Маятник эпох
– Ты жив или уже на суде?! – орал рыцарь прямо в смотровую щель, брызгая слюной, которая долетала до лица Гуго. – Магистр де Боже мертв! Гийом де Боже убит! Стрела попала в подмышку, когда он поднял руку! Они прорвали внешнюю стену у ворот Святого Антония! Мы отходим!
Гуго? Он не Гуго. Он Хальфдан… Он Марк… Нет. Память о ледяной воде Дервента исчезла, оставив лишь фантомную, тупую боль в паху – эхо удара копьем. Теперь он был Братом Гуго де Пейном. Рыцарем Ордена Бедных соратников Христа и Храма Соломона. Тамплиером. И он был в Акре. Год 1291 от Рождества Христова. Май. Полдень. Ад на земле.
БУМ. Стена под ногами подпрыгнула. Вибрация прошла сквозь толстые подошвы сапог, отдаваясь в коленях и зубах. Каменная крошка посыпалась на шлем, стуча как град. – Требушеты! – крикнул рыцарь (память подсказала имя – Андре де Монбар, маршал ордена). – Султан подтянул «Победоносного»! Они бьют стофунтовыми ядрами прямо по Башне Проклятых! Если она рухнет, весь северный сектор обороны посыплется в море!
Гуго поднялся. Его тело весило тонну. Стеганый гамбезон, пропитанный потом, толщиной в два пальца. Кольчуга с длинными рукавами и чулками (шоссами). Бригантина – жилет из кожи с приклепанными изнутри стальными пластинами. Наручи. Поножи. Латные рукавицы. Тридцать пять килограммов железа, кожи и сукна. В этом нельзя было прыгать, как викинг. В этом нельзя было бегать. В этом можно было только идти и крушить. Мышцы, привыкшие к этому весу годами изнурительных тренировок в орденских домах Франции и Палестины, сработали сами. Он был не человеком. Он был ходячим танком.
Он поднял с земли щит. Треугольный, деревянный, обтянутый кожей, с черно-белым полем. Босеан. Знамя войны и мира. Сейчас оно было в грязи и крови. Он поднял меч. Тяжелый, полуторный клинок с широким долом и крестообразной гардой. Оружие не для изящного фехтования, а для того, чтобы рубить мясо вместе с костями и проламывать шлемы.
Левое плечо заныло под слоями металла. Шрам. Метка Часового. Она была там. Под стеганкой, под кольчугой. Вечная метка, которая болела в каждой жизни, напоминая о том, что покоя не будет.
– Где враг? – спросил он. Его голос внутри шлема прозвучал глухо, металлически, безжизненно. Как голос статуи. – Везде! – махнул рукой Андре, указывая на пролом в стене. – Они лезут как саранча! Их нафтатун жгут нас! Пошли! Нужно перекрыть пролом, пока наши арбалетчики отходят!
2. Индустрия Смерти
Они побежали по стене. Бег в полных латах под палестинским солнцем – это особый вид пытки, придуманный дьяволом для искупления грехов. Это лязгающий, тяжелый марш локомотива. Каждый шаг – звяк-бум – отдавался звоном во всем теле. Дыхание сбивалось мгновенно, превращаясь в сиплый хрип загнанной лошади.
Вокруг творился хаос. Это была не честная драка «стенка на стенку», как у викингов, и не дисциплинированная резня легионов. Это была война машин. Война химии. Война, где человек был просто топливом. Солнце, висящее в зените, палило нещадно. Металл доспехов нагрелся так, что обжигал кожу даже через толстую подкладку. Гуго чувствовал, как пот ручьями стекает по спине, заливает глаза, ест соль на губах. В сапогах хлюпало. Он варился заживо в собственном соку. Он был раком, брошенным в кипяток, но обязанным продолжать сражаться клешнями.
