GORD / Ковчег - 98/2 ТОМ 1

Я лежал в темноте и моё дыхание замерло.

Не потому, что воздуха не хватало — в душной бабушкиной квартире его было достаточно. Дышать мешал воздух, пропитанный временем. Густой, вязкий. Казалось, сами стены замерли, и вслушивались в каждый шорох.

Сев на скрипучую пружину дивана, я протёр лицо руками. Кожа была холодной и влажной. Прямо здесь, сейчас, я был всего лишь человеком в чужой, запылённой квартире. Но стоило закрыть глаза — и мир менялся. Я проваливался не в сон, а в чужую жизнь.

Земля уходила из-под ног не здесь, а там. В теле, которое не было моим, сжимались мышцы, готовые к прыжку. В ноздри врезалась гарь и резкий, тошнотворный запах пороха. Я чувствовал, как чужая рука сжимает приклад оружия — вес, баланс, шершавость тактильной накладки.

Держи строй.

Слова в голове приходили яркими вспышками, отдавали жёсткостью в спине, плечи были напряжены словно скрученный металлический жгут, хребет становился несгибаемым.

Я резко открыл глаза, задыхаясь.

— Нет, — выдохнул я в темноту. — Это не я.

Я встал и подошёл к окну, прижал лоб к прохладному стеклу. За ним спал чужой двор, мир, который всё ещё был цельным.

— Я не он, — прошептал я своему отражению. — Я не могу быть таким, как он. Не хочу.

Это и было моим оружием. Моим правом сказать «нет». Леви выбора не имел. Его сделали солдатом. Меня только пытались загнать. И пока я чувствовал этот комок страха в горле — у меня был выбор.

Давление в комнате исчезло. Не потому, что угроза миновала. Потому что я перестал быть для неё мишенью.

За спиной скрипнула дверь.

Лика стояла на пороге, закутанная в большой вязаный платок. Её лицо в свете уличного фонаря было острым и напряжённым.

— Ты не спишь.

— Не могу.

— Что-то случилось?

Она сделала шаг в комнату.

Ночная прохлада повеяла от окна. Я сидел в углу комнаты у окна и смотрел на ночное небо и только лунный свет слабо освещал комнату.

— Там… на столе. То почему меня ищут.

— Что это?

— Я помню корабль. Не сон. Именно помню.

— Какой корабль?

— У Плутона. Или рядом. Не знаю. Там были люди. Мало. И записи. Мои записи.

— Артём…

— Подожди. Это не самое странное.

Лика села рядом, открыла исписанную тетрадь и остановилась на дате: 7 мая 2039 года.

Я сидел в своей каюте в тусклом освещении. Этому свету было уже миллионы лет. Как и этим стенам. Те, кто смог уцелеть, называют этот корабль Ковчегом.

Мы знали лишь одно: корабль уже был на Земле ещё до того, как человечество обрело собственное сознание, самоопределение и цель в этом мире.

Корабельный разум называл себя сознанием прародителей, вшитым в систему Ковчега. Он повторял одно: всё должно стать единым.

Ковчег построили не для спасения.

Эхо — это мы.

ЛИКА!!!

Имя было подчеркнуто трижды.

— Я помню, как родился.

— Так не бывает.

— Знаю.

— Артём…

— И я был не один.

— Я родился с осознанным «я», несвойственным для детей. Я помню первые свои мысли.

Первая мысль: красный. Толчок в плече. Тесно. Нужно было толкать в ответ. Сражаться за пространство.

Вторая мысль: холодно. Почему так холодно? Он не знал этого слова. Ему обо всём сказало его тело.

Третья мысль: ярко. Глаза щиплет. Почему я здесь? Раньше было тепло, темно, уютно.

Четвёртая мысль: я… Я был не один. Где ты? Страх наполнил тело. ГДЕ ТЫ?

Суета, голоса врачей. Медсестра, замотавшая меня в полотенце, убежала к другому столу.

