Венера-Москва-Юпитер. Книга первая: Через тернии

Глава

Посвящается поколению

Титанов послевоенного возрождения

и моей любимой Маме

Пролог

— Минхо, что у тебя на радарах? — спросила стройная девушка, входя в рубку пружинистым шагом. Не дожидаясь ответа, она склонилась к мониторам над плечом дежурного механика. — Как, теплоотведение справляется? Сколько до завершения разгона?

Стремительным движением она закинула за ухо две непокорные пряди, выбивавшиеся из короткой причёски. На лице не осталось и следа от короткого сна, который она себе позволила впервые за последние двое суток.

— Капитан, набор крейсерской скорости завершим через семнадцать минут. — Джиён, дежуривший на пульте механика, развернул перед ней персональный визор. — Эта русская разработка выдала 7% экономии в режиме 1,2g за последние четыре часа, пока вас не было на мостике, госпожа.

— Радары стабильно ведут две преследующие нас цели, капитан. Ускорение — 1,2g. Дистанция — 150. Перехват исключён. — По лицу пилота пробежала тень неуверенности, голова едва заметно ушла в плечи. — Последний час наблюдаем три новые метки класса фрегат. Идут пересекающимся курсом вдоль внутренней границы пояса. Сигнатуры — в пассивном режиме сопровождения. Вероятность перехвата ниже 10%.

Поняв, что выговора не последует, он повернулся в кресле, выражая готовность выполнить любое её распоряжение по первому знаку.

— Мы можем оторваться от двух преследователей, перейдя на кратковременное ускорение в 3g, но если при этом надо будет сменить курс, то это полностью разрядит накопители.

Фарфоровое лицо девушки осталось неподвижным, только лихорадочный блеск глаз выдавал возбуждение.

— Джиён, рассчитай карты энергопотребления на манёвр по этой цепочке векторов к точке «В» с максимальным ускорением и определи, когда активировать полог маскировки. Проверь, хватит ли накопителей удержать маскировочные поля под ускорением 3g. — Невольно копируя свою знаменитую бабку, она скупым жестом перекинула на панель механика задание.

Молодая госпожа Тен прикрыла глаза, и пушистые ресницы на мгновение смягчили её лицо. Нежный овал, почти детская беззащитность — именно такой образ наследницы богатейшей семьи мира месяцами не сходил с обложек светских журналов Сеула. Но в рубке на этот счёт давно никто не обманывался. Для «Квансона» это был первый полёт, для экипажа — нет: все давно работали на семью Тен и знали, почему наследницей стала именно она.

— Минхо, вызови на мостик доктора Пака, да и доктора Кима тоже.

Космическая яхта «Квансон-Х» сошла со стапелей лунной верфи «Хэтпит» меньше года назад, и за показной роскошью скрывался универсальный корабль, оснащённый мощной гибридной плазменно-ионной установкой с квантовым ускорителем. По этой причине яхта и была выбрана главой корпорации для проведения эксперимента по созданию первого в истории гиперпространственного перехода. Перед внутренним взглядом капитана замерцали голубые нити схем: «Посмотрим, что ещё сможем выжать из русской разработки.»

Путь от Луны до Марса они проделали вполне спокойно, но на орбите красной планеты начались странности. Сначала им долго не давали коридор, а потом пришлось дважды менять стыковочный док. Дозаправку и техобслуживание перед рывком к астероидному поясу «Квансон» проходил в странном соседстве с двумя транспортами, которые больше напоминали усиленные фрегаты-перехватчики. Теперь же их просто брали в классические клещи.

— Чем могу быть полезен, мисс Тен? — руководитель научной миссии с видимым усилием перешагнул порог рубки и сразу же, не дожидаясь приглашения, присел на свободный откидной стул. А следом за ним, чуть сгибаясь от непривычной тяжести, вошёл главный инженер по гиперприводу доктор Ким.

— Мы сможем пройти в прокол следом за зондом? — Не открывая глаз, капитан задала вопрос решительным тоном. Она что-то анализировала на визоре контактных линз и не хотела отвлекаться на окружающую обстановку.