Впереди, у круглой башни, которую крестоносцы называли Turris Maledicta – Башня Проклятых, – кипел бой. Сотни мамлюков султана аль-Ашрафа Халиля – смуглых, быстрых, в легких кольчугах, круглых шлемах-шишаках с бармицами и ярких шелковых одеждах – перемахивали через полуразрушенные зубцы. Они неслись вперед под бешеный, гипнотический ритм огромных боевых барабанов (nakkare), которые били внизу, у подножия стен. Тум-тум-тум-ТАМ. Этот ритм проникал сквозь камень и сталь. Он сводил с ума, заставляя сердце биться в унисон со смертью. Мамлюки кричали: «Аллаху Акбар!», и этот вой заглушал стоны умирающих.
Вдруг воздух наполнился свистом. Не стрелы. Глиняные горшки с фитилями. Они летели со стороны осадных башен мамлюков. Нафтатун – специальные отряды огнеметчиков – вступили в дело. Один горшок разбился о стену в пяти шагах от Гуго. Вспышка. Беззвучная, ослепительная, зеленовато-желтая.
– Огонь! – заорал кто-то. Зеленое, шипящее пламя мгновенно охватило камень и двух кипрских лучников, которые не успели отбежать. «Греческий огонь». Или нефть, смешанная с серой и смолой. Секрет Востока. Огонь тек, как вода. Он прилипал к телу. Люди закричали. Это был нечеловеческий, высокий визг, от которого стыла кровь. Они катались по земле, пытаясь сбить пламя, но оно не гасло. Оно въедалось в плоть, плавило кольчугу, превращая человека в шкварку за считанные секунды. Запах горелого жира ударил в нос Гуго, пробившись даже сквозь шлем.
– Щиты! – рявкнул Гуго, инстинктивно приседая и закрываясь треугольником щита. Несколько капель огненной смеси попали на его белый плащ. Сухая ткань тут же занялась. Гуго хладнокровно, не останавливаясь, сбил пламя латной перчаткой. Страха не было. Был только холодный расчет Часового. Он знал: пока на нем эта броня, огонь его не возьмет сразу. Он – танк. Он должен пройти сквозь огонь.
– Dieu le veut! (Так хочет Бог!) – прохрипел он и врезался в строй мамлюков.
3. Молот Господень
Здесь не было места для фехтования. Здесь работала масса и инерция. Удар щитом. Гуго ударил кромкой щита в лицо ближайшему врагу. Мамлюк попытался закрыться маленьким круглым щитом, но масса рыцаря в полном доспехе просто снесла его. Хруст лицевых костей. Враг отлетел назад, сбивая своих с ног.
Другой мамлюк, ловкий как кошка, попытался ударить Гуго кривой саблей сбоку, в щель между наплечником и нагрудником. Клинок звякнул о шлем, высек сноп искр, но соскользнул по гладкой, округлой поверхности «сахарной головы». Для викинга без брони этот удар был бы смертельным. Для рыцаря это было как удар веткой. Гуго ответил. Короткий, прямой колющий удар мечом. Он не замахивался – в тесноте не было места. Он просто выбросил руку вперед, вкладывая в удар вес всего тела. Лезвие вошло в живот мамлюка, пробив тонкую кольчугу. – Non nobis, Domine! (Не нам, Господи!) – прохрипел Гуго, проворачивая клинок, чтобы расширить рану. Мамлюк захрипел, хватаясь руками за лезвие меча, разрезая пальцы.
Рядом дрались другие братья-рыцари. Это были железные монстры. Медленные, но неумолимые. Сабли сарацин не брали их броню. Чтобы убить тамплиера, его нужно было повалить толпой, как жука, перевернуть на спину и найти щель кинжалом – в глаз, в подмышку, в пах. Но повалить их на узкой стене было непросто. Они стояли плечом к плечу, создавая стену из стали.
Гуго работал мечом как молотом. Рубящий удар сверху. Сабля мамлюка, подставленная для блока, ломается пополам. Лезвие меча продолжает движение, разрубает ключицу и входит в грудь врага. Удар ногой в латном ботинке. Колено ломается. Удар щитом. Враг летит со стены вниз, на камни, ломая позвоночник.