— Он не дышит, — сказала она.

— Я набрал холодный воздух в свои больные лёгкие и издал первый крик. — И крик раздался в ответ.

— Новорождённые не помнят роддом.

— Я знаю.

— Тогда почему ты говоришь так спокойно?

— Потому что там был ещё кто-то.

— Кто?

— Мой брат.

— У тебя есть брат?

— Нет. Но я его помню. По этой причине ты сейчас держишь эту тетрадь.

Взгляд Лики бежал по словам, записанным в тетради. Она наконец увидела своё имя.

— Теперь ты понимаешь, что мы заговорили не просто так. Ты тоже это почувствовала.

— Артём… Петер видел ветки после контакта. Сьюзан — после Эхо-1.

Она замолчала.

— Но ты не подключался.

— Нет.

— Тогда почему ты помнишь то, что система ещё не успела тебе показать?

— Они не играют, Артём. Они рассчитывают. А ты в их расчётах — критическая переменная. Если ты отказываешься быть ею…

— Пусть удаляют. — Я не почувствовал бравады, только холодную решимость. — Я не хочу быть цифрой в расчётах системы.

Я смотрел на неё и думал: Она была образом из моих фантазий, который приходил ко мне по ночам. Тенью девушки, которую создало моё сознание. Много ночей проходило с целью погрузиться в сон и встретить её. А сейчас… она здесь. Она дышит. Смотрит на меня и ждёт ответа, который я не способен ей дать.

И я понял: если я соглашусь пройти этот путь. Путь, по которому ступал Леви, — я пойду не ради правды и не ради спасения мира. Я пойду ради того, чтобы изменить то, на чём сон мой много лет обрывался. Я обязательно поймаю её руку, для того чтобы она продолжала вот так сидеть рядом. Я должен понять, что происходит. И, может быть, мы сможем помочь друг другу не стать жертвой системы.

Лика смотрела на меня, и её глаза постепенно менялись. Уходила сухая оценка. Появлялось что-то сложное — растерянность, надежда, усталость.

— И что теперь?

— Женева, Швейцария. Координаты в тетради. Я должен проверить информацию, которую Маркус должен был оставить.

Лика молчала долго. Так долго, что я уже решил — она не ответит. Потом она протянула руку и коснулась моей ладони кончиками пальцев, будто проверяла, настоящий ли я.

— Тогда идём, — сказала она тихо.

Мы сидели так ещё несколько минут. Потом она ушла в спальню. А я остался на кухне — смотреть в окно, слушать тишину и думать о том, что только что пообещал.

На кухне пахло временем… Я не мог уснуть — и, похоже, не я один. За окном — жёлтые уличные фонари, и ни души вокруг. Четыре утра, время, когда слишком поздно ложиться спать и слишком рано вставать. Распечатка Талла, лежавшая на столе рядом с моим блокнотом и чашкой холодного чая, выглядела неуместно: всё было написано слишком умно, слишком сложно для человека, привыкшего к цифрам. Лика вышла из спальни. Она тоже не спала. В руках у неё был фотоальбом с пожелтевшими страницами.

— Взгляни, — сказала она, кладя альбом на стол. «Моя бабушка в молодости».

На пожелтевшей фотографии улыбалась девушка с ярко-рыжими волосами. Не натуральный рыжий — химический, токсичный, модный в шестидесятые.

«Она покрасила волосы в самый яркий цвет, который смогла найти», — сказала Лика со спокойной улыбкой. «Она часто говорила: „Если ты собираешься изменить себя, сделай это так, чтобы прежний ты не узнал себя“».

— Говорила: если уж менять себя, то так, чтобы старый ты себя не узнал.

Я посмотрел на фотографию, потом на неё. Потом пошёл в прихожую, к зеркалу. В отражении стоял измученный мужчина с тёмными кругами под глазами. Артём Соболев, аналитик, который четыре года просидел в офисе и теперь бежит от организации, чьё название звучало как плохая шутка.

