GORD / Ковчег - 98/2 ТОМ 1

Я молча кивнул. Моя память фиксировала каждую мелочь — трещину на стекле, номер вагона, лицо проводницы. Архив бегства.

В купе зашли двое пьяных. Увидели Лику.

— О-о-о, это мы удачно зашли, с наступа-ающим. Вы одна?

Я не сказал ни слова.

Просто встал, загородил проход и посмотрел на них. Молча. В упор.

Один из них шагнул вперёд — и вдруг остановился. Его взгляд заставил солдата замереть.

— Думаю, вам в другое купе, — отрезал я.

Пьяные вышли быстрее, чем вошли.

Лика тихо смотрела.

— А ты умеешь быть убедительным.

— Нет, — перебил я. — Нам не нужны такие попутчики. От них слишком много проблем.

Я закрыл входную дверь и сел напротив. Тусклый ночной свет освещал её задумчивое лицо, смотрящее на белоснежный вид за окном.

— С Новым годом… — произнёс я, не отрывая взгляда от часов.

— И тебя… — улыбнулась она.

Новый год. Ночь.

На часах — 00:09.

Поезд стоял у границы. За окном — чёрное поле, редкие фонари, мокрый снег и люди в форме, проходящие вдоль вагонов.

Лика спала, прижавшись щекой к свёрнутой куртке. Я не стал её будить.

Пограничник взял мой паспорт, посмотрел на фотографию, потом на меня.

В такие минуты человек перестаёт быть человеком.

Фамилия.

Дата рождения.

Номер документа.

Лицо для сверки.

Всё, что от тебя нужно системе, помещается в несколько строк.

Я убрал паспорт обратно во внутренний карман и почему-то подумал не о себе.

О прадеде.

А потом — о деде.

Не сразу лицо. Сначала руки. Большие, тяжёлые, рабочие. Такие руки не спрашивают разрешения у мира. Они берут и делают.

Дед родился в сорок пятом. Уже после войны. Где-то в Беларуси. Может, в Бобруйске. Может, рядом с Гомелем. Я не помню. Или мне рассказывали, а я забыл. Когда был молодым, я уважал его, но жизнью его не интересовался. Дурак был. Думаешь, старики будут всегда. Что успеешь спросить. Потом однажды оказывается — не успел.

Память странная штука. Она не хранит всё подряд. Она оставляет запахи, прикосновения, отдельные фразы. Иногда — то, чего не мог помнить, но тело всё равно помнит.

Мне казалось, я помню, как дед забирал меня из роддома.

Конечно, не мог.

Мне рассказывали. Потом я видел фотографию. Потом мозг сделал из чужого рассказа собственное воспоминание.

Но тело почему-то верило.

Конечно, я не мог этого помнить. Мне рассказывали. Потом я видел фотографию. Но в голове это стало настоящим.

Он сидит на заднем сиденье старой советской «копейки». За рулём — его сын. Я у него на руках, в ватном одеяле. Дед после суток дороги из Коростеня до Москвы. Лицо — как наждачка. Глаза голубые, с синими каплями. Улыбка до ушей.

Он держит меня осторожно, будто я не ребёнок, а что-то важнее.

— Гарные мужики будут, — говорит он.

И целует меня в щёку.

Ему тогда было сорок шесть.

Потом были годы. Тысячи километров между нами. Москва, деревня, зима, Новый год, редкие встречи. Детство вообще устроено жестоко: ты живёшь внутри любви и не понимаешь, что она конечна.

Была ещё одна поездка. На море, кажется. Или до Одессы. Всё смешалось. Мне было чуть больше года, брат тоже был рядом. Родители сдали нас деду на хранение, а он повёз нас в Беларусь. В места, где родился сам. В отчий дом. К своему отцу.

Я помню зелёные луга. Ветхие дома. Старую избу.

В избе на печи лежал старик. Совсем седой. Слеповатый. Как из сказки, только без сказки. Взгляд его был затянут мутной пеленой.

Это был мой прадед. Адам.

Дед держал меня на колене.

— Внуков привёз, — сказал он.

Старик повернул голову.

— Можно потрогать?

Дед посмотрел на меня.

— А коль не можно?

И засмеялся.

Прадед протянул руку. Шершавую, длиннопалую. Провёл ладонями по моему лицу. Медленно. Осторожно. Будто читал меня кожей.

— Старший? — спросил он.

— Старший, — ответил дед.

— Почему так долго не привозил? Такой большой уже.

Дед снова засмеялся.

— Так не большой. Им чуть больше года.

Прадед улыбнулся и протянул мне руку.

Я дал свою.

И тогда я увидел у него на предплечье, рядом с кистью, цифры.

06724

Выбито на коже.

Я не знал, что это.

Не понимал.

Не мог понимать.

Но запомнил.

Навсегда.

Пограничник вернул паспорт.

Я убрал документ во внутренний карман.

Лика всё ещё спала, прижавшись щекой к свёрнутой куртке. За окном медленно уходила назад тёмная земля.

Беларусь кончалась.

Швейцария. Горы.

На шестой день мы пересекли Рейн. Воздух стал разрежённым, острым, пахнущим хвоей и снегом.

— Древние, стёртые горы. — Лика смотрела на вершины. — Идеально, чтобы что-то спрятать на миллионы лет.

Подъём был крутым. У ручья она остановилась, достала последние припасы — смятую шоколадку и орехи. Разделила пополам.

— Белково-углеводная смесь. — Протянула мне половину. — Пей. На высоте обезвоживание быстрее.

Наши пальцы встретились. Её рука была нежной, но твёрдой.