– Sed nomini tuo da gloriam! (Но имени Твоему дай славу!) – подхватил Андре слева, отрубая кисть мамлюку, который схватился за край стены. Этот псалом, звучащий из-под железных ведер, был страшнее любого боевого клича. Это была песня мертвецов, которые еще ходят.
4. Бог уплыл
Они отбили пролом. На время. Гуго прислонился спиной к каменному зубцу, тяжело дыша. Грудная клетка ударялась о кирасу изнутри при каждом вдохе. В шлеме критически не хватало воздуха. Перед глазами плясали красные круги. Голова кружилась от теплового удара. Он хотел снять шлем. Безумно хотел глотнуть хоть немного ветра, пусть даже с гарью. Но нельзя. Снимешь шлем – поймаешь стрелу в лицо. Мамлюкские лучники внизу били без промаха, выцеливая любую открытую плоть.
Он посмотрел вниз, во внутренний город, через бойницу. Акра горела. Богатейший порт Востока, перекресток миров, превращался в руины. Дым поднимался черными, жирными столбами от торговых кварталов, от дворцов венецианцев и генуэзцев. В гавани царил хаос. Вся знать, все богачи, все, у кого было золото, пытались сбежать. Лодок не хватало. Венецианские галеры уходили переполненными, сидя глубоко в воде.
Гуго видел страшные вещи. Видел, как рыцари, охранявшие причал по приказу капитанов, рубили мечами руки тем, кто пытался зацепиться за борт отходящих лодок. Вода в гавани была красной. Видел, как матери бросали детей в чужие шлюпки, а сами оставались на берегу, чтобы быть изнасилованными или убитыми, потому что места для взрослых уже не было. Видел, как богатый купец сыпал золотые монеты в воду, умоляя взять его, но получил удар веслом по голове.
– Смотри, брат, – Андре сел рядом, вытянув ноги в пыльных поножах. Он пытался вытереть кровь с забрала трясущейся рукой. – Смотри, как горит наш Иерусалим. – Это не Иерусалим, – ответил Гуго. Его голос был сухим и шершавым, как песок пустыни. – Иерусалим мы потеряли сто лет назад. Мы потеряли его из-за гордыни, из-за жадности. А это… это просто склад. Склад товаров и грехов. – Ты всегда был циником, Гуго, – хрипло рассмеялся Андре, но в его смехе была истерика. – Мы умираем за Гроб Господень. – Мы умираем за камень, – сказал Гуго, глядя на горящий порт. – И за то, чтобы эти крысы в порту успели уплыть. Бог ушел отсюда, Андре. Он сел на венецианскую галеру вместе с королем Генрихом и Патриархом.
Андре замолчал. – Король уплыл? – тихо спросил он. – Еще вчера, – кивнул Гуго. Шлем качнулся. – И госпитальеры грузятся. Остались только мы. «Бедные рыцари Христа». Иронично, правда? Мы начали как защитники паломников, и мы закончим как защитники отхода трусов.
Внизу, у ворот Святого Антония, раздался новый, чудовищный взрыв. Земля подпрыгнула. Мамлюки подвели мину под стену. Саперы прорыли туннель, подперли стену деревянными балками и подожгли их. Стена осела и рухнула в облаке пыли. Поток врагов хлынул в город через брешь. Тысячи. Десятки тысяч. Они текли по улицам, как черная лава, сметая все на своем пути.
– Всё, – сказал Андре, с трудом поднимаясь на ноги. Доспехи звякнули похоронным звоном. – Внешняя стена пала окончательно. Новый Магистр, Тибо Годен, трубит отход. – Куда? – спросил Гуго, хотя знал ответ. – В Цитадель. В Храм. Это единственное место, которое еще стоит. Мы запремся там. Стены там толстые, есть запасы воды.
Гуго посмотрел на море. На горизонте таяли белые паруса, уходящие на Кипр. Там была жизнь. Вино. Женщины. Покой. А здесь были они. Железные куклы, брошенные кукловодом в сломанном ящике.