— У «Заслона» есть наши фото, — сказал я, разглядывая своё лицо. — С камер, из паспортов, с пропусков.

Лика подошла к зеркалу, встала рядом.

— Значит, нужно дать им другие лица.

Она открыла шкаф в ванной. На верхней полке стояли забытые коробки: краска для волос «Медный закат», окислитель, перчатки. Срок годности истёк два года назад. Я открыл кухонный ящик, достал ножницы.

— Кто первый?

Она молча села на стул. Я взял первую прядь, замер.

— Ты уверена?

— Делай.

Ножницы скрежетали. Пряди летели на пол. Лика не жаловалась, но я видел, как её пальцы сжимаются в кулаки. Через десять минут её волосы стали короткими, неровными — мальчишескими.

— Я попытался сделать полукаре. Тебе идёт.

— Теперь твоя очередь.

Я сел на табурет. Её руки двигались методично, без сантиментов. Когда закончила, в зеркале отразился мужчина с короткой стрижкой, с резкими чертами, которых раньше не было видно.

— Похож на зэка, — усмехнулся я. — Секунду.

Я достал триммер из сумки.

— Смотри, хочу как он. На фотографии был Киллиан Мёрфи из «Острых козырьков». Трейлер видела? Справишься?

Лика запустила пальцы в мои волосы, сжала, натянула.

— Я попробую.

В зеркале светилась её улыбка.

— Теперь краска.

Запах аммиака заполнил кухню. Через двадцать пять минут Лика взглянула на себя в зеркало и не узнала: рыжая, почти медная, с короткой стрижкой, без косметики. Чужая.

— Теперь ты, — сказала она, посмотрев на меня. — Но у нас только один набор.

— Мне достаточно.

Я открыл ящик. Там лежали старые вещи: очки в толстой оправе, кепка. Я примерил очки — они скрывали взгляд.

— Идиот, — сказала Лика, но улыбнулась.

Я нашёл в шкафу старую кожаную куртку вместо пиджака. Кепку, которая скрывала стрижку.

Мы стояли друг напротив друга в предрассветных сумерках. Два незнакомца в чужой кухне.

— Артём Соболев и Лика Каннингем остались здесь, — тихо сказал я. — Кто мы теперь?

— Пока никто, — ответила она. — Пока не придумаем.

Лика собрала волосы с пола в пакет, вымыла раковину, протёрла всё. Профессионально. Никаких следов.

На рассвете мы вышли. Я — с тетрадью в рюкзаке, Лика — с ноутбуком под мышкой. В прихожей я поймал своё отражение: чужой человек в кепке и очках смотрел на меня в упор.

— Готов? — спросила Лика.

Я кивнул.

Дверь закрылась.

Утренний город был пустынным. Первые трамваи, дворники, молочные фургоны. Два незнакомца с рюкзаками шли к вокзалу, растворяясь в толпе таких же ранних путников.

— С Ленинградского — самоубийство, — сказал я. — Там камеры в каждом углу.

Поезд тронулся. Москва уплывала за окном.

Санкт-Петербург встретил нас серостью и белоснежным снегом. Нева дышала тяжело, как живое существо. Чайки кричали точь-в-точь как на Балтике.

— Забавно, их я видел только на море, — заметил я.

— Особенный город, — отрезала Лика.

Мы сняли маленькую квартиру на верхнем этаже старого дома на Петроградской. Лестница пахла известкой и сыростью. Ступени скрипели, отпевая каждый шаг. Окна выходили на реку. Ставни не закрывались до конца, и по ночам в комнату пробивался свет от воды.

На следующее утро я проснулся от того, что в комнате пахло не сыростью, а чем-то сладким.

Лика сидела на подоконнике, скрестив ноги, и смотрела на меня. В руках она держала что-то маленькое, пёстрое.

— С добрым утром, — сказала она.

