Красный Маг

– Едем, – бросил он через плечо и тронулся с места, направляя ящера по широкой, утоптанной дороге, что вилась между ярусами полей.

Мы последовали его примеру. Иллиарис и Кано оседлали своих ящеров с поразительной лёгкостью – эльфийка казалась невесомой в седле, а паладин делал всё с той же методичной точностью. Я забрался на своего, почувствовав знакомое напряжение мышц бёдер, и натянул поводья. Существо послушно тронулось шагом. Громадный Рог, без труда поспевая за нами своим огромным шагом, шёл сзади, его тяжёлые шаги глухо отдавались в земле.

Мы ехали неспешно, не привлекая лишнего внимания. Я сидел в седле рядом с Иллиарис и осматривался. Картина вокруг была одновременно поразительной и угнетающей. Поля Ад’мара простирались в обе стороны, террасы поднимались ярусами ввысь, теряясь в туманной дымке под потолком пещеры. В этом искусственном полумраке, под призрачным светом гигантских грибов и магических кристаллов, кипела работа. Люди, орки, несколько коренастых дварфов – все согбенные, в лохмотьях – под присмотром стоящих на возвышениях надсмотрщиков копошились на грядках. Даже в это сонное, пограничное между условным днём и ночью время здесь не было покоя. Звон мотыг, приглушённые окрики, тяжёлое дыхание – всё это создавало монотонный, унылый гул, фон нашего продвижения.

Местами среди полей стояли высокие каменные столбы, увенчанные яркими, неестественно ровными шарами света. Они висели в воздухе, излучая холодное белое или голубоватое сияние, достаточно сильное, чтобы отбрасывать чёткие тени от работающих рабов и стражников. Эти островки ослепительного света в море грибного тусклого свечения были похожи на маяки в тёмном море, призванные не столько помогать, сколько контролировать, не оставляя уголка для укрытия или отдыха.

Дорога вилась между этими полями, то ныряя в полосу глубокой тени под нависающим уступом скалы, то выныривая на открытое пространство, залитое жёстким светом магических шаров. Воздух был тёплым, густым и тяжёлым – смесью запахов влажной земли, гниющих растительных остатков, пота и чего-то металлического, возможно, от самих светящихся сфер. От этого воздуха в горле першило.

Временами на нас падали взгляды рабов – быстрые, украдкой, полные немого вопроса и той самой щемящей тоски, что я видел у ворот. Они видели небольшую группу вооружённых всадников и пешего гиганта и, наверное, гадали, куда это шествие направляется и не несёт ли оно им новых бед. Надсмотрщики с высоких помостов провожали нас оценивающим, но не вмешивающимся взглядом – Иллиарис в её плаще была знакомым и, видимо, достаточным пропуском.

Мы двигались в этой странной, давящей атмосфере искусственного сельского хозяйства, и каждый шаг ящеров уносил нас дальше от каменного порядка Нок’Мораэ, но ещё не в пустоту внешнего мира. Мы находились в его пищеварительном тракте, и ощущение было таким, будто нас медленно переваривают вместе со всей этой тихой, беспросветной жизнью, кипящей вокруг.

Я пришпорил ящера, нагнав Лоринтара, ехавшего впереди небольшой колонны. Наше движение по дороге между полями создавало достаточно равномерный шум, чтобы приватный разговор не привлёк внимания остальных.

– Друг мой, объясни-ка, – начал я, понизив голос так, чтобы слова терялись в скрежете когтей ящеров о камень. – Что делает паладин в таком месте? Они ведь ведомые клятвой своему богу, из Артерий. Их путь – свет, порядок, изгнание нечисти. И такой слуга небесной власти – в гнездовье детей тьмы? Ты хорошо подумал, что такому человеку можно доверять? Он смотрит на нас и видит ересь, требующую очищения. Мы для него всё равно, что часть проблемы.

Лоринтар кинул краткий, оценивающий взгляд через плечо на Кано, который ехал позади нас, а затем повернулся обратно, его взгляд устремился в тёмный проход в конце пещеры, куда вела дорога.

– Не знаю, – ответил он честно. – Это знакомый Иллиарис. Она настояла. Но в твоих словах есть правда. Я понял твой намёк. Буду за ним приглядывать.

Я кивнул, удовлетворённый его реакцией. Лоринтар мог быть упрямым и яростным, но он не был слепым. Понимание угрозы, даже одетой в сияющие доспехи, было ему свойственно.