– Пошли, – Гуго поднял меч. Лезвие было все в зазубринах. – Нельзя заставлять султана ждать. У нас еще есть работа.
5. Последний долг
Отход к Цитадели был кошмаром уличных боев. Они отступали по узким, извилистым улочкам Акры, огрызаясь, как загнанные волки. Мамлюки были уже в городе. Они стреляли в рыцарей с плоских крыш домов. Бросали камни. Лили кипяток и нечистоты. Гуго шел в арьергарде. Он был Стеной. Живым щитом. Он закрывал собой раненых сержантов и оруженосцев, которые тащили на себе сундуки с орденской казной и архивами. Стрелы стучали по его спине, отскакивая от пластин бригантины. Тук. Тук. Одна ударила в затылок шлема, заставив голову гудеть, как колокол, в который ударили молотом. Он даже не обернулся. Он просто шел, переступая через трупы христиан и мусульман.
Они вышли на широкую площадь перед резиденцией Тамплиеров. Это был огромный замок внутри города, стоящий прямо у моря. Последняя твердыня, способная выдержать осаду. Ворота были открыты, впуская своих. – Быстрее! – кричали со стен братья, натягивая тетивы арбалетов. – Внутрь!
Гуго остановился у ворот. На площади, в пятидесяти шагах, осталась группа гражданских. Женщины, дети, несколько стариков. Те, кто не смог купить место в лодке. Те, кого просто забыли в панике. Они бежали к Храму, спотыкаясь, плача, протягивая руки. А сзади на них накатывала конница мамлюков. Отряд тяжелых всадников в сверкающих доспехах вылетел из бокового переулка. Они гикали, размахивая ятаганами, предвкушая легкую резню. Они нагоняли беглецов.
Гуго замер. Инстинкт Часового ударил в мозг раскаленной иглой. В Риме он отказал голодным в хлебе ради дисциплины Стены. И умер с тяжестью на душе. В Викингах он стоял на мосту, спасая воинов, но не невинных. Здесь… Он увидел глаза женщины, которая прижимала к себе ребенка, глядя на приближающегося всадника. Она остановилась, понимая, что не успеет. В ее глазах была не мольба, а смирение овцы перед ножом.
Долги надо платить. Карма – это колесо. И сейчас оно сделало полный оборот.
– Андре! – крикнул он, перекрывая шум копыт и криков. – Заводи людей! Я прикрою! – Ты сдохнешь, дурак! – заорал Андре из ворот, хватаясь за голову. – Ворота закрываются! – Я уже мертв! – ответил Гуго. – Закрывай, когда я скажу!
Он развернулся лицом к площади. Один против кавалерии. Но теперь он был не полуголым викингом с топором на деревянном мосту. Он был Рыцарем. Тяжелым танком, созданным для уничтожения всего живого. Он воткнул щит в брусчатку, уперся в него левым коленом, создавая жесткую, непробиваемую конструкцию. Выставил меч как копье, уперев навершие рукояти в грудь.
Всадник-мамлюк, лидер отряда, увидев одинокую белую фигуру, гикнул и пустил коня в галоп. Он думал снести пехотинца грудью коня, растоптать его. – Аллах!
Гуго не шелохнулся. Он был камнем. Земля дрожала. Конь, хрипя и роняя пену, летел на него. В последний момент, когда горячее дыхание животного уже ударило в лицо, а копыта были готовы размозжить шлем, Гуго чуть довернул клинок. Удар. Страшный, трескучий удар. Меч вошел в грудь арабского скакуна. Сталь пробила мышцы, ребра и сердце. Инерция удара была чудовищной. Щит Гуго треснул пополам. Его самого отбросило назад, протащило по камням, выбив искры из доспехов. Но конь рухнул, перевернувшись через голову и придавив всадника всей своей массой.
