Венера-Москва-Юпитер. Книга первая: Через тернии
Да, конечно, у меня мандраж присутствовал. Не так-то это и просто выбиться по всем экзаменам в пятёрку лучших, чтобы наверняка получить распределение в группу исследования Дальнего космоса. Но сразу сворачивать с намеченного пути и отказываться от мечты как-то слабовато для меня — поборемся. Пожалуй, белый камень можно метнуть в адъюнктов.
— Я бы рекомендовал Тихонову Ларису с аппаратной биоэнергетики. Её такое предложение точно заинтересует, особенно если дадут доступ к «Столыпину».
Переведя взгляд вверх, я сделал вид, что продолжаю обдумывать кандидатуры, и добавил:
— Она на прошлой неделе подала заявку на диссертацию по проблемам матмоделирования новых предпочтений в социальных системах с неопределённостью, или что-то в этом духе.
Товарищ майор строго на меня посмотрел и уже без улыбки сказал:
— Ладно, про Ларису хорошая идея, она имеет все шансы перейти на аналитическую работу. Поглядим. Сам-то, смотри, чтоб экзамены не завалить, а то потом и пожалеть можешь. И чтоб без приключений!
Он опять бросил взгляд на стену, на тот же портрет, как мне показалось.
— Буду стараться и выложусь по полной, — уверенно сказал я, про себя гадая, верна ли моя догадка: не мою ли кандидатуру он прикидывает для той самой первой межзвёздной экспедиции, о подготовке которой мы уже два года догадывались по косвенным разговорам. Интуиция у меня сработала. Ощутил я некоторую недосказанность и на кончиках пальцев почувствовал значимость этого разговора. Мне очень хотелось повернуть голову и проверить своё подозрение — чей именно портрет висит в этом месте на стене.
В этот момент мимо нас прошла группа курсантов-первогодков вместе с сержантом-наставником. Они мигом перешли на строевой шаг и промаршировали мимо майора, отдавая честь. Первогодки все как один были в полной форме, как на парад. Ну и правильно: экзамен — всегда праздник.
Воспользовавшись моментом, бросил короткий взгляд за левое плечо и с внутренним удовлетворением убедился, что наблюдательность меня не подвела: на стене был портрет Владимира Семёновича Леонова — изобретателя, учёного, автора теории Суперобъединения. Вот никогда специально не запоминал, но на подкорке отложилось.
Именно многотактовые гибридные квантовые двигатели, сконструированные и запущенные в производство на основе прототипов Леонова, сейчас вводили в серию на советских кораблях, строящихся на орбитальной верфи Луны. И моё зародившееся подозрение окрепло: что-то майор обдумывал параллельно с нашим разговором и не так уж хотел меня по разнарядке сагитировать.
— Ты же собирался куда-то идти? — повернулся ко мне Максим Давыдович. — Пойдём вместе, а то сейчас тут в аудитории все группы первых курсов пойдут. Пройдусь с тобой до улицы.
Мы быстрым шагом дошли до лестницы и спустились на крыльцо. Он повернул в офицерский корпус направо, а я — налево, в сторону казармы. На прощание Максим Давыдович ещё раз мне напомнил:
— Подумай над моим предложением. Хороший шанс — и в космос гораздо быстрее попадёшь, нам такие специалисты нужны.
Очень хотелось поесть, но даже во время выпускной сессии тренировки никто не отменял. Я свернул к стадиону. По расписанию меня ждал спарринг с космодесами четвёртого курса. Ребята хоть и были моложе, но ни разу от этого не становились мальчиками для битья.
***
Наше училище находилось в излучине Москвы-реки, недалеко от Карамышевского спрямления. Его построили недавно, лет десять назад, и это было видно по ампирной архитектуре, как раз тогда вошедшей в моду.
Я прошёл вдоль нагретой солнцем стены главного корпуса и свернул вглубь территории к плацу. Даже отсюда было видно, что на стадионе, расположенном ближе к берегу реки, уже начинается тренировка. Мне ещё предстояло пройти корпуса казарм и офицерское общежитие, и я стал разминаться на ходу. Живот предательски заурчал, когда я миновал правое крыло главного корпуса, где располагалась столовая. Чтобы заглушить ароматы, доносившиеся с кухни, я глубоко вдохнул влажный весенний речной воздух, наполненный запахами пробуждающейся зелени и терпких клейких листочков, которые разворачивались прямо на глазах под тёплым солнцем. Благодать, только отдыха не видать.