Мы проехали несколько минут в молчании, лишь нарушаемом булькающим дыханием ящеров и далёкими окриками надсмотрщиков. Затем Лоринтар нарушил тишину, задав вопрос, который, видимо, крутился у него в голове.

– Верного так и не отыскал?

Я вздохнул, и это был не просто выдох, а сброс тяжести, которую я таскал с собой все эти месяцы.

– Не-а. После того как мы материализовались здесь, благодаря Талис, его следы просто оборвались. Ни шерстинки, ни отпечатка лапы. Надеюсь, с псиной всё в порядке.

Лоринтар в ответ лишь промычал что-то невнятное, выражающее общее согласие с мрачностью ситуации. Затем он сказал следующее, внезапно сменив тему:

– Я слышал от местных тёмных. Сереана ищет себе достойное семя. Хочет зачать и родить нового матриарха, наследницу. Одно это уже доказывает мои слова о её жажде власти, о которой я упоминал при прибытии.

Я удивлённо на него взглянул, оторвав взгляд от мелькающих в темноте огоньков светящихся грибов.

– Разве у тёмных эльфов матриарх не связан исключительно с кровью? Лаэримель доказала своё право ритуалом. Этого недостаточно?

Лоринтар повернул ко мне голову, и в его глазах в тусклом свете отражалась сложная смесь горечи и холодной логики.

– Так и есть. Доказала. Но Сереана – наша родная тётя. И она – обладательница золотых глаз.

Я нахмурился, не понимая связи.

– А глаза тут при чём? Цвет глаз – это же просто… особенность.

Мы миновали последние грядки, и туннель начал сужаться, становясь грубее, менее обустроенным. Свет полей остался позади, и теперь нас окружал лишь мерцающий, неровный свет бледных лишайников на стенах. Лоринтар, осмотревшись, будто проверяя, не подслушивает ли кто в этой внезапно наступившей тишине, ответил:

– У златоглазых шанс родить матриарха выше. Почти с первого раза. Это своего рода метка, что говорит о чистоте и силе родовой линии. Золотые глаза – знак изначальной крови. Сереана обладает ими. У Лаэримель глаза фиолетовые. Её право доказано, но вот её… потенциал для продолжения линии, с точки зрения их традиций, может ставиться под сомнение. Рождение ребёнка с золотыми глазами от неё развеяло бы последние тени.

Он помолчал, давая мне впитать информацию.

– Но и семя отца тоже критически важно, – продолжил он, и его голос стал ещё тише. – Если самец будет «грязнокровным», то есть без достаточной магической или родовой силы, почти ничего не получится. А даже если зачатие произойдёт, тело будущего матриарха внутри неё может не выдержать. Ребёнок погибнет, не успев родиться. Такое случалось не раз.

Я слушал, и по мере того как он говорил, во мне нарастало тяжёлое, гнетущее понимание. Я качал головой, не в силах сдержать этот жест отрицания всей этой чудовищной сложности.

Борьба за власть на поверхности казалась мне сложной – интриги, союзы, предательства. Но там всё сводилось к силе, деньгам, влиянию, к вещам, которые можно было потрогать или измерить. У тёмных эльфов всё было иначе. Их политика была сплетена с магией крови, с древними проклятиями и благословениями, с цветом глаз и ритуалами, уходящими корнями в эпоху, когда мир был моложе. Здесь нельзя было просто убить соперника и занять его место. Нужно было соответствовать таинственным, незыблемым законам, которые были старше любой империи. Это была игра, правила которой я едва начинал угадывать, и каждый новый поворот открывал новый пласт запутанности, более глубокий и опасный, чем предыдущий.

Путь из Нок’Мораэ начался там, где кончалась высеченная в скале мощь эльфов – у великих ворот в основании горы. Перед нами расстилался мир камня и выжженного солнцем простора. Высокие пики позади нас были увенчаны шапками вечных снегов, сиявших ослепительной белизной вдали, где и виднелась обсерватория. Но здесь, внизу, царила серая и бурая суровость предгорий.

Первые недели прошли в ритме тяжёлого, монотонного спуска по осыпающимся склонам и каменистым плато. Воздух, потеряв сырость подземелий, стал сухим и пыльным, он обжигал лёгкие на подъёмах и не давал прохлады в тени редких валунов. Мы двигались молчаливой, растянутой цепью, каждый погружённый в свои мысли и в наблюдение за чужим пейзажем.