Гуго поднялся мгновенно, несмотря на боль в ушибленном плече. Он подскочил к упавшему мамлюку, который пытался вытащить ногу из-под туши бьющегося в агонии коня. Удар мизерикорда (тонкого кинжала) в глазную щель шлема. Быстро. Без злобы. Просто работа. Он выдернул кинжал и встал перед остальными всадниками, преграждая путь. – Проходите! – заорал он женщинам, указывая мечом на ворота. – Бегите, черт вас дери! В Храм!
Они побежали. А он остался стоять, принимая на себя удар остальных. Они окружили его. Сабли звенели по его шлему, по наплечникам, по кирасе. Его били, как кузнецы бьют наковальню. Но сталь держала. Хорошая, дорогая миланская сталь, закаленная в масле. Он не мог победить их всех. Но он мог стоять. Он рубил в ответ. Скупо. Жестоко. Подрезал ноги лошадям. Бил гардой в лица.
Когда последняя женщина с ребенком вбежала в темный проем ворот Цитадели, он начал пятиться. Шаг назад. Удар щитом. Шаг назад. Блок. Он ввалился в проем ворот, весь покрытый вмятинами, с разрубленным плащом, похожий на кусок пожеванного железа. – Закрывай! – хрипнул он.
Тяжелые дубовые створки, окованные железом, со скрежетом захлопнулись перед носами разъяренных мамлюков. Тяжелый засов упал на место. Клац.
Гуго сполз по стене на землю. Ноги больше не держали. Дрожащими руками он расстегнул ремешок и сорвал с головы шлем. Его лицо было багровым, мокрым, волосы прилипли к черепу. Пар валил от его головы, как от чайника. Он жадно, со всхлипом хватал ртом горячий, но все же воздух. – Ты идиот, – сказал Андре, глядя на него сверху вниз. В его голосе было восхищение, смешанное с ужасом. – Ты полный, законченный идиот, де Пейн. – Я знаю, – выдохнул Гуго, слизывая пот с губ. – Есть вода?
Андре протянул ему бурдюк. Гуго пил, и вода текла по его подбородку, смывая копоть. Вокруг, во дворе Цитадели, сидели сотни таких же уставших, изломанных людей. Женщины плакали, прижимая детей. Рыцари точили мечи. Они были в ловушке. Впереди была стотысячная армия. Сзади было море, но кораблей уже не было. Они были в железной келье, из которой был только один выход. На небеса.
– Новый комендант, говоришь? – усмехнулся Андре, садясь рядом. – Да, – Гуго откинул голову, прислонившись затылком к прохладному камню стены. – И, похоже, это моя последняя вахта.
Снаружи, за воротами, выли трубы и гремели барабаны. Осада Железного Храма началась.
ГЛАВА 2. КРЫСИНЫЙ КОРОЛЬ
1. Тишина крика
Ворота Цитадели – массивные дубовые створки толщиной в локоть, окованные почерневшим от времени железом, – захлопнулись с грохотом, похожим на выстрел гигантской пушки. Тяжелый засов упал в пазы. Клац. Этот звук отрезал их от горящего города, от моря огня и дыма.
Но звук не исчез. Он изменился. Вместо яростного грохота битвы наступила ватная, давящая, неестественная тишина внутри каменного мешка двора. И эта тишина тут же начала заполняться звуками, которые были страшнее любого лязга стали. Это были звуки агонии тех, кто остался снаружи. Тех, кого они не пустили.
Гуго сполз по стене и сел на брусчатку, вытянув ноги. Он снял шлем и положил его на колени. Его лицо было серым от каменной пыли и копоти, глаза запали в глазницы так глубоко, что казались черными дырами. Пот проложил светлые дорожки на грязных щеках. Он слушал. Он не мог не слушать. За толстым деревом ворот, всего в десяти шагах от него, убивали людей.
Крики женщин – высокие, срывающийся на визг. Плач детей – тонкий, захлебывающийся. Грубый, гортанный смех мамлюков. Глухие, влажные удары, когда тела добивали о камни мостовой или стены. Хруст костей. – Pomozhene! (Помогите!) – кричал кто-то на ломаном старофранцузском, царапая дерево ворот ногтями. – Откройте! Во имя Христа! Потом крик оборвался бульканьем. Скрежет ногтей по дереву стих, сменившись звуком падающего тела.