По мере приближения к стадиону стало понятно, что сегодня у нас сводная тренировка разных курсов: человек сорок встали в круг, разбились по парам и активно отрабатывали элементы русбоя. Вдоль кромки стадиона стояло несколько свободных от зачётов и занятий ребят с разных потоков, среди которых я узнал знакомых девчонок с факультета планетологии.
Беднягам не повезло. На протяжении многих поколений курсантов и студентов гражданских специальностей их, конечно же, в шутку называли астрологи-венерологи, хотя на самом деле они были астрофизиками-планетологами. Вообще-то их было удивительно здесь видеть, ведь они в полном составе уже полгода, если и появлялись в училище, то на выходные, да и то застать их можно было в основном только в библиотеке. Последнее время они не вылезали из ИКИ Академии наук.
Прозвище прицепилось давно: советская, потом российская, а теперь снова советская российская наука десятилетиями успешнее всех занималась Венерой. В мировом научном сообществе её даже прозвали Русской планетой. История забавно повторялась: когда-то Русским называли и Чёрное море, и Ладожское озеро. Смешные люди — сначала сами прозовут, а потом столетиями затаптывают факт и искореняют всякое упоминание.
Перейдя на бег, я помахал знакомым рукой и забежал в раздевалку, где меня ждал сменный комплект спортивной формы и защита для тренировки. Закончив разминку, я по указанию офицера-куратора встал во внутренний круг космодесантников. Курсанты выполняли упражнения в ратном коло: бойцы разбились на два круга — внутренний и внешний. Стоя друг напротив друга, мы по очереди проводили короткую атаку и отрабатывали защиту, потом один из кругов по команде тренера смещался, и противники менялись. Через три боя я схлестнулся с Лёхой, который играл защитника в нашей хоккейной команде, и мы оба тут же заработали штрафные очки за мягкую манеру спарринга. Рядом где-то взревел Петя Ямщиков, наш вратарь, косая сажень в плечах, после чего последовал смачный «Хэк!» и гулкий удар об землю, видимо, Петя кого-то перевёл в партер на добивание.
Со всеми космодесами, которых за взрывной характер боя в спарринге частенько называли космобесами, я был лично знаком и отлично знал, как их весёлый нрав на вечеринке, так и манеру лупить от души на ринге. Ребят отбирали по специальной медицинской программе: выносливость, сила и абсолютная непробиваемость, то есть психологическая устойчивость. Их добродушие могло сравниться только с их самоотверженностью.
Поскольку советская медицина не одобряла нейроимпланты и генные модификации, мы развивали природные качества и опирались на возможности организма. После открытия профессором Шведовым биоэнергетического контроля появились методики, позволявшие безопасно выводить человека на кратковременные пиковые нагрузки. Учили этому избирательно: только в нескольких специализированных училищах вроде нашего, после индивидуального отбора и специальных испытаний. И под грифом «секретно».
Раньше такие вещи относили к чудесам стресса: мать поднимала машину, спасая ребёнка, человек выживал под бетонной плитой. Шведов доказал, что часть этих механизмов можно контролируемо включать и гасить без ущерба для организма.
Я пока держался, но справа и слева то и дело кто-то вылетал из круга, вскакивал, отряхивался и бежал обратно на своё место. Удары становились тяжелее, дыхание сбивалось, постепенно я чувствовал, как руки наливаются тяжестью. Стало заметно труднее, когда прозвучал сигнал и мы поменялись сторонами. Теперь я стоял во внешнем кольце и коловращение продолжилось. Прозвучала команда сжать строй и биться стало неимоверно тяжело из-за тесноты и внезапно прилетающих чужих ударов. Как наши предки мечами махали от рассвета до заката — ума не приложу. Одно слово: «богатыри — не мы».
