Зови меня Лео. Том I

Сосредотачиваюсь, парирую, отхожу, нападаю. Пространства маловато, приходится подныривать, проскакивать между ними. Ох и рискую! Благо, что стилет есть – полезная штука. Обоих успела кольнуть – одного по касательной, лишь куртку царапнула, а вот другого ткнула по рабочей руке. Больно – вот как рожу скорчил, но саблю держит, подлец. Надо его добить, не забывая, конечно, про другого.

Улучшив момент, толкаю ногой здорового мужика в кучу трухлявых деревянных изделий – грохается так, что пыль заволакивает всё пространство, – и пока второй машет свободной, целой рукой, разгоняя пыль и силясь хоть что-то разглядеть, я колю его в живот. И – о ужас! – протыкаю! Божечки, божечки! Готов голубчик? Надеюсь, жив останется, несчастный. Если честно, мне их даже жалко. Всех.

Не давая, опомнится последнему, просто прикладываюсь ногой по его луннолицей физиономии, посылая в бессознанку.

В это время Дантеро бьется с Кромтой – долговязый лежит, хватаясь за окровавленное плечо и стонет.

– Угомонись, Кромта! – говорит Дантеро, держа перед собой фальшион. – Да пойми ты, я пошел на это из чистого сочувствия! Не было еще случая излечения от «песты»!

– Но ты же лечишь Буна и успешно лечишь! – орет, чуть не захлебываясь, Кромта. Да, парень на пределе и лежащие вповалку приятели дополнительно добавляют ему стресса.

– Это совсем другое! Бун никогда не болел этой дрянью! Это другое, Кромта, клянусь тебе!

– Слушай ты, как тебя там! – опять вмешиваюсь я. – Ну убьешь ты его, этого горе-целителя. И что дальше? Может даже пришьешь и меня до кучи. Дальше-то что, спрашиваю? Твою матушку не вернешь! Понимаю, это горе, но опомнись – Данте хотел помочь, пусть и так паршиво, но всё же! А ты его в расход хочешь пустить? Где справедливость? Он что ли виноват в том, что эта зараза съела ее? А? Ну, ответь, мститель!

Моя гневная отповедь Кромту добивает окончательно. Он разражается плачем, отходит и внезапно направляет острие клинка себе в шею.

– В таком случае мне незачем жить в таком-то вот сраном мире, – говорит он, протыкает себе горло и заваливается, кашляя кровью.

– Нет! – только и успели мы крикнуть напоследок.

Дантеро роняет фальшион, хватается за волосы и садится на землю.

– Нет, нет… – как в трансе, бормочет он. – Да за что мне это, за что?..

Я стою, как дура, хлопаю глазками, не знаю, куда и деваться. У меня ощущение, что не влезь я со своими тараканами, вполне возможно парень остался бы жив. Хотя, как после такого жить?

У Дантеро шок. Трясется весь, родненький. Присаживаюсь рядом, осторожно кладу руку ему на плечо.

– Извини меня, Данте, – говорю я, чуя, что сама вот-вот разревусь. – И за коробочку тоже.

– Ты не виновата, Лео, – отвечает он, покачиваясь. – Ты не виновата…

– Может, пойдем отсюда? – робко спрашиваю.

– Да… пошли, пожалуй.

Дантеро поднимает брошенный Кромтой сверток, сует его в карман, не забывает и фальшион, еще раз окидывает дворик печальным взглядом и идет прочь. Следую за ним, тихая, как мышь.

Какое-то время идем молча. Дантеро погружен в свои невеселые мысли, да и я тоже далеко не на подъеме. Вечно лезу не туда куда следует. Я уже рассказывала, что это приводит к печальным последствиям? Тогда вот вам еще история: когда мне было лет пятнадцать, за мной волочился паренек. И мне он не нравился от слова совсем. И дело не в том, что он был ушастым и носастым нытиком, тихоней и соплёй. Нет, он постоянно доставал меня слезливыми признаниями в любви. В конце концов, в ответ на шантаж: «я покончу с собой!», я просто сказала ему: «действуй!». И он попытался, прикиньте? Откуда я знала, что у него беды с башкой? Депрессия, ПТСР после развода неблагополучных родителей, на регулярной основе устраивавших пьяные драки. Слава богу, парнишку откачали, но в психушку воздыхатель угодил.