Гуго закрыл глаза. Его руки в латных перчатках дрожали мелкой дробью. Не от страха. От чудовищного перенапряжения мышц, которые держали тридцать килограммов стали последние шесть часов под палящим солнцем. От адреналинового отката, который накрывал его ледяной волной. – Ты слышишь? – спросил Андре. Он лежал рядом, раскинув руки крестом, глядя в небо, затянутое жирным, черным дымом. Его грудь ходила ходуном. – Ты слышишь это, Гуго? – Заткнись, Андре, – тихо сказал Гуго, не открывая глаз. – Нет, ты послушай. Это поет наш хор. Хор мучеников, которых мы создали. Андре повернул голову. На месте левого глаза у него была кровавая корка, запекшаяся под шлемом. – Мы заперли дверь, Гуго. Мы – стражи, которые закрыли дверь перед носом у овец, когда пришли волки. Мы хуже волков.
– Мы спасли тех, кого могли, – Гуго открыл глаза и кивнул в сторону внутреннего двора.
Там, среди бочек с водой, тюков с сеном и штабелей стрел, жались спасенные. Женщины, старики, дети, раненые сержанты. Их было человек триста. Они не плакали. У них уже не было слез. Они были в шоке. Они сидели тихо, как мыши в норе, когда рядом ходит кот. Они смотрели на рыцарей – на этих окровавленных, грязных железных истуканов – как на идолов, ожидая чуда. Но чуда не будет. Гуго знал это. Инстинкт Часового – холодный, циничный голос внутри – говорил ему: «Это мышеловка. Вы залезли в каменный гроб и заколотили крышку изнутри. Стены высокие, но еды на три дня. А воды – на два».
К ним подошел сержант в черной котте госпитальера. Его левая рука была замотана тряпкой, пропитанной кровью, сквозь которую сочилась сукровица. – Брат Гуго, – сказал он, отдавая честь здоровой рукой. – Новый Магистр Тибо Годен зовет вас. И брата Андре тоже. – Куда? – спросил Гуго, с трудом поднимаясь. Колени хрустнули, как сухие ветки. Каждый сустав болел. – В подвалы, – ответил сержант. Его лицо было белым, как мел, а губы тряслись. – В винные погреба. Там… там стучат.
2. Подземный дятел
Они спустились в подземелья Храма. Контраст был разительным. Наверху был ад, жара и свет пожаров. Здесь, внизу, было прохладно, темно и тихо. Пахло сыростью, плесенью, старым вином и крысиным пометом. Факелы в железных кольцах на стенах горели тускло, отбрасывая длинные, пляшущие тени, которые казались живыми.
В самом низу, в глубоком винном погребе, где стояли огромные дубовые бочки, собралась группа старших рыцарей. Новый Великий Магистр Тибо Годен, высокий старик с жестким, ястребиным лицом и седой бородой, стоял у дальней стены, приложив ухо к камням фундамента. Он поднял руку, призывая к тишине, когда Гуго и Андре вошли, лязгая шпорами по камню. – Тихо! – шикнул он. – Не дышите. Слушайте.
Гуго подошел. Он снял латную рукавицу и прижался ухом к холодной, влажной кладке стены, за которой начиналась скала и земля. Сначала он слышал только свое сердце – тум-тум-тум – и шум крови в ушах. Но потом, сквозь толщу земли, камня и времени, пробился звук.
Тук… Тук… Тук…
Ритмичный. Глухой. Настойчивый. Словно гигантский дятел долбил корень горы. Или словно кто-то стучал костяшками пальцев в дверь гроба снаружи.
– Саперы, – выдохнул Гуго, отстраняясь от стены. Холод прошел по его спине, и это был не холод подвала. – Они делают подкоп, – кивнул Магистр Годен. Его лицо было спокойным, но в глазах плескалась тревога. – Прямо под этот угол. Это Юго-Западная башня. Несущая стена. Они загоняют деревянные сваи, чтобы потом поджечь их. Если сваи сгорят, стена просядет и рухнет. И они войдут в Цитадель, как к себе домой.