Лоринтар вёл нас, его фигура, привыкшая к рельефу, безошибочно находила тропы, известные лишь диким козам да, видимо, тёмным эльфам. Я держался рядом, разделяя тяготы пути и бремя направления. За нами, на почтительном расстоянии, ехала Иллиарис. Её белый плащ стал мишенью для пыли, но она, кажется, не замечала этого, её внимание было приковано к линии горизонта и к самой земле, будто она искала следы невидимых глазу течений. Между нами и ею неспешной, могучей поступью шёл Громадный Рог, его присутствие было подобно движущейся скале. С ним общалась только Иллиарис, и то редкими, отрывистыми фразами. Замыкал шествие Кано. Он держался обособленно, его доспехи, вопреки всему, сверкали неприлично чисто в этом царстве пыли. Его одиночество было не демонстративным, а глубоким, словно он шёл по пути, известному лишь ему одному.

Испытанием стали не чудовища, а сама местность. Сухие русла внезапных паводков, где лапы ящеров вязли в рыхлом галечнике. Крутые спуски, где нужно было спешиваться и вести животных на поводу, срываясь и хватаяcь за острые камни. Палящее солнце, от которого не спасали плащи, и ледяные ночи, когда мы жались к жалкому костру из сухой полыни, а дыхание застилало паром.

Перелом наступил в конце третьей недели, когда мы окончательно спустились с горных склонов на пологую, холмистую равнину. Здесь трава была жёсткой и колючей, а ветер гулял свободно, неся запах пыли и далёкой грозы. Именно здесь, у одинокого кургана из камней, мы нашли первое свидетельство того, что идём не по безлюдной земле.

Это был труп. Не зверя, а гоблина. Как поведал Лоринтар, они тут не живут, что и было странным. Существо лежало ничком, его тощее тело было покрыто пылью, а на спине зияла единственная, но страшная рана – удар, раскрошивший позвоночник и рёбра, будто нанесённый чудовищной дубиной или хвостом. Оружия рядом не было, лишь пустой кошель и обрывок грязной ткани. Но странным было не это. Странным было направление. Он лежал головой на северо-запад, к горам, которые мы оставили. Его когти вцепились в землю, словно в последней попытке ползти прочь. Прочь оттуда, куда лежал наш путь – на юго-восток.

Иллиарис долго смотрела на место, где нашли тело, её пальцы сжимали край плаща. Громадный Рог всю оставшуюся часть дня шёл, поворачивая свою массивную голову из стороны в сторону, его ноздри раздувались, ловя ветер. Даже Кано изменился – его обычно отстранённый взгляд стал цепким, он чаще смотрел не под ноги, а вдаль, к тому месту, где земля встречалась с больным небом.

К исходу первого месяца высокогорья остались позади, синими призраками на краю памяти. Мы вступили в царство ветра, плоских горизонтов и тяжёлых предчувствий. Лорен был ещё далеко, но его дыхание, казалось, уже коснулось нас – холодное, несущее запах пепла и тихого, необъяснимого ужаса. Мы шли теперь не просто к цели. Мы шли по следу чужой смерти, и каждый шаг вперёд отдавался в сознании глухим эхом вопроса: что заставило это существо бежать, и что ждёт нас там, куда оно так отчаянно не хотело попасть?

Высокогорья окончательно растворились в дымке позади нас. Мир распахнулся, превратившись в бескрайнее, колышущееся от ветра море жёсткой, седой от пыли травы. Тишина здесь была иной – не давящей горной, а плоской, звенящей от простора, в котором терялся даже звук наших шагов. Именно в этих безлюдных пространствах у меня появилась новая, странная точка опоры – ежедневные уроки с Иллиарис.

С рассветом, пока лагерь просыпался в своей привычной, молчаливой рутине, мы с ней уходили в сторону, на расстояние, достаточное для уединения, но не для того, чтобы потерять из виду остальных. Кано обычно в это время занимал позицию на каком-нибудь бугре, его неподвижная фигура смотрела на юго-восток, навстречу нашему курсу. Его молчаливое присутствие стало частью пейзажа.

Те занятия мало походили на прежние, структурированные сессии в покоях Нок’Мораэ. Теперь это была суровая настройка инструмента, которым я едва начинал становиться. Иллиарис объясняла мало, её метод заключался в прямом воздействии, в направлении внимания. Она заставляла меня ощущать магию не как внешнюю силу, а как внутреннее пламя. Моя воля должна была стать углём, моя решимость – воздухом, раздувающим жар. Это противоречило всему, что я инстинктивно делал раньше, когда пытался схватить и перенаправить потоки энергии.