— Простите, мисс Тен, это невозможно. — Доктор Пак чуть привстал, но тут же торопливо сел обратно. — Перед нами стоит конкретная задача: протестировать гиперпривод и отправить зонд из точки А в точку В на одну астрономическую единицу. А мы ещё даже не вышли в точку запуска. Вы представляете, что будет, если мы активируем зонд здесь, на виду у всех. Что скажут русские? Как мы объясним, что опередили их на несколько месяцев? Они могут заподозрить, что мы скопировали схему с их экспериментальных зондов.

— Доктор Ким, вы сможете настроить гравитационную воронку достаточного диаметра, чтобы прошёл «Квансон»? — девушка открыла глаза и пристально посмотрела на второго учёного.

— Простите, госпожа Тен, к сожалению, это невозможно. Диаметр прокола рассчитан на прохождение зонда и составляет три метра. И позвольте напомнить, насколько это опасно — ведь это первый экспериментальный запуск, и мы не уверены, что смогли все компоненты повторить точно, как у разработчиков.

— Капитан, карты энергопотребления по заданной цепочке готовы. Желаете ознакомиться?

Девушка коротким движением кисти подхватила результаты на свой визор и вновь прикрыла глаза. В рубке на пару минут установилась уважительная тишина. Потом она махнула в направлении Джиёна: — Проверь. У нас растёт отклонение по импедансу.

— И всё же, доктор Ким, рассчитайте входящую мощность на гипердрайв для прокола в семнадцать метров и оцените время раскрытия воронки. Длина «Квансона» — сорок два метра. Смоделируйте упреждение, чтобы мы успели проскочить.

— Надо считать нагрузку всех компонентов системы. Это небыстро, и я всё равно не уверен в результате.

— Я понимаю. У нас два дрона — смонтируем силовую установку с резервного экземпляра. Даю вам с доктором Паком сутки на разработку решения. Нам в любом сценарии идти до внутренней границы пояса ещё больше сорока восьми часов, тем более с учётом манёвра уклонения.

Юнби Тен открыла глаза, повернулась к пилоту и решительно приказала:

— Минхо, выполняем разгон на 1,5g. Готовимся перейти на 3g через десять часов. Цель — первыми уйти в астероидный пояс. Там окончательно оторвёмся. Идём на точку Лагранжа-1. Они побоятся приближаться к станции наблюдения NASA, где всё слишком на виду. Маскполя — по моей команде. Покинем эклиптику, а когда останется треть пути — встанем под полог.

— Джиён, собирай анализ сигнатур преследователей, а я пока поиграю с ними в одну интересную игру.

Глава 1

— О, чудесное изобретение человеческого гения, вершина достижений цивилизации! — напротив меня уселся Лёха, подбрасывая в руке овощечистку.

— Подвинься по-братски, — Тимоха и Костя втиснулись поближе к чану с картошкой, засунув вёдра для очисток между ног. — Сашок, ты опять лучшую себе забрал?

— Да ещё и напротив головизора места позанимали, — перебил Лёха, расстроенно крутанулся к экрану и попробовал устроиться вполоборота. — Может, нас покажут?!

— Кто раньше встал — того и тапки, — усмехнулся я Тимохе в ответ, слегка смещаясь в сторону и протягивая руку к баку за новой картошиной. — Вот незадача! В наш век, когда космические корабли бороздят Солнечную систему, лучшие представители советского народа, триумфально доказавшего превосходство коммунистического образа жизни над загнивающим обществом потребления и наживы, сидят и скребут картоху архаичными овощерезками.

Моё ироничное возмущение поддержали товарищи по команде, хотя, конечно, отрабатывали наряд мы вполне заслуженно с точки зрения общественной морали и, тем более, Устава нашего училища.

— Браты, это… давайте поскромней и пошустрей, — буркнул капитан нашей хоккейной команды Тимофей Кабанов. — До обеда три часа осталось, надо пошевеливаться.

— Фигня вопрос, — хмыкнул Лёха, — подумаешь, центнер картошки перечистить.

— Налегай! Тоже мне — ударник кухонного труда. И поаккуратнее: дежурный проверит, кто сколько срезал. — Тимоха посмотрел на него с ядовитым прищуром, рассмеялся и взбодрил оптимистично настроенного Лёху тычком кулака в плечо.