Сказать, что я после этого сама погрузилась в депресняк, ничего не сказать. Да еще и мама не переставая чехвостила меня: «ты растешь черствой, холодной, надменной, подумай, Настя, что с тобой будет дальше!». Не помогли и регулярные батины «шутошные» оплеухи. Он первый забил тревогу, надоумив маму отвести меня к психологу, где в торжественно-скорбной обстановке меня заклеймили, как психопатку. На начальном уровне, типа, все не так плохо, но это слабое утешение. ПРЛ – пограничное расстройство личности. Вот тогда и припомнили мне все мои кривляния, шалости и прочее.

Диагноз перепугал меня не на шутку. Какое-то время я ходила смурная, пока за меня не взялась бабка. Она заставила читать вслух программный опус всех феминисток на свете – «Второй пол» Симоны де Бовуар. Читала, конечно, но в суть не вникала, а во что вникнуть удалось (таких моментов было, если честно, не так много) – не понравилось. Все эти «хрустеть миндальными деревьями и откусывать от радужной нуги заката»… нудятина, бэе… Не люблю, когда меня учат жизни, даже если в этом есть доля правды. Особенно когда учат так скучно и муторно.

Тем не менее, визиты к моей эксцентричной бабусе дали положительный результат. Я не психичка – сказала я себе, и никогда ею не буду! Вон Аделаида Эдуардовна (так ее звать) – портвишок, цигарочка в мундштуке, цыганские бусы на дряблой шее, кресло-качалка и айда философствовать и вспоминать, как она крутила-вертела мужиками в пору расцвета. Выше нос, Настюша! говорила она. На всех ласок не напасешься! Вот уже один пал жертвой твоей красоты, и еще будут, даже не сомневайся. Только успевай пальцы загибать! А что до психологов – к дьяволу их! Любой психолог – это неудавшийся философ.

Согласна, но частично. Не хочу жертв. Буду ровнее. Но всё равно кусаюсь. Увы.

Между тем Дантеро вроде как приходит в себя. Но речи толкает тоскливые.

– Это я виноват в его смерти, – сокрушается он. – Не надо было браться за лечение. Всё мое самомнение. Вообразил себе, что стану первым, кто сумеет излечить человека от «песты». Какой же я был наивный! Какой кретин! Кто я есть? Бродяга!

– Благими намерениями устлана дорога в ад, – говорю.

– Это фраза какого-то мыслителя?

– Наверное. Не знаю кого. Просто расхожее выражение.

– И оно чертовски верное, Лео.

– С другой стороны есть пословица: «знал бы, где упаду, соломки подстелил».

– И это верно, милая Лео.

Вот! Уже улыбается, хоть и измученно как-то. И его излюбленная приставка к моему имени вернулась. Я беру его под руку.

– Не горюй, так бывает, – стараюсь утешить его.

– Понимаю, но все равно на душе кошки скребутся.

Следуем дальше.

– Лео, а что за песню ты пела перед схваткой? – спрашивает он. – Никогда такую не слышал.

– Песню? А, это же Витя! Ну, жил такой… бард, его звали Виктор.

– Что, знаменитый менестрель был?

– Очень. Красивые песни пел.

– Почему пел?

– Он умер. Молодым.

– Печально. А отчего именно эту песню вспомнила? Что значит: «для разговоров много тем»? Это намек?

– Почему намек? Вот вы, парни, чуть что, сразу: «ты на что намекаешь?» Просто вспомнилось. Со мной так бывает, не обращай внимания. Есть же воины, подбадривающие себя боевыми кличами?

– Ну, есть наверное.

– Ну вот и я так себя подбадриваю. Любимыми песенками. Не буду же я орать, как ненормальная. Я лучше спою. Пусть и не к случаю, главное – чтобы вдохновляло.

– Для того, чтобы, не знаю… покарать наглеца, к примеру, надо вдохновение?

– А как же!

– Не знал.

– А ты попробуй как-нибудь.

– Надеюсь, такого случая не подвернется.

Вот таким образом добираемся, наконец, до таверны «Кормчий». Бревенчатое здание, притулившееся меж двух мрачных кирпичных громадин. Черное, без окон и с единственной низенькой дверкой, над которой висит вывеска с изображением вислоусого дедка, глядящего вдаль через подзорную трубу. К обгрызенной не иначе как самими лошадьми коновязи привязана парочка полудохлых кляч, безучастно вылавливавших из треснутого корыта гнилую солому.

