Ожившие по ошибке
Сулейман посмотрел на свои руки, на одежду — его роскошный османский халат исчез, и сменился совершенно иным, незнакомым одеянием. На голове вместо привычной округлой чалмы-тюльпана покоилась огромная, массивная корона, сверкающая холодными гранями. А в правом ухе появилось странное ощущение тяжести. Он осторожно коснулся мочки пальцами и обомлел: там, словно причудливое украшение, висела крупная виноградина.
Сулейман медленно перевёл взгляд на широкие перила, и там, абсолютно спокойно и неторопливо перебирала лапами его Черепаха; но на её древнем панцире больше не было золота и драгоценных камней, теперь он был искусно украшен свежими лозами и гроздьями винограда.
В этот момент раздались мягкие шаги за спиной Сулеймана, и затем, прозвучал тихий, мужской голос:
— Вы звали меня, Ара Прекрасный?
Сулейман обернулся. Перед ним стоял статный мужчина в древних одеяниях Урарту, который смотрел на него с бесконечной преданностью.
- Царь, вы звали меня? - повторил мужчина, удивившись выражению лица Ары.
И словно момент украл воздух из лёгких Сулеймана. Но стоило Сулейману, в облике Ары, открыть рот, и попытаться что-то сказать, как это чудное видение дрогнуло, и сразу же начало исчезать. Лицо армянского сановника перед Сулейманом начало стремительно меняться, размываться, превращаясь в испуганные черты Кемаль-паши. Праздничный Севан за секунду растаял, и мир снова погрузился во тьму. И тут же оглушительный раскат грома вернул Султана целиком назад.
Теперь, там снова был Босфор, и хлещущий ливень и балкон, на котором сиротливо чернели сожжённые молнией утренние цветы. Сулейман тяжело дышал, сердце бешено колотилось в груди. Он испуганно огляделся и увидел, что в дальнем углу балкона, перевернувшись на бок, беспомощно лежит его Черепаха. Но в эту секунду в его сознании наступила оглушительная, звенящая тишина. Душа Сулеймана вспомнила всё! Она пробилась сквозь века и открыла ему сокровенную тайну: в прошлой жизни он был армянским царём Арой Прекрасным, правителем древнего Урарту. Тот народ, который он только что обещал уничтожить в слепой ярости, когда-то был его собственным народом, - его кровью, его гордостью, его подданными.
— Повелитель… Султан Сулейман, вы кричали, вы звали меня… — Кемаль-паша, который ещё мгновение назад казался Сулейману урартским сановником, сделал шаг назад, в ужасе вглядываясь в лицо правителя. — Сулейман… Откуда… откуда у вас эта бородка?
Сулейман медленно, дрожащей рукой коснулся своего подбородка, и пальцы нащупали тонкую, острую бородку, которая мистическим образом выросла из его кожи в момент, когда им овладела ненависть. Она была осязаемой, реальной. Но ненависть его сейчас превратилась в пепел, уступив место глубокому спокойствию и печали.
— Слушай мой приказ, Кемаль-паша, — голос Султана снова стал прежним — тихим, нежным, но не терпящим возражений. — Пусть армянский отряд разоружат. Сделайте это осторожно. Верните людей в их общины. По возможности — целыми и невредимыми. Чтобы завтра же с утра в городе стало безопаснее.
Кемаль-паша слушал, но продолжал ошеломлённо смотреть на новую, чуть пугающую бородку Султана. А приказ этот шёл вразрез со всей жестокой логикой войны. Но авторитет правителя был непререкаем.
— Но, Повелитель… эта бородка… — пролепетал Кемаль.
— Уходи, Кемаль. И не задавай вопросов, — мягко, но твёрдо оборвал его Сулейман.
Поклонившись до земли, ошеломлённый помощник спешно покинул покои.
Когда двери закрылись, Султан подошёл к углу балкона. Он бережно поднял на руки свою притихшую Черепаху и прижал её к груди.
Дождь постепенно стихал, и тучи расходились, открывая настоящие, далёкие звёзды. Сулейман подошёл к перилам, свободной рукой медленно погладил свою длинную бородку и едва слышно шепнул ей, в омытой ливнем ночной прохладе:
— Ты будешь мне напоминать об этом дне. Чтобы я никогда больше не забывал, кто я есть!
***
- Чтобы я никогда больше не забывал, кто я есть … - почти по слогам произнесла буфетчица.