В этот момент закончился репортаж о достижениях народного хозяйства и началась рубрика «Культура и Спорт». Мы на автомате чистили картошку, всё внимание переключив на головизор. Пропуская мимо ушей анонсы балета «Перигелий» из Большого театра, кинопремьер и музейных экспозиций с артефактами из древних арийских катакомб с севера Урала, мы ждали объявления итогов хоккейного сезона.

И вот, наконец, после сюжетного пака о киберспорте, где рассказывалось, как российская команда участвовала в супер-мега-крутом ивенте какой-то фэнтезийной виртреальности, пошли новости спорта. Следом за интервью с победителями Всесоюзной Спартакиады Народов России на экране буквально на секунду мелькнула итоговая таблица нашего турнира, и симпатичная ведущая лишь объявила о его завершении. Мы разочарованно выдохнули. Ни славы, ни почёта, но хорошо хоть, что о скандальном инциденте не упомянули.

Вчера вечером после матча на трибунах заварилась нехилая потасовка — как раз когда мы, гордо подняв головы победителей последнего сезона Хоккейной лиги военных вузов, шли в раздевалку. К сожалению, с нашим участием. Хотя, если честно, я не сожалел и ещё раз так же врезал бы тому идиоту.

Мы выиграли финальный матч против команды кадетов Академии ракетных войск стратегического назначения со счётом 4:3, забив в последнюю пятиминутку третьего тайма и выстояв в меньшинстве почти всё оставшееся время.

То Лёха, спасая нашего вратаря Петра Ямщикова от скрытого броска, крюком клюшки скопытил нападающего противника, то, едва он вернулся на лёд, сам капитан нашей команды Тимофей в потасовке во вратарской нарушил правила и отправился отбывать штраф.

Мы уже почти в полном составе покинули лёд и скамейку запасных, направляясь в раздевалку под марш космонавтов, аплодисменты и крики трибун.

В ближайшем секторе над нашей скамейкой запасных радостно размахивали руками сокурсницы, которые собрались с разных факультетов поддержать сборную училища. Я заметил, как из соседнего сектора быстро спустился по лестнице и подбежал к кому-то из них массивный блондинчик.

Судя по раскрасневшемуся и не вполне счастливому лицу, он был из числа болельщиков соперников. Почему-то он подбежал прямо к Инге и, энергично размахивая руками, начал что-то ей выговаривать. Инга явно не была рада встрече, но спокойно и немного пренебрежительно отвечала ему, холодно отворачиваясь. Он схватил её за руку и попробовал развернуть к себе. Такой резкости она явно не ожидала и рванулась в сторону. Обидчик чуть не потерял равновесие, соседки Инги прыснули от его неуклюжести. Он дёрнул её за собой, не отпуская.

Увидев это, я не стал ждать: сбросил перчатки, шлем и клюшку на ближайшую скамейку и попёр прямо в коньках на трибуну, перепрыгивая через ступеньку.

Мы с Ингой Буркане учились в одной группе и служили в одном взводе. Она была пилотом разведывательного боевого роботизированного пехотного комплекса, поступила к нам после трёх курсов Рижского политеха и быстро стала своей: доброжелательная, весёлая, уважаемая ребятами. А ещё она мне нравилась.

Подбегая снизу, я лишь услышал обрывок фразы качка: «… наверное, потому что ты кричишь так же, когда тебе приятно…». Это был грубый наезд с намёком на позывной Инги — «Чайка». Я увидел, как у Инги затуманился взгляд, а на лице появились красные пятна. Этого мне хватило: ещё находясь на ступеньку ниже, я дёрнул парня левой рукой за плечо, разворачивая к себе, и пробил в челюсть снизу вверх. Апперкот. Хам пошатнулся, явно теряя ориентацию, но крепкая и тренированная туша не пожелала заваливаться. Он отмахнулся в мою сторону, и в этот момент сверху навалились его товарищи, как теперь было видно по нашивкам — курсанты из рязанского воздушно-десантного училища, издревле нас, космонавтов, недолюбливавшие.

Между нашими училищами давно шло соревнование на извечную тему: «кто круче». Десантники не упускали случая утереть нос космическим выскочкам, демонстрируя силу и выносливость, а мы доказывали своё право летать выше всех ловкостью и смекалкой.