Сидя спиной к её спине на колючей земле, я закрывал глаза и искал внутри ту самую точку напряжения, за которой следовала мучительная перегрузка. Раньше я сбрасывал этот нарастающий шквал, как раскалённый уголь. Теперь она требовала удержать его. Удержать это давление, превратить взрывную волну в ровное, глубокое тление. Её холодная ладонь на моем лбу служила якорем, не дающим сознанию сорваться в панику. Пот заливал лицо, трава подо мной темнела и скручивалась от невидимого жара. А потом, не отпуская, нужно было направить этот жар в землю – не ударом, а медленным, почти ласковым просачиванием. И сухая, мёртвая почва отвечала глухим, едва слышным гулом, принимая излишек силы. Не было вспышек, только тихое дрожание пыли и сокрушительная усталость, смешанная с новым, странным чувством – не опустошения, а связи с этой негостеприимной землёй.

День за днём упражнение варьировалось. Иногда нужно было отдать тепло ветру, и порыв, коснувшийся лат Кано на его посту, на мгновение терял ледяной укус. Паладин поворачивал голову, его взгляд, полный безмолвного вопроса, скользил по нам, прежде чем вернуться к наблюдению. Постепенно моё внутреннее пламя начинало слушаться. Оно разгоралось от искры сосредоточения, его жар можно было направлять – в землю для устойчивости, в собственные мышцы на краткий миг для помощи при тяжёлой работе. Магия переставала быть отдельной, грозной силой. Она становилась ещё одним, болезненно натренированным мускулом.

Пейзаж медленно менялся. Ровные равнины сменились волнистыми холмами, а на горизонте выросли новые горы. Не высокие ледяные исполины, а низкие, выветренные гряды цвета ржавчины и старой крови. По мере их приближения Иллиарис внесла коррективы в наши занятия. Теперь нужно было чувствовать не инертную силу равнин, а древнюю, спящую мощь камня. У неё был иной ритм – медленный, тяжёлый, глухой.

У самого подножия первого отрога я положил ладонь на шершавую поверхность скалы, прогретой солнцем. Вместо того чтобы предлагать своё пламя, я просто позволил его теплу коснуться камня, как тихому приветствию. Ответ пришёл не потоком энергии, а глубокой, сокровенной вибрацией, которая отозвалась в костях. В ней не было ни дружелюбия, ни враждебности – лишь равнодушное признание существования. Камень как бы говорил, что чувствует меня, и что мне можно пройти, если я не буду шуметь.

Когда я открыл глаза, Иллиарис смотрела на меня. В её обычно бесстрастных глазах я уловил отсвет чего-то – не похвалы, а скорее подтверждения, что курс выбран верно. Этим утром она завершила занятие раньше, кивнув в сторону нависающих гор.

Мы вернулись к лагерю, где Лоринтар уже заканчивал подготовку к выступлению. Громадный Рог, стоя на страже, пристально всматривался в очертания предгорий, его тяжёлый взгляд выискивал непривычные тени и движение. Я взобрался на своего ящера, ощущая в груди не пустоту, а приглушённое, готовое тепло. Мы въезжали в царство старого камня, и я теперь понимал, что каждый утёс на нашем пути – не просто преграда. Это страж, хранящий древнюю силу. И если здесь придётся сражаться, битва будет не только с видимым врагом, но и с молчаливым судом самой земли.

Ещё несколько дней путешествия принесли нас в безжизненную долину между лиловых холмов, место, где шлак под ногами хрустел. Именно здесь Иллиарис решила устроить проверку. Мы разбили лагерь и отошли в сторону. Она повернулась ко мне, её взгляд был ясен и лишён предупреждений. Остальные отступили к краю поляны, став немыми свидетелями.

Мы обнажили кинжалы. Лезвие прочертило по моей ладони знакомую линию боли. Капля крови, тяжёлая и тёплая, выступила на срезе. Иллиарис сделала то же. Воздух напрягся, ожидая.

Я сосредоточился на капле, ощущая её как продолжение нервов, выведенное наружу. Внутреннее пламя рванулось к ней, и кровь перестала подчиняться простым законам. Она вытянулась из раны, не падая, загустела и начала множиться. Далее я соединил свою кровь с кровью диких мышей и птиц, чтобы крови было достаточно. Под давлением воли из неё выкристаллизовались первые лезвия – не стальные, а тёмно-багровые, как запёкшаяся кровь, вытянутые в форму коротких, кривых когтей. Их края светились тусклым алым светом. Они зависли передо мной, шесть неровных серпов, медленно вращаясь в воздухе. Каждое требовало доли внимания, постоянной подпитки магией, чтобы не рассыпаться обратно в жидкость и не упасть на жаждущую влаги землю.