Следующим моим соперником неожиданно оказался Федя Пролетаев. Мы с Федей приятельствовали с моего второго курса, когда он только поступил и сразу самовыдвинулся в наш политкружок от ракетчиков. Политинформации он готовил блестящие: знал по именам и биографиям политических деятелей, разбирался в течениях и группах влияния глобалистского капиталистического блока, международных корпорациях и тех фантомных государствах, которые они успели вокруг себя нарастить.
В общем, за три года он заработал авторитет своими знаниями и аргументированной позицией, продвигающей политику партии и народа, да и парнем оказался хорошим, так что вполне заслуженно и справедливо на общем голосовании комсомольского собрания училища был избран секретарём комитета ВЛКСМ3[1] училища.
Тем неожиданнее было получить от него хитрый, я бы даже сказал, коварный удар. Я даже не понял сначала, что произошло. Он воспользовался сутолокой коллективной драки, подсел под мой блок и из приседа ударом ноги в бедро добавил мне вращения, выкидывая под удар соседнего бойца. Чужой удар, предназначавшийся соседу, вышвырнул меня из коло. Отряхнувшись и прохрустев шеей, я вернулся в строй, но хитро улыбнувшийся Федя уже сместился к следующему противнику, а мне пришлось отбивать атаку космодеса на голову выше меня. Я не успел даже толком встать в стойку, как опять сделал кувырок назад через спину, компенсируя очередной мощный удар в грудь.
Тренировка закончилась индивидуальными спаррингами. Мы столпились вокруг импровизированной арены и криками подбадривали товарищей. Шум поднялся на всю Москву. Финальный пятиминутный бой выдержали несколько десантников, и победитель был определён по очкам. Он традиционно получил желанную увольнительную в город и звание «Коловрата».
***
Распрощавшись с товарищами, я спокойно привёл себя в порядок. Сменил форму и не торопясь пошёл в столовую. Солнце припекало, и ветерок с реки под прикрытием густой тени от ветвистых лип на аллее приятно холодил мокрые после душа волосы.
Мысли вернулись к разговору с майором Ступицей. Всерьёз думать над его предложением, конечно, я и не собирался, но важность его рекомендации нельзя было недооценивать. Именно его заключение, помимо табеля с оценками и характеристики от начальника училища, определяло, куда направят выпускника. А после недавнего разговора с ним у меня забрезжила надежда, что есть шанс перепрыгнуть сразу несколько этапов подготовки и всё же попасть в экипаж рейдера «Сварог», сошедшего на днях со стапелей лунной верфи Союза. Корабль был спроектирован для первой межзвёздной экспедиции, старт которой Академия наук объявила на следующий год. Здесь я мог рассчитывать только на свои показатели по квантовой эмпатии и рекомендацию политрука.
Я зашёл в столовую в задумчивости, не глядя по сторонам, и набрал поднос: первое, второе и компот. В зале, рассчитанном на двести курсантов, на этот момент было мало людей. Во-первых, не положено, а во-вторых, все на сессии. Это нам, выпускникам, хорошо: можно в любое время быть в столовой, ведь у всех перед экзаменами последние полгода индивидуальный график. Хотя многие ребята из космодесанта, например, ещё даже не вернулись и проходят полевую аттестацию. Выездная сессия, так сказать, — нам сегодня в каком-то смысле повезло, что самых сильных бойцов на стадионе не было.
Квантовая эмпатия — ключ к современным полётам в космосе. Даже квантовые ускорители в руках пилота с развитым навыком эмпатии выводили навигацию на недосягаемый уровень. Что уж говорить про современные гибридные квантовые силовые установки вроде тех, что стояли на «Свароге».
И здесь не было никакой магии. За время учёбы нас крепко подковали по теории квантовой физики и высшей математике, но главный упор был на практические навыки. Скорость принятия решений и выбор цепочки векторов траектории мы нарабатывали как на базе маломерных судёнышек, вплоть до дронов охранных комплексов, так и на симуляторах тяжёлых кораблей типа «Сварога». Автономные экспедиционные космолёты дальнего радиуса действия были нашей общей мечтой и целью всех устремлений.
Это и определило мой выбор: за год до поступления открыли факультет аппаратной квантовой энергетики, куда я и поступил в надежде освоить новейшую технику, воплотившую передовые разработки на основе теории квантованного пространства. И ни разу не пожалел — мой расчёт оправдался. Почти оправдался.