Быстрый топот ботинок и громкие шуточки заполнили буфет школы имени Пушкина, и буфетчицы, словно вынырнувшие из глубокого сна, наконец заметили, что столовая оживилась. Похоже, уже прошёл первый урок, и уши женщин настолько были поглощены грозой Константинополя, что не расслышали звонок на перемену.
- Ой, Лен … - потёрла глаза женщина; она выдохнула, очарованно и устало, и аккуратно закрыв книгу, всмотрелась на неё так, будто удивившись, что имела дело с чернилами, с буквами и словами. – ну Борис … вот это притча … как же красиво написал …
Вторая буфетчица заморгала, пытаясь осознать себя в буфете, и сказала:
- Ну и гипнотический голос у тебя, ну ты и прочитала …
- Слушай Лен, но какая идея о вечной душе, которая вне времени. Это же Борис и с церковью поспорил.
И тут, перед чуть загипнотизированными и переутомлёнными буфетчицами возникла весёлая фигура Ксюши Петровой, и своим резким появлением девочка заставила женщин резко выпрямиться, как от будильника.
- Там Боряяя, Боря пришёл, - взволнованно сказала она. – там все собрались, хлопают ему!
И буфетчицы тут же оставили свои рабочие места и вышли в коридор, чтобы увидеть, как поздравляют Бориса Макарова, уже признанного автора.
А там, Борис уже неловко замер, у самого входа, скромно приглаживая вихры своих тёмных волос, и учителя действительно уже окружили его плотным кольцом, со своими громкими аплодисментами и экземплярами его книги на руках. И это сыпали его комплиментами те учителя, что когда-то чуть ли не посмеивались над его сочинением об ожившем роботе, и даже над его успехами в литературном журнале, - те самые учителя, которые игнорировали то, как над хилым, незаметным очкариком, смеялась вся школа, и унижала бывшая банда Вовы Савельева. Похоже, их восхищала сама вещь — солидный логотип столичного издательства на обложке, тиражные цифры и внезапный громкий статус, который теперь возвысит статус и самой школы, - ведь они же воспитали писателя …
Теперь, стоя посреди этого кольца, Борис выискивал глазами Скелета-Юлия, - ту самую, что ещё будучи советским роботом, сказала ему – «ты можешь подарить миру нового Булгакова», - и ту самую, с которой он поделился идеей своего нового произведения, в тот самый день, на качелях. Но Скелета-Юлии не было нигде, хоть глаза Бориса и не переставали заглядывать в каждый угол.
- Парень, ты это … молодец …. успехов тебе. – послышался голос.
Борис повернулся направо, и заметил охранника «Прыщавого». Как ни удивительно, рядом с его надбитой кружкой с чаем лежала книга Бориса, от чего ни только Борис, но и все собравшиеся чуть не подверглись в шок. Охранник протянул руку Борису, а в этот момент, со своим фирменным свистом, по первому этажу просвистела Черепаха-Скелет, и будто с восторгом встречая Бориса. Черепаха пролетела так, будто пытаясь разогнать эту толпу взрослых и подростков. Тогда все наконец оторвались от Бориса, и начали уворачиваться от Черепахи, и одна из учительниц, пытаясь отмахнуться от Черепахи, взмахнула экземпляром книги Бориса так, что та вылетела из руки и приземлилась где-то в углу коридора. Тогда Черепаха, сделав несколько весёлых кругов, приземлилась прямо на эту книгу, и будто блаженно замерла на ней.