Сзади подключились мои товарищи по команде, которые быстро смекнули, что «наших бьют», и бросились обратно из раздевалки на трибуны. Крепыш, видимо, не очень ещё ориентировался, плюс повлиял толчок подбежавших со спины приятелей: в итоге он, продолжая широко размахивать руками, опрокинулся на меня. Драться в хоккейной амуниции и коньках удобно только на льду, но плюс безусловно был: прилететь могло только по голове. Мимо нас, кувыркающихся по ступенькам вниз, спешили наверх ноги моих друзей.

Девочки у нас в училище только на вид были хрупкие, а на самом деле имели прекрасную рукопашную подготовку. Они забежали на несколько рядов выше, и часть встала в своеобразное оцепление, отсекая подкрепление из соседнего сектора, который почти в полном составе ломанулся к группе своих товарищей на поддержку. Алёна, подруга Инги, втиснулась перед ней, гася конфликт и прикрывая от товарищей грубияна.

Однако всё быстро закончилось, как только появился наряд военной милиции и дежурный офицер от нашего училища. Приплыли. Утешало, что «подвиг» мы совершили коллективный, а значит сверхжёстких мер вроде занесения выговора в личное дело, скорее всего, не будет. Тем не менее, видеопротокол инцидента показал, что удар я нанёс первым, и мне пришлось писать объяснительную в парткоме училища. Я, конечно же, ни словом не обмолвился о причине, побудившей меня вступиться за честь товарища, сославшись на силовой захват руки, который я углядел и который расценил как акт агрессии. В общем, загремели мы на хозработы, получив наряды вне очереди. Так мы оказались на кухне всей хоккейной командой. А мне так и вовсе четыре наряда влепили, тогда как всем — только по три.

***

— Курсант Вихров, стой!

Командный голос майора Ступицы, замначальника курса по политическому воспитанию, я узнал сразу. Максим Давыдович подловил меня на втором этаже, у главной аудитории кафедры масс-спектрального прибороведения. Я как раз вышел после последнего предэкзаменационного зачёта.

Вместо того чтобы спокойно готовиться к экзаменам, мне пришлось всех нагонять и закрывать зачётную неделю в числе последних. Хотя по специальности нам и не требовалось ремонтировать оборудование научников или глубоко разбираться в показаниях приборов, по государственному стандарту выпускники нашего факультета должны были иметь воистину университетское, политехническое образование — чтобы мы не только крестовую отвёртку от минусовой могли отличить.

Последние полгода нам рассказывали о приборах, летавших по Солнечной системе. Их было столько, что в ответе пришлось вспоминать целый список — семнадцать аппаратов, которые до сих пор где-то несут вахту в пустоте, хотя связь с ними давно потеряна. Зачёт принимал сам заведующий кафедрой космических аппаратов ИКИ АН СССНР1[1]. Он был требователен к каждой мелочи и чётко дал понять: у них там всё ещё надеются когда-нибудь разыскать и вернуть потерянные аппараты.

И вот теперь, после этого мучительного процесса — …политрук. Я выпрямил спину, развернулся через левое плечо, слитным движением принял строевую стойку и отдал честь.

— Здрав-жел-тов-майр! — Я внутренне напрягся, ожидая выволочки за дисциплинарный залёт. Наряды были отработаны, но, зная въедливый характер Максима Давыдовича, куда больше опасался другого: сейчас он с человеческим участием и теплом начнёт выяснять подноготную драки. И ведь шиш открутишься, если зацепится.

После отработки я встречал Ингу пару раз в коридорах учебного корпуса, но последние дня три она куда-то пропала. В первую встречу она сразу подошла и тепло меня поблагодарила, заглянув мне в глаза так, как только она умеет: смело, даже немного отчаянно и при этом очень доверительно. Но этот взгляд длился недолго, и она в своей весёлой манере заявила, что зря мы всё это до драки довели, мол, она и сама бы обидчику штаны на голову натянула. Когда она ушла, всей своей походкой демонстрируя независимость, у меня всё равно ещё долго держалось приятное чувство, что я поступил правильно. В тот раз я, правда, так и не решился спросить, что тому блондинчику было надо.