Преимущественно выпускники нашего училища направлялись на объекты космической инфраструктуры орбитального и ближнего космоса, я же мечтал попасть в исследовательский корпус.
Мою мечту на первом курсе укрепила лекция Сергея Фролова — нашего героя-космонавта, участника международного перелёта на Марс. Он страховал высадку американского экипажа, хотя наших космонавтов тогда в группу высадки не включили.
Именно советские системы автоматического сопровождения — так в пятидесятые назывались прототипы современных квантовых дронов — спасли экспедицию после аварии. Наши дроны семь раз ходили между орбитальным модулем и модулем высадки, пока не восстановили его работоспособность и не обеспечили возвращение экипажа на орбиту.
Незаметный подвиг команды Фролова меня так впечатлил, что я укрепился в своём выборе и подал заявление на нашу кафедру пилотирования и навигации.
В нашей навигационной группе пилотов с квантовой эмпатией растили особенным образом, холили и лелеяли: способность проявлялась в мгновенной оценке факторов для выбора навигационных координат и векторов курса движения. Мы тренировались чувствовать векторы движения на сетке силовых линий пространства и прокладывать безопасный маршрут корабля с наименьшими затратами времени и энергии.
После щей с нежной тающей во рту говядиной я переключился на двойную порцию бефстроганова с пюре и малосольным огурчиком, заедая стресс и поглядывая на экран головизора, где показывали международные новости.
Сообщалось о бое между караваном транспортных кораблей какой-то корпорации и неустановленными фрегатами. В результате экипажи пропали без вести, а груз редкоземельных металлов, добытых на одном из астероидов Главного пояса за Марсом, был полностью уничтожен. Кадры из репортажа западных средств массовой информации сопровождались комментариями нашего диктора, который с сожалением отмечал, что космос уже давно перестал быть мирным из-за агрессивной политики транснациональных корпораций.
От очередного хрустящего огурчика меня ненадолго отвлёк эпизод, где торпеда разорвалась у борта атаковавшего транспорт фрегата и отправила его в неконтролируемое вращение. На советские караваны пока не нападали, но в голосе диктора легко читалась обеспокоенность, что это может затронуть и наши интересы в ближайшем будущем.
Затем последовал эпизод с Марса, куда наша делегация прибыла с культурной миссией в одну из колоний. Долго ждать не пришлось: комментатор, на фоне предыдущей новости, заверил зрителей, что наша страна не потерпит не только нападений, но и угроз в адрес наших специалистов в космосе.
Завершал блок международных новостей из космоса материал дружественного китайского корреспондента, сообщавшего о пропаже за орбитой Юпитера корейской частной яхты с одним из высокопоставленных членов семьи, которой принадлежит ведущая глобальная и космическая ресурсодобывающая корпорация из списка Пятисот. Высокопоставленным членом семьи оказалась довольно юная и симпатичная девушка, судя по фото в углу экрана, — чья-то наследница. Хотя кто их там разберёт в этой Южной Корее: может, ей уже глубоко за пятьдесят. Я усмехнулся, подумав, что вот так приударишь за барышней, а в самый интимный момент ей внук позвонит.
Наш обозреватель, убелённый сединами мужчина в строгом тёмно-синем костюме и блестящих туфлях, сопроводил новость сочувственным комментарием. Весь советский народ, по его словам, выражал надежду, что яхта пропала со средств наблюдения не в результате нападения пиратов, а вследствие технических неполадок экспериментального двигателя — и вскоре экипаж справится с трудностями и благополучно вернётся на Землю. К сожалению, космос не прощает ошибок, особенно при испытании новых технологий. Это у меня вызвало лёгкое удивление: с какой стати мы тут всем сочувствовать начали, но я быстро переключился на компот.
Я вытряхивал из стакана последние ягоды, запрокинув голову, когда в зал вошли две девушки и несколько парней. Стоило им пройти со света вглубь зала ближе к раздаче, я узнал однокурсников: Ваньку Рокотова, моего приятеля по навигационной группе и товарища по взводу, двух неразлучных подруг Лань Хуа вместе с Паленой Коптевой и ребят-космодесантников.