Глава 55. Скелеты вернулись
Ходил Борис по коридорам школы, сунув руки в карман, будто инстинктивно пытаясь показаться проходящим рядом лицам обычным парнишкой, а не писателем, и ему было не уютно. Лица чуть глуповатые, то с широкими улыбками, то со странными выражениями, проходили мимо него, или же будто свистели рядом и проходили сквозь него. И без того хилый Борис теперь инстинктивно старался стать ещё по меньше; он не заметил, как всё тело вспомнило прошлые времена, ещё до появления Скелетов, когда в этих коридорах он в лучшем случаи скользил как невидимка, а в худшем ловил шуточки и смешки, - и теперь ему вдруг захотелось того же. Поймав себя на этой мысли, Борис содрогнулся. А потом содрогнулся ещё сильнее, увидев на стене, в коридоре, свою фотографию. Вот он, гордо висит на стене! Борис остановился, поглядел на это, но стало неприятно, и зашагал дальше; ноги пошли, не понимая куда, и тело не переставало ощущать это давящее внимание кругом, эти оценки о нём со всех сторон, - давили своим вниманием сами стены. Поскольку стояла большая перемена, и надеяться найти свободный угол где ни будь в школе не приходилось, Борис автоматически стал пробираться куда-то на верхние этажи, - оттуда тянуло магнитом; кажется, там была свобода, уединение, которые так ему сейчас была нужны. Поднимаясь по лестницам, он скоро остановился взглядом на той лазейке, откуда Скелет-Дмитрий, когда-то, вылез на крышу школы, и триумфально взметнул свой металлический кулачок вверх, словно над городом. Борис устремился туда, даже не задумываясь, прямо как в чудный портал на свободу, к этому свету и даже издалека уже ощущаемую прохладу из лазейки, - вот там, он чувствовал, то что ему нужно. Здесь его худоба сыграла на руку, он без проблем вылез на крышу. Ух, вот он, глоток свежего воздуха! Борис выпрямился; его грудь будто увеличилась втрое, когда он вдохнул этот московский, чуть влажный воздух, и будто вдохнул ни лёгкими, а душой, и будто ни воздух, а саму жизнь. Тогда Борису полегчало так, будто он нашёл наконец – Бориса! То, чего ему и не хватало на самом деле. Борис медленно двинулся к самому краю крыши, чуть растеряв чувство опасности. Перед ним раскрылся город, и в этот момент, он вдруг почувствовал себя своими персонажами, тем же султаном Сулейманом Великолепным или царём Арой Прекрасным, смотрящих со своих балконов на свои владения, - хоть и для Бориса они не были владыками, а скорее личностями одной души, которые выражаются в мире через своё предназначение. Сняв с себя портфель и бросив рядом, Борис так и застыл на самом краю, чуть широко расставив ноги и по-прежнему держа руки в карманах. И так он простоял минуты две, пока его не окликнул, неожиданно сзади, знакомый голосок:
- Борь, эй, осторожней ты там.
Это была Ксюша Петрова, которая, уследив за Борисом, в итоге догадалась, куда он там решил взобраться. В первый момент она чуть дрогнула, только выбравшись на крышу и увидев эту застывшую фигуру Бориса прямо на краю крыши, - так опасно, но в то же время красиво. Ей показалось, что Борис возвысился над городом и парит над ним, и теперь у него под ногами вся суета и мелочные проблемы мира.
- Бооорь … - повторила Ксюша, но чуть тише, боясь его вдруг застать врасплох.
Но Борис не двигался, и слава богу, что не было никаких резких движений; только чуть повернулась голова Бориса, не меняя при этом своей глубокой, созерцательной окраски.
Ксения медленно подошла, и почувствовала, что сейчас может лишними словами нарушить это хрупкое равновесие внутри Бориса, и не знала какие подобрать слова. Но девочка очень быстро начала впадать в состояние Бориса, сама того не заметив, при первом же взгляде на город, московские здания и улицы, которые вдруг оказались снизу; и Ксюша вдруг захотела посмотреть на все произошедшие события в школе за последнее время, точно также, сверху.
- Ксюш, не подходи так близко. – тихо сказал Борис. – ты что следила?
- Блин. – вырвалось у Ксюши, а глаза чуть очарованно смотрели на город. – Борь, смотри там на нас смотрят, как на смертников, ахах. – указала она пальцем на бабушек и дедушек, где-то далеко, во дворе.
Борис чуть улыбнулся, но видимо, говорить ему сейчас было не охота. Тогда Ксения тоже сняла портфель, положила под собой и удобненько села на него.
- Вот так покруче. – окончательно вошла в приятное спокойствие Ксюша и улыбнулась. – блин, уходить теперь уже не хочется ….
Борис не стал медлить и уселся также на свой портфель, и теперь оба погрузились в эту приятную прохладу, в этот вид перед собой, и в это умиротворение, когда момент словно остановился. Тогда Борис заметил в руках Ксюши свою книгу.
- Ты что купила уже? – спросил он.
- Папа позавчера купил, но моя дома, - а эту, училка уронила у входа, в углу валялась, и Черепаха на ней застряла … Кстати, я думала Черепаха так сидя на твоей книге хоть успокоится-исправится ахах, но нет, я как только подошла - сразу взлетела опять … Слушай, я немного почитала книгу, так кусочками, и знаешь что подумала? Султан Сулейман с черепахой-талисманом, это же прямо так понравится нашему Таркану, он же сам из Стамбула, плюс помнишь как он Черепаху Стюши украл? Я ему ещё плакат позора рисовала …
Тут Борис чуть помрачнел, и снова уставился куда—то далеко, и наступила пауза. Ксения уставилась на то, как Борис обхватил руками свои ноги, потом внимательно всмотрелась сбоку в его глаза за очками, а затем уловила, что Борис-то смотрит именно на здание научно-исследовательского института. Она ясно уловила, что он ищет там небольшое окошко краешком глаза, через которую надеется увидеть Юлию, - но никак окошка не находит, ведь лабораторная ни с той стороны.