Андре сплюнул на пол. – Крысы. Они боятся лезть на стены, поэтому роют норы. – Сколько у нас времени? – Гуго выпрямился. Он чувствовал, как этот звук – тук-тук-тук – отдается у него в зубах. – Сутки, может, двое, – оценил главный инженер Ордена, пожилой рыцарь без двух пальцев. – Камень здесь твердый, известняк, но их много. Они работают сменами.
– Мы не можем ждать, – Магистр повернулся к ним. В его голосе зазвенела сталь фанатика. – Если мы будем ждать, мы умрем под завалами. Мы должны встретить их. – Встретить? – не понял сержант. – Как? – Мы пойдем навстречу, – сказал Годен. – Мы пророем контрмину. Мы ворвемся в их туннель и вырежем их там, под землей. Перебьем саперов, сломаем распорки, завалим ход. Мы убьем их страхом.
Гуго посмотрел на свои руки. На сбитые костяшки. Воевать на стене – это одно. Там есть небо. Там есть воздух. Там ты видишь врага. Воевать в норе шириной в плечи, в полной темноте, где нельзя размахнуться мечом, где запах твоего пота смешивается с запахом врага, где любой неудачный удар киркой может похоронить тебя заживо… Это была смерть, достойная проклятых. Это была война животных, а не рыцарей.
– Кто пойдет? – спросил Гуго. – Добровольцы, – ответил Магистр. И посмотрел прямо на него. – Те, кто не боится ада, потому что уже был там. Те, кому нечего терять.
Левое плечо Гуго заныло. Шрам горел огнем под слоями одежды. Вахта. Это была его работа. Лезть в самую грязь. – Я пойду, – сказал он. – Только дайте мне топор. Меч там бесполезен. И снимите с меня ноги.
3. Нора Дьявола
Работа кипела три часа. Сержанты и оруженосцы, раздевшись по пояс, обливаясь потом в душном подвале, ломали каменный пол кирками и ломами. Гуго стоял в стороне, готовясь к спуску в преисподнюю. Он снял латные поножи и наручи – в узком земляном лазе они будут только мешать, цепляться за корни. Оставил кольчугу, бригантину (жилет с пластинами для защиты торса) и шлем. Шлем он решил оставить, чтобы не получить киркой по голове в темноте. В правой руке он сжимал короткий, тяжелый топор мясника с широким лезвием. В левой – длинный кинжал. Щит он не взял – с ним не развернуться в кротовой норе.
– Пробили! – крикнул один из копателей, отбрасывая лом. – Есть пустота!
Из пролома в полу, черного и страшного, как глотка зверя, потянуло сквозняком. Запах был ужасный. Не сырости, а чего-то едкого – серы, горящей смолы, немытых тел и экскрементов. – Пошел, – скомандовал Гуго сам себе. Он перекрестился – механически, без веры – и первым спрыгнул в дыру.
Темнота навалилась мгновенно, как тяжелое одеяло. Туннель мамлюков был узким – едва протиснуться человеку в плечах. Он был укреплен грубыми деревянными распорками, которые угрожающе скрипели под весом тонн земли и камня над головой. Единственным светом был тусклый, дрожащий отблеск факела где-то далеко впереди, метров за пятьдесят. Гуго пополз. Он полз на четвереньках, как зверь. Кольчуга цеплялась за камни, вдавливаясь в колени. Земля набивалась в перчатки. Шлем то и дело стучал о низкий, неровный потолок. Бум. Бум. Дышать было нечем. Воздух был горячим, спертым, бедным кислородом. Каждый вдох давался с трудом. Сзади полз Андре, пыхтя и ругаясь шепотом. – Если я сдохну здесь, – шептал Андре, задыхаясь, – я клянусь, я буду приходить к султану в кошмарах в виде гигантского крота и грызть его тапки.