Палена гордилась своим именем, образованным из двух слов: «Партия» и «Ленин», — и никому не давала шутить над её родителями, ревностными приверженцами коммунистической идеологии. Мои родители как-то поделились со мной, что они тоже подумывали назвать меня Виленом, когда после Социалистической революции, в середине сороковых, активно возобновилась мода на образование новых слов и имён. Оказавшись не в первый раз за современную историю в изоляции, люди старались сохранить русский дух и категорически не хотели заимствований. Никто в армии не хотел пользоваться «плазмоганами» и «бластерами», так, например, появился «плазмёт» — ручной плазменный метатель, который был широко распространён в армии и службах охраны порядка.
Лань Хуа и Палена заканчивали по профессии «специалист по полезной нагрузке». Как только над этими хрупкими, ростом чуть выше среднего, девушками не подшучивали на вечеринках: и грузчиками, и завскладом называли. Одна брюнетка, другая блондинка — они больше напоминали моделей для буржуазных журналов моды, чем специалистов, умеющих скомпоновать тридцать тонн груза на борту космолёта и обеспечить надлежащие режимы хранения, транспортировки, изоляции и ещё о-го-го чего всякого.
Я их работу очень уважал: обеспечение систем БРПК было полностью на специалистах по полезной нагрузке, включая роботизированный ремонтный комплекс. Научники их тоже на руках носили — они могли из гуано и палок починить любой прибор. Ну, это я, лишку хватил, конечно, но так, в принципе, и должно быть — их этому тоже учат. Хотя им хватило бы почёта и славы, даже если бы они такой ремкомплект просто смогли в космосе найти.
Лань Хуа, которая между нами уже давно стала Ланой, увидела меня и подняла руку в приветствии. Палена развернулась следом за ней, машинально помахала в моём направлении и только, узнав меня, всплеснула руками и развела их в стороны, как бы говоря: «Вот те на!». Я улыбнулся и махнул им в ответ, приглашая за свой столик, поднял пустой стакан из-под компота и несколько раз в него указал пальцем, намекая, чтобы они захватили мне ещё один.
Скоро вся ватага подвалила ко мне с подносами, заставленными двойными порциями у ребят и скромными салатиками у девушек. Рокотов к нам не подсел, а увидев Алису, космобиолога с четвёртого курса, подходящую с подносом на раздачу, махнул нам и переключился на неё.
Пётр Ямщиков, самый большой в обхвате, раньше сказали бы — косая сажень в плечах, поставил поднос, Костя и Лёха сели рядом, и мы сделали нашу командную хоккейную отбивочку. Настроение у ребят было приподнятым, как обычно и бывает после свалившегося с плеч, пусть и ненадолго, груза завершившейся зачётной недели. Я принял от Палены свой компот и с удовольствием наблюдал, как товарищи набросились на еду:
— Как сдали?
— Норм!
— Зачёт — он и в Африке зачёт! — жуя, буркнул Пётр.
Лана посмотрела на него с игривым возмущением и спокойно расставила тарелочки и приборы на стол, убрав пустой поднос на свободный стол рядом, но обратилась ко мне:
— Сам-то как?
— Тоже отстрелялся, надо было потеряшки перечислить. — Я по своей стародавней привычке всегда вызывался первым и поэтому раньше освободился. Сейчас народ будет прибывать в геометрической прогрессии.
— А мне выпал фитосанитарный контроль гидропонных установок! — Возмущённо прочавкал Костя. — Вот я настрадался, как хоть что-то наскрёб — ума не приложу.
— Неожиданно. Вы же пустотную архитектуру вроде сдавали? — Заинтересованно подняла бровь Палена.
— Там аж два курса было сразу: пустотка и эргономика, чтоб ей пусто было, — вступился Лёха.
— Блин, и нафига нам это всё вдалбливали, ведь завтра же забуду.
Пётр выдержал короткую паузу.
— Опа, уже забыл, — разулыбался он.
— Сашок, слыхал: нас на товарищеский матч-реванш ракетчики вызывают на этих выходных, — спросил меня Лёха, который играл защитника в нашей команде, — мне Тимоха сегодня утром сказал, что ему сообщение от их капитана пришло.