— Вольно! — издалека махнул рукой наш духовный наставник и идейный вдохновитель.

Вряд ли, конечно, он меня специально подловил, как я сначала подумал. Скорее, сработал его талант. Он всегда сходу мог мгновенно сориентироваться и выдать либо мудрое и полезное, либо озадачивающее и обязательное к исполнению для любого курсанта, с кем бы он и где бы ни встретился. Такой супер-реакцией и сообразительностью на поручения не мог похвастаться ни один из офицеров-наставников нашего потока, поэтому мы молча внимали и перенимали мудрость и опыт. Замполит подошёл достаточно близко и остановился в пятне солнечного света, блестевшем на начищенном первокурсниками паркете. Прозрачное окно, почти неразличимое в лучах света, к слову, тоже было старательно намыто безропотными первокурсниками.

— Осознал? — строго спросил майор, имея в виду недавние события. — Позор для училища — устроил драку в общественном месте! Центральные трибуны Ледового дворца в Лужниках!

— Больше не повторится! — энергично ответил я и, всем видом демонстрируя раскаяние, замер с серьёзным и немного печальным выражением лица.

— Это кто бы мог подумать! Хорошо ещё, что головидение не показало вашу потасовку. Задумайся, что было бы: попади этот выговор в твою характеристику. И это как раз перед распределением! Так и до штрафбата недалеко. — Он испытующе посмотрел на меня.

— Что невесел — нос повесил? — спросил или скорее констатировал майор, и, не дожидаясь ответа, сразу же закончил:

— Держись, боец! Пятый курс, он — что…? Правильно! Он — трудный самый! И, как нас учит партия, и говорил товарищ Ленин: «Учиться, учиться и ещё раз учиться!»

Пожурив, проведя воспитательную работу и подбодрив, он вздохнул и задумчиво остановил взгляд на моём лице.

Вообще-то, с Максимом Давыдовичем у меня сложились добрые отношения. Потомственный кубанский казак, майор частенько шутил, мол: «Пока коня с реактивной тягой не придумали, казаку в космосе делать нечего».

Поскольку он с детства увлекался книгами про космос, назначение в наше училище воспитателем подрастающего поколения космонавтов он воспринял с радостью. А училище было лучшим в Союзе. Об этом Максим Давыдович без устали напоминал, требуя, чтоб мы гордились, что учимся в Краснознамённом ордена Ленина Высшем командном училище Воздушно-Космических Сил Союза Советских Социалистических Народов России имени Юрия Гагарина. И мы это крепко усвоили за последние пять лет.

Мне же, как бывшему секретарю комсомольской организации училища, приходилось с ним много общаться по работе. Лишь в конце прошлого учебного года общественную нагрузку мне пришлось снизить: по здравом размышлении я признал, что он был прав — пятый курс самый сложный.

Моё желание уйти с должности секретаря комсомольской организации училища политрук принял не сразу. Это настолько значимая должность, что раньше никому и в голову не могло прийти отказаться от неё по собственной инициативе. Дальнейшая карьера по партийной линии почти всегда складывалась очень интересно и благополучно. Правда, было при этом и одно «но», которое для меня перевешивало все плюсы. Партийное назначение — это всегда заместитель. Пусть с огромной властью и полномочиями, но заместитель. Капитаном не стать. Первым на корабле после Бога не стать.

Мне приходилось быть очень аккуратным — ведь стремление быть первым не вполне соответствовало заповедям строителя коммунизма. В нас со школьной скамьи вкладывали, а иногда и вдалбливали, что общественное превыше личного, что ставить во главу угла своё желание стать начальником — проявление нескромной амбиции, а то и болезненной самовлюблённости. При этом нас всех готовили как людей, готовых принять ответственность за жизни других. И в этом-то и было всё дело: быть капитаном космического корабля, иметь возможность выбрать курс и первым проложить путь к звёздам — именно в этом заключалась моя мечта. В общем, тут всё на грани. Поэтому я учился и старался в первую очередь доказывать всё результатами. Дальше эту риторику развивать не буду, там много куда и, страшно подумать, как глубоко можно забуриться.

