе, и подросткам действительно вдруг показалось, что Скелет завис в воздухе, став хозяином молний и грома. Раста развела руки в стороны, - это уже была ни просто суперзвезда. Молния ударила с оглушительным треском, и Раста ответила на этот вызов, разведя руки ещё шире, приняв позу, полную вызова и силы, и будто подтверждая, что ливень и молнии стали частью её шоу, её короны, её власти над этой стихией.
И в этот момент, юные поклонники взорвались аплодисментами, свистом и криками, и начали восхищённо её заклинать, требуя своего металлического кумира поскорее начать.
— Ну чё, потусим? — проревела Раста, и её голос разорвал ткань бури, словно клинком.
Снова прогремела молния, будто сама природа подтвердила её слова. Череп устремился ввысь, улыбнулся тучам, и толпа взорвалась восторгом:
— Да-да-да! Жги!
В этот момент Раста почти поверила, что она — божество. Она провела рукой в воздухе, будто управляя сознанием подростков, подчиняя их своей воле, а они… они уже полностью потеряли себя, превратившись в толпу, движимую какой-то дикой, животной, первобытной энергией.
Борис смотрел на это зрелище с ужасом; смотрел на эту энергию, эту первобытную силу, которая поглощала всё вокруг, не оставляя места разуму, а Пельмень рядом с ним, казалось, даже был готов присоединиться к этому безумию, стать частью этого шторма.
И прозвучали первые слова песни. Ажиотаж достиг апогея, и подростки-поклонники пустились в странные пляски, больше напоминающие безумный танец галинических лягушек. Их движения были хаотичны, почти нечеловечны, они полностью отдались ритму, который диктовала Раста.
Случайные прохожие, мокрые и испуганные, пробегающие мимо, с ужасом поглядывали эту сцену; они закрывали головы чем попало — портфелями, пиджаками, сумками, — будто пытаясь укрыться не только от дождя, но и от этого кошмара, развернувшегося перед ними.
— Это что за пляска смерти? — крикнул один из мужчин, образованный, судя по всему, пытаясь осознать происходящее.
— Совсем спятили! Чем там обкурились? — визгливо выкрикнула женщина, ускоряя шаг.
Но никто из них даже не поднял глаза, чтобы увидеть истинного виновника этого безумия — Скелета на валуне.
Борис всё ещё стоял под проливным дождём и с трудом всматривался в происходящее; картина вокруг размывалась; вода стекала по его лицу, по очкам, но внешне он оставался невозмутимым; лицо почти каменное, губы сжаты, а внутри бушевал ураган, и была только одна мысль: лишь бы с Растой ничего не случилось! А Пельмень всё держался рядом с Борисом, словно участвуя в нелепом состязании - «кто дольше продержится под ливнем», - но глаза его горели восторгом, рот растянулся в глуповатой улыбке, он был полностью поглощён зрелищем.
Но вдруг Пельмень оторвался от безумного действа, бросил взгляд на Бориса… и улыбка плавно угасла; видимо какие-то мысли вдруг пронеслись в голове. Губы Пельменя сжались, будто он собирался с духом, чтобы сказать что-то важное. И с дрожью в голосе, он громко выдавил:
— Чё, проблемы?
Борис мельком взглянул на него, но как на ребёнка, чьи слова сейчас не имеют для него никакого значения, и бросил через плечо лаконичное:
— Чего?
— Я говорю — проблемы? — повторил Пельмень с нарочитой бравадой, но в его голосе сквозила неуверенность.
В этот момент их грубо толкнул проходящий мимо мужчина, и буркнул с раздражением: — Идиоты, чё встали под дождём-то…
А Пельмень тут же вернулся к своей теме, будто ничего не произошло:
— Ты чё не понимаешь, что она — звезда? Ты её, блин, позоришь своими этими…
Но Борис даже не удостоил его взглядом, слова Пельменя доносились до него словно далёкий лай собачки — раздражающий, но не заслуживающий внимания.
Но Пельмень не унимался, внутри него бурлила какая-то странная энергия, и наконец она вырвалась наружу, и глуповатая улыбка вновь расцвела на его лице:
— Знаешь, сколько бабулесов у Расты скоро будет? Это просто разминка! У них скоро выступление в «Охотничьем ряду», я слышал, прикинь…
Борис наконец взглянул на Пельменя с интересом, и спросил с тревогой в голосе:
- Ты откуда знаешь?