– Ну и тошниловка! – вырывается у меня. – А почему «Кормчий»? Нигде же не написано.

– Так повелось.

– И как бы, по-твоему, я нашла бы это заведение?

– Ты же умная, – пожимает плечами Дантеро. – Нашла бы.

Внутри страшно накурено, воняет не то кислой капустой, не то мочой. Сидят мужики – все, как на подбор, либо злодейской, либо юродивой наружности. В едком тумане, с трудом рассеиваемым чадящими свечками, мелькают полуобнаженные женские телеса. Даже сквозь полумрак на виду все недостатки – лишний вес, целлюлит, обвислые сиськи. Злодеи гыгыкают, рыгают, матерятся, тискают баб, а они притворно хохочут. Словом, классика.

Подскакивает горбатый парень с бледным лицом, покрытым красными пятнами, как будто от аллергии, и демонстрирует нам свои, мягко говоря, нездоровые зубы и язык болотного цвета.

– О, Дантеро Одиночка! – шипит он, как змеюка подколодная. – Явился? Ну, хозяин ждет тебя. Но сначала заглянем к Чошу, хе-хе, он просил, так просил, – добавляет он, косясь на меня и натурально пуская слюну. Она медленно течет по его грязному подбородку, пока он не смахивает ее, вытирая потом руку о штанину.

– Какой же ты противный, милок, – говорю ему, а он щерится еще сильнее.

– Я, госпожа, не противный, я – уникальный. Единственный в своем роде.

– О, ничуть не сомневаюсь!

Противный ведет нас наверх. Ожидаю взрыва эмоций – скабрезностей, свиста и прочее, но народ реагирует на мои покачивания бедрами как-то настороженно. Хотя глазами так и поедают, так и вздыхают, облизываются. Заходим в комнатушку. На кровати лежит Чош, причем в тех же штанах, на его пузе восседает голая кобыла и мажет ему лицо мазью. Удивительно, но опухлости чуть сошли. Зря, наверное, коробочку выкинула.

– Так, так, – говорю, уперев руки в бока. – Вчера клялся в вечной любви, а сегодня на тебе уже елозит бабенка, причем – замечу! – без ничего. Это как понимать?

Дантеро подносит ко рту кулак, скрывая смешок. Противный по-обыкновению скалится, что с одинаковым успехом можно интерпретировать как насмешку, так и злобу. Чош испуганно глядит на меня и стаскивает с себя потаскуху.

– Брысь отсюда! – рычит он на нее. – Я что сказал! Брысь, я говорю! Исчезни!

Встает, суматошный. Даже сквозь густо намазанное белесой мазью лицо видно, как он покраснел. Смотрю на него со всей суровостью, какую сумела в этой комичной ситуации изобразить.

– Э… – начинает он, но потом, пригладив бороду, выдает: – Вожлюбленная Лео! Ты пришла-таки! А я знал, я знал! Верил!

– Зря наверное.

– Это почему? Моя халупа в твоем распоряжении! Проси что хочешь!

– Да что твоя халупа? Я вот гляжу – ты недолго страдал от неразделенной любви.

– Да я… да что она? Это так – вошь! Ты – единштвенная, Лео! Только ты!

– Да пошел ты…

– А этот франт чего около тебя трётся? – Чош замечает Дантеро.

– Ревнуешь?

– Честно скажу – да. И он мне не нравится. Ты погляди – так и вьется около тебя!

– Так ты же его и ждал.

– Не в твоей компании, вожлюбленная Лео.

– Нет, ты что, правда думал, что я приду в эту помойку одна? Как ты это себе представлял?

– Но не с ним же!

– А что с ним не так?

– Так он же…

– Смазливый? – спрашиваю я, обнимая Дантеро. У Чоша глаза наливаются кровью.

– Хватит, Лео, – мягко отстраняет меня Дантеро и подходит к здоровяку. – Дай посмотреть, как у тебя синяки заживают, Чош. Да не кипятись ты, она просто шутит!

Вышла, пока красавчик возится с фыркающим Чошем, стою рядом с противным.

– Скажи, ты когда-нибудь рот закрываешь? – спрашиваю, с содроганием глядя на то, как он то и дело вытирает слюни и сопли.

– Я – Пегий, – отвечает он.

– О, так ты и есть тот знаменитый Пегий? – говорю я. – Который мандавошек откуда-то подцепил? Чош тебя вчера вспоминал.