Я сел, протёр лицо. Вчерашний разговор висел в воздухе, но сегодняшний день отдавал спокойствием.

— Что это? — спросил я, кивнув на её руки.

Она протянула мне фенечку. Сплетённую из простых ниток — синих, серых, с одной золотистой нитью посередине. Кривоватую, самодельную, но явно сделанную с огромным терпением.

— С днём рождения, — сказала Лика. — Сегодня двадцать восьмое декабря. Ты забыл?

Я забыл.

Смотрел на нитки и не сразу понял, что именно забыл.

А она — помнила.

— Откуда ты… — начал я.

— Из твоего паспорта, — перебила она с лёгкой улыбкой. — Ты оставлял его на столе, когда мы искали вещи. Я запомнила.

Я взял фенечку. Нитки были грубоватыми, но тёплыми на ощупь. Живыми.

— Надень.

Я надел на запястье. Синее, серое, золотое. Приятно. Тепло. Давно мне не делали подарков.

— Спасибо.

И это слово значило больше, чем всё, что я говорил за последние дни.

Лика кивнула, отвернулась к окну. Но я видел, что она улыбается.

Город за окном просыпался. Чужой, но уже не такой пугающий.

Телефон в куртке завибрировал — коротко, требовательно. Сообщения.

«Ты куда пропал? Почему не звонишь?»

Я смотрел на экран и несколько секунд не мог понять, что чувствую. Мать писала редко. Она вообще не была сентиментальной. Если она написала — значит, реально всполошилась.

Я набрал ответ, стараясь, чтобы пальцы не дрожали.

«Мам, прости. Я не в Москве. Уехал по работе. Всё нормально, не переживай».

Потом ещё одно сообщение, уже спокойнее:

«Далеко хоть?»

Я посмотрел в окно. Озеро дышало утренним туманом. Где-то внизу звякнула посуда в кафе.

«В Петербурге. Красиво очень».

Я достал телефон и, сам не знаю зачем, сфотографировал Лику. Она сидела на подоконнике с кружкой кофе, рыжие волосы разметались по плечам, глаза щурились от солнца. Идеальный кадр.

«Я не один. Не переживай».

Я отправил фото и только потом подумал: если «Порог» следит, они уже знают. Но эфир молчал. Значит, мы пока не в приоритете.

Минута. Вторая. Потом пришёл ответ:

«Ну ты и зараза. Фотку нормальную пришли, лица не видно. И чтоб позванивал».

Я улыбнулся. Спрятал телефон.

— Что-то случилось? — Лика обернулась на звук.

— Нет. Просто… семья.

Её лицо изменилось. Совсем чуть-чуть: дрогнули уголки губ, ресницы опустились. Она отвернулась к окну, сделала глоток кофе. Но я заметил. И впервые за всё время нашего знакомства увидел в ней не холод аналитика, не тепло женщины — а что-то другое. Пустоту. Там, где у других — дом.

— Лика?

— Всё хорошо, — ответила она слишком быстро.

Я подошёл ближе. Встал рядом. Молча.

Она молчала долго. Смотрела, как чайки кружат над водой.

— У меня не так, — сказала наконец. — Не с кем переписываться. Не с кем делить… это.

Она повела рукой, указывая на город, на озеро, на утро.

— У меня никого не осталось.

Я сжал челюсть. Слова застряли в горле. Хотелось сказать что-то правильное, но правильных слов не было.

Я не нашёл слов.

И впервые за долгое время решил, что это не важно.

Я взял её за руку.

Она посмотрела на меня. В серых глазах больше не было пустоты. Там была усталость. И надежда, которую она прятала глубоко, как запрещённый артефакт.

— Знаешь ты первый, кто показал меня маме, даже не зная, что это для меня значит.

Я сжал её пальцы.

— Теперь у тебя есть кому писать.

Она улыбнулась. Сквозь слёзы, которые так и не пролились.