— Я рядом стоял, - гордо ответил Пельмень, - когда она со своим этим продюсером болтала. Он в школу приходил. Блин, такая халява начнётся скоро…
И тут Борис резко схватил Пельменя за воротник, и с такой силой, что тот опешил. Такого от Бориса меньше всего можно было ожидать. Борис что-то гневно начал говорить, при этом дёргая Пельменя так, словно пытаясь вытряхнуть с него все эти желания и мысли, - но Пельмень не разбирал слов, и лишь выпалил в панике:
— Да пусти, блин…
И в этот миг их головы резко повернулись в одну сторону. Борис даже не отпустил Пельменя, они оба застыли, поражённые от того, что начало происходить вокруг. Большая группа подростков-поклонников рванулась к валуну. Их лица были искажены экстазом, руки тянулись к Расте в неистовом порыве. Они напоминали зомби, загипнотизированных своим идолом, желающие лишь коснуться её, завладеть ею, стать частью этого безумия.
Руки Бориса задрожали и наконец отпустили Пельменя. Теперь Борис наблюдал, как несколько отчаянных подростков начали карабкаться на валун. Как им удалось удержаться на мокром, скользком камне — оставалось загадкой. Но они цеплялись за трещины, подтягивались, извивались, словно ящерицы. И вот, рука одного из них коснулась металлической конечности Расты, и в этот миг Раста будто очнулась от транса. Её череп резко опустился, песня оборвалась на полуслове. Рука подростка вцепилась в её металлическую ступню и потянула к себе. Перед тем как потерять равновесие и соскользнуть с валуна, Раста успела окинуть взглядом этот кошмар: десятки рук, тянущихся к ней со всех сторон, кольцо из искажённых лиц, подростки, скользящие по камню, словно одержимые… Она вспомнила, как сама в порыве вдохновения взобралась на этот валун, чтобы спеть, а теперь стала объектом безумной охоты.
— Ё-моё! — выпалил Пельмень.
И Раста соскользнула вниз и оказалась в цепких руках поклонников. Теперь они тащили её в разные стороны, теперь каждый стремился завладеть частью её «я», не осознавая, что могут сломать её пополам.
Борис рванулся вперёд, не теряя ни секунды, его сердце уже колотилось. В этом хаосе, среди криков и стонов, он отчётливо слышал голос Расты — голос, который звал только его: — Боряяя… блин…
Как же крик Расты отозвался в душе Бориса, и теперь он бежал сквозь этот ливень, сквозь толпу обезумевших подростков, сквозь собственную панику, бежал, чтобы спасти её, мчался на её голос, на её зов, словно ведомый невидимой нитью, и с мыслью: он нужен ей здесь и сейчас — и несмотря на её яростные слова «Я тебе ни Стюша» и ту царапину, что она оставила на его руке. А перед ним сейчас колыхались десятки спин, и многие из них довольно крепкие, а Раста продолжала кликать его, и в этом крике слышалось: ещё немного, и её буквально разберут на куски.
Борис вдохнул глубоко, набирая в лёгкие прохладный воздух, пропитанный запахом дождя и гари, и бросился в эту человеческую груду, словно таран, не щадя себя; и теперь руки работали как механизмы. Борис толкал, отбрасывал, выворачивал подростков в стороны, не давая себе ни секунды на раздумья. Пельмень, стоящий неподалёку, не верил своим глазам, - хилый Борис, который всегда казался таким хрупким, сейчас буквально сметал с пути крупных подростков, будто они были пушинками. Откуда в этом некрупном теле взялось столько силы, столько ярости, столько решимости?
И Пельмень смотрел, разинув рот, пока вдруг рядом с ним не раздался раздражённый голос:
— Вы чё тут стоите, дураки? Училка послала вас найти!
Пельмень вздрогнул и повернулся. Рядом стоял Слава — одноклассник, который вместе с остальными убежал в укрытие, как только началась гроза. Он нашёл убежище в метро, пока остальные укрылись в кофейне во главе с Галиной Дмитриевной.
— Да там Боря… это самое… за Растой пошёл, — пролепетал Пельмень.
— Да этот Боря — идиот! Крыша поехала, видимо, от его этой писанины! — огрызнулся Слава.
— Вон, Боря! Смотри! — вскрикнул Пельмень, взметнув палец. — Расту на руках держит! Офигеть!
И правда — Борис добрался. Он рванулся сквозь последнюю линию обороны, растолкал последних поклонников, и вот она — в его объятиях, на его руках, живая, целая. Ещё секунда — и её конечности действительно оторвали бы, разорвали на части в безумной жажде обладания.