Теперь, Ксюша нервно стала думать: сказать ему правду о Скелетах или нет. А может он уже знает, ведь по новостям сообщали?
- Борь, - набралась всё же смелости Ксюша и начала, - между нами, вообщем, там в Охотном ряду пожар случился … мне папа говорил, он сам там организовывал всё …. и Стюша … короче, они вчетвером сгорели … но их потушили.
Борис повернулся к Ксюше с таким лицом, будто сердце его забилось теперь во рту, но при этом никаких резких эмоций. Ксюша тут же нежно коснулась его плеча.
- Ты не знал? – спросила она на всякий случай. – по новостям объявляли, что в т-ц пожар случился небольшой.
Борис молчал, думал, сдерживал эмоцию, и наконец чуть выдохнул, сказав:
- Не смотрю новости.
Он повесил голову, и оба помолчали. Лёгкий и какой-то траурный ветерок ощутили лица Бориса и Ксении на крыше, будто теперь молчавшие не на краю крыши, а на краю печальной, длинной истории, и тишина стала такой, что сама прохлада на крыше будто стала шумной. Потом Борис добавил, почти шёпотом:
– Так вот как всё обернулось …
Щёчки Ксюши будто начали наполняться виной, а глазки уже стали чуть мокрыми; её грустненький взгляд уставился куда-то вниз, и крутились сцены перед глазами, в которых она сама была, как она почувствовала, недалёкой, а также она вспомнила, как же правильно ощущала, что затея папы пахнет недобрым, с этой рекламой Скелетиков.
- Борь, кажется я тоже виновата. – сказала девочка, обращаясь скорее к самой себе. – я сама их почти отвела к папе, сама …
- Ты чего? – резко прервал её Борис.
- Пффф … - выдохнула Ксюша. – ну блин, я могла бы папу постараться переубедить, или обмануть и сказать что они отказались от съёмок …
- Ксюш, тут никто не виноват, и папа твой тоже. Случился пожар! Я только вот думаю, как же Иван Иванович это переживает ….
- А Вова? Наш влюблённый в Стюшу, ой в Юлию …
- Ксюш, ты это с чего взяла?
- Ахах, да брось, ты видел как он на Юлию смотрел в коридорах? А я вот видела … Но только не говори мне, что я сумасшедшая, я то твоё первое сочинение помню. Так что если к роботу привязаться можно, то и влюбиться можно!
Борис молчал, пытаясь скрыть своё лицо, но там шли серьёзные раздумья. А Ксения так и старалась придать разговору лёгкости своей чуть весёлой улыбкой.
- Блин, я вот думаю, помнишь ещё до того как Скелеты пришли, мы с тобой там на скамейке сидели, я тебе сказала что верю в твоё сочинение, и в то что робот может ожить, а Вова там подошёл тогда и ржал, когда козлом ещё был и …
- Ксюш, давай не будем сейчас об этом. – перебил Борис, чуть раздражённо, и его лицо начало метаться вокруг, пытаясь сменить тему и встряхнуть с головы и Вову, и Скелетов, и Пожар, ведь всё это как-то путалось в голове, - и глаза его остановились на своей же книге в руках Ксюши.
- Дай-ка. – сказал он и схватил книгу. – знаешь, совсем другое ощущение, когда хочешь на себя со стороны посмотреть, как на автора; знаешь, надо читать так, как будто это не ты писал, а другой …
- Или лучше книга просто упала с неба. – засмеялась Ксюша, и добавила: - хотя с твоим воображением, можно сказать книга правда с воздуха создалась, круто.
- Я бы не сказал. – ответил Борис. – тут скорее, много всего из личного, из жизни, и частично вдохновение, видения и размышления, всё смешалось и появилось что-то новое. Или может это не новое, а просто смесь …
- Ага, прям как в природе, - и не говори, что это не новое, мы с тобой вообще-то тоже не с воздуха появились, мы тоже результат – смешения, уж извини меня, но это же не значит что мы не новые создания….
И на крыше настал весёлый, приободряющий смех Бориса и Ксении.