Тимоха, капитан нашей сборной, был Лёшиным соседом по кубрику. Мы жили в двухместных комнатах в казарме, кстати, как раз напротив столовой. Такой чести мы удостоились с переходом на пятый курс — почти офицерское общежитие, как-никак. До этого с первого по четвёртый курс мы жили в корпусе, который располагался за стадионом у дальнего забора, ближе всего к Москва-реке.
— Вот хитрецы! — возмутилась Палена. — Знают, что у нас с понедельника экзамены. Сами-то, в РВСН4[1], поди, ещё и не начинали сессию сдавать.
— Если вы впишетесь, то давайте на субботу, обещаем: мы, соберём девочек и придём болеть, — поддержала Лана. — А за воскресенье успеем мозги в кучу собирать перед экзаменом.
Эта фраза: «мозги в кучу собирать», — в её исполнении прозвучала очень забавно и мило, с непередаваемым китайским шармом.
— Сегодня среда — всё успеем, — откинулся от пустой тарелки Пётр. — Напишу Тимохе, пусть запустит тему в чате, что мы поддерживаем?
И он вопросительно обвёл нас взглядом. Мы согласно кивнули.
Глава 2
Вернувшись в офицерское общежитие, Максим Давыдович сменил полевой комбинезон, в котором любил ходить по училищу, на служебную форму и занялся настройкой охранного комплекса на комме. Как носитель гостайны, он был обязан активировать дрон-охранник и подключаться к нейросети оперативного штаба Министерства обороны при любом передвижении вне охраняемого периметра, даже если ему предстояло всего лишь прокатиться на такси до центра Москвы.
Майор Ступица надел неброское кольцо сканирующего модуля на средний палец левой руки, и тонкая паутинка, соединяющая его с коммом, плотно прижалась к коже. Комплект довершали линза, наушник и биоэнергетический дрон, вставленный в специальное углубление на кольце. Пока носитель находился вне защищённого периметра, дрон держался рядом, отслеживая угрозы и страхуя хозяина.
Сегодня его ждали в Пятом отделе ЦК, отвечавшем за приоритетные фундаментальные научные исследования и программу освоения космоса. Речь шла о ежегодном распределении выпускников. Ещё в январе Ступица получил предварительные заявки и профили требуемых кандидатов; теперь предстояло для каждого наметить план на два-три года и сформировать кадровый резерв для наиболее ответственных государственных проектов.
Заслуженного ветерана переполняла гордость, когда он думал о том, как изменилась страна за последние пятьдесят лет — и что в этих переменах есть его вклад. Безработица, перепроизводство кадров по невостребованным специальностям исчезли вместе с кадровыми агентствами и новоявленными «академиями» и «университетами». Образование встроилось в плановую экономику социалистической России и больше не торговало надеждами: оно готовило людей под реальные задачи народного хозяйства.
Революция застала его в Краснодаре. Он помнил тот тёплый осенний день 2037 года, когда сотни тысяч людей вышли на улицы во всех городах страны. К тому времени почти не осталось тех, кто верил, что личное богатство — путь к успеху, а свободная конкуренция — путь к процветанию общества. Манипуляции персональными данными на уровне частных компаний и корпораций довели страну до взрыва. Народ требовал справедливости: вернуть себе власть над собственной жизнью. На плакатах повторялись два лозунга: «Государство — это мы!» и «Долой частную собственность на средства обработки личных данных!». Так началась Народная Социалистическая Революция.
Максим Давыдович тогда был совсем мальчишкой и только вернулся с фронта. Боевое братство не дало ему потеряться: помогло войти в партийную работу и направило на переподготовку в числе первых молодых коммунистов. С самого начала он попал в рабочую группу, отвечавшую за кадровое направление в создававшейся системе государственного планирования. После национализации средств производства и обработки данных стало ясно: новая экономика выстоит только в том случае, если ведомственные нейросети научатся работать согласованно. Бессонными ночами он, как и сотни добровольцев, отрабатывал алгоритмы принятия решений, пока на севере страны строились целые города-центры обработки данных. Во многом благодаря этой работе уже через три года экономику удалось перевести на социалистическую модель производства и потребления, а в 2046 году в стране отменили деньги.