Передо мной, зеркально, рождался её ответ. Из капли на её ладони выросло облако таких же, но более изящных, почти симметричных когтей. Их движение было не хаотичным, а упорядоченным, холодным и расчётливым. От меня научилась, змеюка… Мы стояли, разделённые двадцатью шагами и двумя роями багровых лезвий, парящих в мёртвом воздухе.

Атака началась без сигнала. Мои когти, повинуясь импульсу, рванулись вперёд веером, пытаясь охватить её с флангов. Её лезвия не стали уклоняться. Они сомкнулись в мгновенную, вращающуюся цепь, которая описала перед ней полукруг. Послышался резкий, сухой звук, словно ломались хрупкие сосульки, когда мои удары встретили её барьер. Багровые искры посыпались на шлак. Я почувствовал лёгкий, болезненный откат в сознании – связь с двумя моими когтями оборвалась, они рассыпались в пыль.

Не давая опомниться, она контратаковала. Её цепь распалась, и три её когтя, словно отточенные дротики, устремились ко мне по разным траекториям. Я сгруппировал оставшиеся четыре своих лезвия, заставив их вращаться передо мной с бешеной скоростью, создавая вихревой щит. Её снаряды вонзились в это вращение, два из них были отброшены и растаяли в воздухе, но третий, самый быстрый, нашёл брешь. Он просвистел в сантиметре от моего уха, оставив после себя резкий запах меди и озона, прежде чем врезаться в камень позади меня с тихим шипением.

Напряжение росло. Поддерживать форму лезвий, управлять ими, парировать атаки и при этом не дать крови впитаться в землю или вернуться в рану – это было сложно, но за дни практики привычно. Пот заливал спину, разрез на ладони горел, каждый удар по моим когтям отдавался короткой, острой головной болью. Это не была её полная сила – это был жёсткий, контролируемый спарринг, где каждое движение стоило огромных усилий.

Я попробовал изменить тактику. Вместо широких атак сконцентрировал все четыре оставшихся когтя в один плотный сгусток и послал его в её центр прямой, быстрой линией, пытаясь пробить её защиту грубой силой. Она разомкнула строй своих лезвий, пропуская мой удар внутрь, и в тот же миг её оставшиеся когти сомкнулись вокруг моего сгустка, пытаясь сжать и раздавить его со всех сторон. В воздухе зависла напряжённая борьба – мой багровый шар, пойманный в ловушку из её изогнутых лезвий. Я чувствовал, как её влияние давит на мою, пытаясь разорвать мою концентрацию и заставить конструкцию рассыпаться.

Напряжение в воздухе достигло предела. Мой сгусток крови, зажатый в тисках её лезвий, дрожал, связь с ним грозила оборваться под давлением её воли. Отступать было нельзя. Сдаваться – тем более.

Я перестал бороться за контроль напрямую. Вместо этого я разделил внимание. Часть сознания, что удерживала кровавый шар от распада, продолжала давить, создавая видимость борьбы. А другая часть, более хитрая и гибкая, устремилась вниз, к земле под нашими ногами.

Мысленный крюк вонзился в шлаковую поверхность. Три булыжника, лежащих между нами, дёрнулись, приподнялись, отряхивая чёрную пыль. Я сжал их в кулаке воли, и с резким, сухим скрежетом их неровные края сточились, превратившись в грубые, острые пики. Всё это заняло два удара сердца.

И тогда я отпустил их. Не в неё – в пространство вокруг неё, по траекториям, которые заставили бы её отступить или отвлечься. Три каменных снаряда, пронзив воздух, устремились к ней с трёх сторон.

Её реакция была мгновенной. Она не стала уворачиваться. Её лезвия, сжимавшие мой шар, разомкнулись и отозвались обратно, растворяясь в потоке тёмной энергии, что вернулся к её руке. Освобождённый сгусток моей крови, потеряв давление, на мгновение завис неустойчиво. Этого мгновения ей хватило.

Её свободная рука описала в воздухе быстрый, сложный жест, пальцы сложились в чёткую, отточенную форму. Губы прошептали слова на древнем наречии, звуки которых резали тишину, как лезвия. И из центра её фигуры наружу хлынула сила.