- Ну что нравится свой текст? – спросила Ксюша, видя, как Борис заинтересованно листает страницы, будто в первый раз.
Но тут Борис снова упал в серьёзность, и через пару секунд чуть зажмурился, будто не желая видеть свои же строчки, и выдавил грустным тоном:
- Этого я и боялся …
- Чего? – удивилась Ксюша.
- Уже поздно что-то исправлять, и добавлять, или улучшать. Только сейчас заметил, сколько всего не хватает, или что можно было бы получше сделать, честно говоря …. Ну вот, что значит книга, один раз в жизни пишется, и больше …
Но тут Борис остановился, приглушив свой душевный порыв, потому что Ксюша, ни с того ни с сего, резко присела на корточки, взяла портфель и начала очень проворно там рыться. И Борис с вопросительным взглядом пронаблюдал за тем, как она достала толстую, довольно помятую, старую тетрадочку. Ксюша достала также и ручку, присела в прежнюю позу, открыла тетрадочку и остановилась будто на случайной странице, - там были хаотичные какие-то записи мелким корявым почерком.
- Ты что, тоже автор у нас? – наконец спросил Борис, чуть иронично, лёгкой, удивлённой улыбкой.
- Да не … это мой дневник, личный дневник. – ответила с каким-то странным энтузиазмом Ксюша и вдруг весело зачеркнула одну из тех корявых строчек в дневнике.
- Ты чего? – тут же беспокойно отреагировал Борис.
- А то! Я же это давно писала, это моё лето из прошлого года ещё. Но с тех пор я поумнела и выросла, так что зачеркнём и улучшим.
- Стой. – тут же бросил Борис и выхватил ручку.
И в этот момент, в наступившей паузе, до него прекрасно дошла мысль Ксюши.
- Ну чё понял? – довольно улыбнулась девочка.
И тут же лёгкий, приятный смех снова настал на крыше.
- Так что это тоже самое как пытаться блин переписать свою жизнь, став мудрее. И кстати, не хочешь вспоминать про скамейку нашу, хорошо, но ты же помнишь, что я тебе там предугадала, что писателем станешь, - а теперь уже с известным писателем сижу.
- Всё временно Ксюш, давай не будем фиксировать что-то …
- А книга твоя уже не временна.
- Ксюш, я правда ценю твою поддержку, но ….
- Ой смотри, БОРЬ!
Палец Ксюши резко взметнулся куда-то вниз, кажется на школьный двор, и она повысила голос так резко, что очки Бориса чуть не вылетели с крыши.
- Это они! – чуть ли не крикнула Ксюша.
Тут же Борис, испугавшись, кинул взгляд туда, и увидел – СКЕЛЕТОВ. Да, всех четверых. Они вернулись. Но только вот, даже издалека, и Ксюша, и Борис, заметили чёрные следы на их костях, - они будто вернулись чёрными. На них новые парики, и уже поскромнее одежда, почти как школьная форма. Они теперь чуть напоминают тех советских, какими были в начале.
- Блииин. Мы с тобой тут болтали и не заметили их даже. – вскочив на ноги, сказала Ксюша, набросив поспешно портфель на плечо. – погнали, и звонок, наверное, уже дал.
И Борис схватил свой портфель и побежал за Ксюшей.
***
- А ну тихо! – прозвучала знаменитая фраза в вестибюле школы имени Пушкина.
Здесь собралась, кажется, вся школа, - ученики и учителя столпились у входа, но инстинктивно отдалялись от входа школы всё дальше, - им казалось, что там воскресли египетские мумии. Охранник «Прыщавый» прижался к стенке так, будто его родная кружка направила на него пистолет. Здесь были уже и Борис с Ксюшей, но с трудом разглядывали что ни будь через тонкие зазоры между спинами подростков и учителей. А директор Козловский, попытавшийся только что утихомирить всех своим приказом – «а ну тихо», с трудом, но смело стоял у входа, раздвинув руки так, будто он Муслим Магомаев, стоящий прямо на балконе гостиницы и собирающийся запеть, заворожить и притянуть к себе прохожих. Но зрелище, сейчас, было и вправду не из весёлых. Родные кумиры, Скелетики, которых так не хватало, которые вдруг исчезли в последнюю неделю, - и эта неделя ощущалась месяцами, - теперь вернулись, но вернулись совсем другими. Напряжённое лицо Козловского выдавало всё же, что он ожидал их прихода, - он совсем недавно получил звонок от Кирилла и знал об этом; Кирилл немного пришёл в себя, в последние дни, и тогда решил выпустить своих детей на волю, обругав себя за то, что превратил лабораторию в тюрьму для них.