Помню наш первый обстоятельный разговор после того, как я подал заявление об отставке с должности секретаря. Мы обсуждали мой выбор жизненного пути в его маленьком кабинетике на четвёртом этаже, насквозь просвечиваемом солнечными лучами, в которых невинно кружилась весенняя пыль, хотя вокруг было образцово чисто. За приоткрытым окном умиротворяюще шумел парк, и где-то вдали раздавались мирные звуки города, который никогда не спит, а между нами — воздух трещал от напряжения.

Отругав меня за малолетнюю дурость и припугнув пятном на биографии на всю жизнь, политрук битых шесть часов пытался до меня достучаться. Он не жалел ни сил, ни времени, разъясняя, как это почётно: вступить в партию, ну и дальше идти туда, куда она, эта самая партия, пошлёт. А пошлёт, как водится, на самый ответственный и трудный участок. И перспективы были очень заманчивыми: международная работа, передовые стройки космической инфраструктуры, научные коллективы и прорывные опытно-конструкторские проекты с высоким уровнем доступа.

Мне стоило больших усилий выстроить разговор так, чтобы уважительно и аргументированно отстоять своё стремление в дальний космос. Не как юношеское желание помотаться в пустоте с капитанскими нашивками и рельсотроном наперевес, а как взвешенный и полезный вклад в освоение космоса и развитие народного хозяйства. Эх! После нескольких месяцев уговоров он наконец утвердил моего зама Фёдора Пролетаева секретарём комитета комсомольской организации училища.

После команды «вольно» в нашем училище можно было свободно общаться, обращаясь по имени-отчеству и без званий, поэтому я доброжелательно улыбнулся собеседнику, показывая, что готов внимательно слушать. Максим Давыдович, не найдя на моём лице энтузиазма броситься на великие свершения немедленно, тоже улыбнулся и констатировал очевидное, не преминув поддавить в очередной раз:

— Последний зачёт сдал — готов к выпускным экзаменам. А там и распределение по местам службы не за горами. Подумал, что будешь делать, если подзавалишь квантовую физику или навигацию?

Он многозначительно помолчал и добавил:

— Если не попадёшь в топ-пять операторов БРПК2[1]?

Он задумчиво сложил губы трубочкой и, мягко, с заботой поделился, поглядывая куда-то вправо, на стену, где висели портреты великих отечественных инженеров, конструкторов и учёных, внесших огромный вклад в развитие космических технологий:

— Мне разнарядка пришла на двух стажёров — младших офицеров в ГПУ: парень и девушка. Вот думаю, кого выбрать. Представляешь, такое второй раз на моей памяти за всё время: сразу в центральный аппарат главного политуправления! — Он воодушевлённо повысил голос и пристально посмотрел мне в глаза, следя за реакцией. — Так-то ты отличник учебной и боевой, экзамены сдашь, ну, может, только иняз если... А тут, считай, — гарантированная путёвка на интересную работу и переживать не надо: окажешься среди лучших или нет.

— Ну, английский у меня на отлично, а китайский, конечно, хромает, но он факультативно идёт.

В душе я не мог вообразить, где мне в космосе понадобится иностранный язык на таком уровне, как нас учили. В экипажи уже давно брали только русскоязычных, а перетереть где-нибудь на лунной базе на английском про чашку кофе — для этого пять лет углублённого специализированного инженерно-технического языка не требовалось.

Как бы там ни было, намёк Максима Давыдовича дорогого стоил — действительно крутое предложение для выпускника и редкий шанс для любого. Мне пришлось приложить усилия, чтобы не улыбнуться его хитрому манёвру, а максимально серьёзно задуматься. Я давно отработал эту технику: надо искать встречное конструктивное предложение, в данном случае — другую, более подходящую кандидатуру.

К сожалению, лучше всех как раз подходил Федя Пролетаев, но ему ещё год до выпуска. Подставлять ребят-сокурсников, которых я отлично знал почти всех, кроме, может быть, нескольких научников — морально было трудно. Мы часто с воодушевлением и почти фанатичным блеском в глазах говорили об экспедициях в глубокий космос, мечтали, как вместе открываем новые планеты и выкручиваемся из нештатных ситуаций.