Это была не вспышка света и не огненный шар. Это была ударная волна чистого, сконцентрированного импульса. Она ударила по воздуху неслышно, но её эффект был ошеломляющим. Воздух перед ней сжался, а потом рванул вперёд видимой дрожью.

Мои каменные пики, не долетев, остановились в воздухе, затрещали и рассыпались обратно в пыль, развеянные этим невидимым ударом. Мой сгусток крови, всё ещё висящий передо мной, был сметён этим порывом, как паутина ураганом. Он расплющился, растекся по невидимой стене и исчез, разорванный на молекулы её силой. Волна дошла и до меня, толкнув в грудь, заставив сделать шаг назад. В ушах зазвенело.

Всё стихло. Пыль медленно оседала. Я стоял, переводя дыхание, с пустой, гудящей головой и жгучей ладонью. Передо мной Иллиарис спокойно выпрямилась. Она опустила руку, что только что извергла разрушение, и поставила её на изящно выгнутое бедро. Другой рукой, с безмятежным, почти насмешливым выражением на обычно бесстрастном лице, она поднесла указательный палец к губам, а затем медленно, игриво поманила им меня к себе. Её жест был красноречивее любых слов. Он говорил о потраченном впустую времени на трюки, о нерастраченном потенциале, о том, что настоящий урок только начинается. Он говорил: «Ну же. Покажи наконец, чему я тебя на самом деле учила все эти месяцы. Или ты всё ещё боишься своей собственной силы?»

Я начал бормотать слова, не звуки, а вибрации, что резонировали с чем-то глубоким под ногами. Моя воля устремилась вниз, приказывая. Земля у ног Иллиарис вздыбилась. Из неё вырвались сплетения чёрных, жилистых корней, гладких и прочных, как стальные тросы. Они обвили её лодыжки с хлёсткой быстротой змей, мгновенно поползли выше, по икрам, к бёдрам, сжимаясь с тихим скрипящим звуком. Одновременно из трещин в земле рядом с её руками выстрелили тонкие, цепкие лианы, обвивая её запястья и предплечья, заламывая их назад, стремясь сковать каждый сустав.

Иллиарис на мгновение застыла, её тело напряглось в попытке рывка. Корни лишь глубже впились в землю, заставив её дрогнуть. На её обычно бесстрастном лице проступила тень холодной, чистой ярости от этой дерзости и внезапной потери мобильности. Её взгляд, полный этого гнева, вонзился в меня.

У меня не было времени на торжество. Пока её воля была занята борьбой с физическими оковами, я уже произносил следующее заклинание. Мои пальцы сложились в жёсткий знак, направленный в точку прямо между её ступней. Каменистая почва сжалась, а затем выплюнула наружу каменный шип. Он был острым, отполированным до тёмного блеска копьём, которое рвануло из земли с такой скоростью, что за ним остался лишь смутный след. Его острие было направлено прямо вверх.

Иллиарис отреагировала извержением. Её сжатый гнев, её магия, до сих пор сдерживаемая, вырвались наружу. Это был взрыв чистой, фиолетовой силы, исторгнутый из самого центра её существа. Он расширился куполом, мгновенным и беззвучным на вид, но с чудовищной силой.

Корни и лианы, сковывавшие её, коснувшись этого фиолетового сияния, рассыпались в прах, как песчаные замки под ударом. Каменный шип, уже почти коснувшийся её, в долю секунды обратился в мелкую, дымящуюся пыль. И тогда ударная волна, следующая за светящимся куполом, накрыла меня.

Воздух вырвался из лёгких. Я оторвался от земли, как тряпичная кукла, и отлетел назад, беспомощно кувыркаясь в облаке поднятой пыли и мелких камней. Удар пришёлся по всему телу сразу, оглушая, слепя внутренним звоном. Я рухнул на спину, и мир на мгновение погрузился в серый, хрипящий хаос. Пыль оседала на лицо, забивалась в рот.

Когда зрение прояснилось, я поднялся на колени, откашливаясь. В метре от меня лежал вырванный с корнем кусок дёрна. Иллиарис стояла на том же месте. Ни пылинки не было на её белом плаще. Лишь земля вокруг её ног была чисто выметена тем взрывом, образуя идеальный круг. Она дышала ровно, её взгляд, теперь уже лишённый ярости, был тяжёлым и оценивающим. Она не двинулась с места. Она просто показала, что любые оковы, любые атаки ничего не значат, когда противник может одним импульсом воли стереть их с лица земли. Урок был окончен. Цена за то, чтобы подойти так близко к победе, была выплачена сполна.