— Зараза, — прошептала она, передразнивая интонацию моей матери.

Мы стояли у окна, глядя на озеро, и молчали. Но это молчание было другим. Тёплым. Домашним.

Три дня без плана. Без маршрута. Просто остановка.

На третий день к вечеру мы вышли на набережную, когда солнце уже висело над куполами, готовое провалиться за горизонт.

Ветер усилился. Лика стояла у парапета, облокотившись на чугунные перила, и заправляла волосы за уши, но ветер выдувал их снова и снова. Пряди выбились из небрежного пучка, рассыпались по плечам, вспыхнули на солнце.

Рыжий.

Я смотрел, как ветер играет с её волосами, как свет перетекает по ним, делая их то медными, то почти золотыми. Это длилось секунд пять, не больше. Но в эти секунды мне показалось, что я вижу её впервые.

Она повернула голову. Поймала мой взгляд.

На мгновение замерла.

Потом уголок её губ дрогнул — не в улыбку, а в вопрос, который она не задала вслух.

Я резко отвернулся. Уставился в воду. Сделал вид, что чайки невероятно важны.

— Ветрено.

— Угу, — тихо ответила она.

Больше мы не говорили об этом.

Ночью я долго не мог уснуть.

Лежал на краю кровати — буквально на краю, свесив одну ногу, готовый в любой момент сорваться и уйти. Так я спал всегда. На границе. В готовности.

Лика дышала ровно, уткнувшись лицом в подушку. Её рука лежала поверх одеяла, расслабленная, открытая.

Я смотрел в потолок и думал о том, что завтра, возможно, снова придёт видение. Коридор. Фигура в тени. И я проснусь с криком, который застрянет в горле.

Но видение не пришло.

Я провалился в сон внезапно, как под лёд.

Мне снилась Нева. Спокойная, без ряби. Она отражала небо, и в этом отражении нельзя было понять, где верх, где низ. Я плыл, вода была плотной, как смола. А потом её руки легли мне на плечи. Я почувствовал, как её пальцы коснулись шрамов на спине, и я перестал бороться. Морфей обдал меня сном.

Лика открыла глаза.

Солнце уже пробивалось сквозь неплотные ставни, чертило полосы на полу. В комнате было тепло.

И пусто.

Она села рывком. Сердце ухнуло вниз, в живот, в самые пятки.

Кровать рядом — остывшая. Моей куртки на стуле нет. Кроссовок у двери — нет.

Лика замерла, прислушиваясь к звукам квартиры. За окном, где-то далеко гудел город.

«Ушёл».

Мысль пришла не как страх — как факт. Обречённый, неизбежный. Как отец, который вышел за сигаретами. Как всё, что она когда-либо пыталась удержать и не смогла.

Она сидела, обхватив колени, и смотрела на дверь. Считала удары сердца. Не думала ни о чём.

Щёлкнул замок.

Лика не шелохнулась.

Дверь открылась. Я вошёл — с бумажным пакетом в одной руке и двумя стаканами кофе в картонном держателе в другой. Под мышкой была зажата утренняя газета.

Я замер на пороге, увидев её лицо.

— Я… — начал я. — Ты испугалась?

Она не ответила. Лишь смотрела на меня с чувством облегчения: настоящий.

— Пирожки с вишней. Ты такие вроде.

Она не дала мне договорить.

Лика встала, подошла, взяла у меня из рук пакет, поставила на тумбочку, забрала кофе, положила рядом. И только потом, уже не прячась, не отводя глаз, обняла меня.

Коротко. Крепко. Как родного.

Я замер. Руки висели в воздухе, не зная, куда деться. Потом, очень осторожно, боясь спугнуть, я положил ладонь ей на спину. Между лопаток.

Она не отпускала. Стояла, уткнувшись лицом мне в грудь, и я чувствовал, как бьётся её сердце — быстро, испуганно, ещё не веря, что я вернулся.

— Я думала, ты ушёл…

— Я выходил за завтраком.