- Чё это на них? – испуганно выдавил из себя младшеклассник, уставившись на дырки на костях.
- Тихооо. – жёстко повторил Козловский.
На эти дыры в костях и почерневших Скелетиков теперь смотрели все, с широкими глазами, и взрослые, и подростки, а Скелеты стояли в линию, стыдливо опустив свои черепа, и совсем незаметно подёргиваясь, ловя каждую реакцию подростков на своих костях.
- Блин, Раста, Роник, чё случилось? – громко бросила Дарья, одна из фанаток «Тату», так нервно жуя жвачку, что тут же прикусила себе губу.
- Никаких Роников и Раст! – вдруг жёстко обратился к ней Козловский, и у всех глаза ещё больше округлились. В этот момент, от этой фразы, все сильно приумолкли, и тогда Козловский объявил:
- Так, несчастный случай произошёл, - бывает! ничего не спрашиваем! К Скелетам близко не приближаться. Слышите? Не приближаться, у них нарушены функции, любое резкое или эмоциональное движение в их сторону может быть расценено как опасность, и тогда они могут резко навредить вам, резко ударить. Ради вас, они будут учиться с вами, но разговаривать с ними можно только на расстоянии не ближе пяти метров!
Слова Козловского прозвучали так, словно он долго учил их и произносил вслух перед зеркалом. Козловский повернулся к Скелету-Татьяне и дал громкое пояснение:
- Татьяна, после звонка на урок, сначала заходишь ты. – сказав это, он резко и строго повернулся к молодой публике и продолжил: - а вы стоите не местах, ждёте пока Таня сядет, потом только заходите. Урок заканчивается, сначала выходит Таня, только потом вы. Это касается всех вас, Татьяна, Георгий, Юлия и Дмитрий, всё ясно?
Почерневшие черепа кивнули, а глазницы продолжали смотреть в пол.
Глава 56. Автономия Скелетов и Галстуки прочь
— Ма-а-ам, где Скелетики? — этот детский крик казалось жужжал и проносился по всей стране.
В одночасье дети, и огромная часть молодёжи в стране, лишились своих кумиров, своих звёздных - Скелетиков. Любимые персонажи испарились так же внезапно, как и появились, а вместе с ними с прилавков исчезли йогурты и творожки. По телевизору лишь сухо объявили, что проект закрыт из-за тлетворного влияния на подрастающее поколение, и даже массовых протестов родителей и жалоб со стороны православной церкви – эта была правда, но преподнесённая уж слишком приукрашено и преувеличенно. А вот о трагическом случае в «Охотном Ряду» СМИ предпочли передать слишком кратко.
Теперь, поколению «нулевых» приходилось учиться жить заново без Расты, Роника, Стюши и Декса.
В то же время, школа имени Пушкина тяжело привыкала к новым правилам, - к странной автономии Скелетов, к главным любимчикам и кумирам всех учеников, которые вдруг, вернувшись в образе четырёх почерневших мумий, теперь ходили по коридорам, как странная группа молчаливых фигур, не имеющая отношения к школьной жизни. На уроках они лишь тихо сидели, каждый в своём классе, каждый за своей партой, неподвижно, как декоративный предмет, и преподаватели даже не смотрели в их сторону, чтобы лишний раз не ужаснуться их виду, не говоря о том, чтобы задать вопрос или вызвать к доске; ученики же время от времени поворачивали к ним свои головы, но будто смотрели в пустоту. И всем своим видом Скелеты показывали, что теперь они существуют отдельно от школы, - они автономия; и теперь они больше не – Стюша, Раста, Роник и Декс, - они снова Татьяна, Юлия, Георгий и Дмитрий; теперь они напоминают тех, кем были изначально, - роботами-подростками, пришедшие для какого-то научного эксперимента, да ещё и какие-то советские, которых все так ненавидели, и только учителя и директор гордились … Но сейчас, Скелеты больше не главные в школе, и больше ничего никому не заставляют, - они просто существуют, как какие-то тени, да ещё и почерневшие, с жуткими дырками на костях. В чём же смысл?
Подростки то и дело, порой нарушая дистанцию, о которой предупредил директор, пытались заглянуть в глазницы Скелетов, как можно глубже, чтобы хоть что-то понять. Но все четверо очень старательно прятали свои глазницы.