— Я знаю. — Она подняла голову, посмотрела на меня. Глаза были влажными, но она не плакала. — Я знаю. Но когда проснулась, а тебя нет… я вспомнила про отца.

Я замер.

— Он вышел утром. Сказал, что вернётся. Я ждала до вечера. Потом до утра. Потом… — она запнулась, — …дольше.

Она говорила тихо, почти шёпотом, но каждое слово ложилось тяжело, как камень.

Я молчал. Не потому, что нечего было сказать. Потому что здесь не нужны были слова.

— Поэтому, когда я проснулась, а тебя нет… — Она не договорила.

— Я здесь. — Я улыбнулся в её макушку. — Я вернулся. И не уйду.

Она подняла голову. Выдержала паузу. Очень долгую.

А потом — я не понял, кто из нас сделал первый шаг, — её губы коснулись моих.

Коротко. Почти невесомо. Как вопрос, который она боялась задать вслух.

Я не ответил. Не успел. Она уже отстранилась, смущённая, но не жалеющая.

— Обещаешь? — прошептала она.

— Обещаю.

Она стояла, уткнувшись лицом мне в грудь, и я чувствовал, как бьётся её сердце. Быстро. Испуганно. Как у ребёнка, который боится, что его снова бросят.

Я закрыл глаза. И вдруг вспомнил тот сон. Там, на краю падающего корабля, она тоже тянула ко мне руку. Но тогда я не успел. Она исчезла раньше, чем я коснулся.

А сейчас — успел.

— Я здесь.

Она не сразу поверила.

— Ты уйдёшь, — сказала она тихо. — Все уходят.

Я покачал головой.

— Я постараюсь не уйти.

И это было не просто обещание. Это был выбор. Самый главный в моей жизни.

Мы стояли так посреди комнаты, и утренний свет заливал нас, и где-то внизу уже звякали чашками в кафе, и мир за окном жил своей обычной жизнью, не зная, что здесь, в этой тесной квартирке над Невой, два человека только что заключили молчаливый договор: быть друг у друга.

Потом она отстранилась. Вытерла глаза — украдкой, я не заметил. Улыбнулась — слабо, через силу.

— Пирожки, говоришь?

— С вишней.

— Давай завтракать.

Мы сели у окна. Кофе остыл, пирожки раскрошились на тарелке. Газета так и осталась неразвёрнутой.

Впервые за много недель видения не пришли ко мне.

И это был не побег. Город дышал ровно.

Нева молчала.

И впервые за долгое время мне стало страшно это потерять.

Достал из кармана два билета.

— Лика, нам пора уходить.

— Сегодня? Я думала, у нас есть пара дней…

— Нет. Нужно делать это сейчас. Завтра город опустеет, и мы будем как на ладони. Отправление в 18:26.

— Понимаю… — пробормотала Лика, осунувшись.

Через несколько часов мы обошли банкоматы, сняли все деньги со своих карт. Мне пришлось заложить свою золотую цепь, чтобы нам хватило денег на первое время.

— Не жалко?

— Жалко, — выдохнул я.

— В Швейцарии у меня есть сберегательный счёт. — Лика опустила глаза, понимая суть происходящего. — Он достался мне от отца. Надеюсь, там что-то есть. Мы обязательно её вернём.

Мы сели в старый вагон. Каждый в вагоне выглядел беглецом на отдыхе. Люди ехали либо к родственникам, либо отдыхать.

— Нужно отдохнуть, — отбросил я, отворачиваясь к стенке.

Белоруссия. Ночь.

Плацкарт пропах дезинфекцией, варёной курицей и махоркой. Лика стояла в тёмном коридоре, прижавшись лбом к стеклу. За окном — чернота, редкие огни хуторов, станции, пролетающие мимо, как обрывки чужой жизни.

— Как будто мир уже закончился, — прошептала она. — А поезд — его последний нервный импульс.