– Ничего я не подцеплял.

– Ага, понятно. Дезинформация, значит.

– Просто я пегий, – продолжает противный. – Потому – Пегий.

– Вижу.

– И там тоже.

– Где? – не вникнув в суть вопроса, спрашиваю я.

– Вот тут, – отвечает он и как ни в чем не бывало, начинает расстегивать ремень…

Не знаю, к чему привела бы демонстрация половых органов этим сумасшедшим ублюдком, если бы не вовремя появившийся Чош. Скорее всего, еще одной разбитой мордой.

– А ну пошел вон, дурак! – орет на него Чош. – Ты что, совсем идиот?

– Так она сама…

– Чего, чего? – спрашивает он, навострив уши.

– У тебя все твои дружки такие? – спрашиваю я у Чоша.

– Какие?

– Больные на голову!

– Нет, не все. Иди отсюда, Пегий! Я ш тобой еще поговорю! Прости, Лео. Тут народ одиожный, шама понимаешь.

– Понимаю. Ну, веди к командиру.

– К кому?

– К братцу своему названному. Буну.

Чош некоторое время стоит разинув рот.

– Так ты к нему?

– Ну не к тебе же. Только не говори, что ты не знал.

– Нет, я знал, что он хочет тебя видеть, но чтобы вот так сразу прискакала…

– У меня к нему дело. Веди, что стоишь?

– Я провожу, – вмешивается Дантеро. – Иди, отдыхай, Чош.

– Только смотри, руки не распускай, – грозит ему Чош.

– А я и не против, – говорю я, снова беря под руку красавчика.

– Лео! – обижается Чош. – Ну я же штрадаю, черт побери! Зачем ты так жестоко?

– Пускай тебя та лахудра утешит, дорогой мой.

– Бесшердечная!

– Arrivederci! – посылаю ему воздушный поцелуй.

Выходим через заднюю дверь во дворик. Утоптанный круг (арена для поединков?), вокруг – стойки с оружием: мечами, алебардами, пиками; кучкой сложены доспехи; на железных треногах висят стеганки, куртки с металлическими заклепками, какие-то тряпки, штаны; валяются щиты, шлемы, сапоги. На скамьях сидят неприветливые типы. Кто точит оружие, кто пыхает трубкой, кто тихо переговаривается, один молодой парень в пропотевшей рубахе тренируется на деревянной болванке, дубася ее учебным мечом почем зря. На нас если и обращают внимание, то совсем вскользь.

– Гвардия Буна? – шепчу я.

– Что-то вроде того, – говорит Дантеро.

Входим в мрачный дом. Внутри – облагороженный амбар. Шлифованные деревянные полы, книжные полки вдоль стен, драпировки, кресла, громоздкая люстра со свечками. Металлическая винтовая лестница ведет на второй этаж.

В дальнем углу, на расставленных полукругом диванах, полулежат девушки в свободных легких платьях, худые, бледные и какие-то измученные. Они вяло глядят на нас и тут же теряют интерес.

Настораживаюсь. Что-то тут нечисто.

С противоположной стороны за высоким бюро стоит длинный нескладный писарчук в смешных окулярах, черном фартуке, черных нарукавниках, бородой веером и усищами-метёлками. Что-то старательно черкает гусиным пером в толстенную книгу.

Он смотрит на нас поверх окуляров, аккуратно кладет перо на подставочку, кашляет в кулачок и, наконец, салютует:

– Чрезвычайно рад приветствовать столь прекрасных гостей в нашей скромной обители! Господин Дантеро! – отвешивает хорошо отработанный поклон. – С вашего позволения, благородная госпожа, я представлюсь – Джанкарло, камердинер господина Илио Буна. – И еще поклон.

Дантеро в ответ сдержанно кланяется, а я просто выпаливаю:

– Хай, глазастик! Я – Лео.

Джанкарло некоторое время недоуменно глядит на меня, но потом приходит в себя.

– Прошу вас, любезнейший Дантеро ван…

– Без фамилий, без титулов, сколько раз напоминать, Джанкарло, – обрывает его красавчик.

«Ага! Красавчик и правда из дворян!» – думаю.

– Как скажете, милейший господин. Прошу следовать за мной, хозяин вас ожидает. Что касается вашей спутницы… Я надеюсь, благородная госпожа не обидится, если я попрошу ее обождать с полчаса?

– Благородная госпожа не обидится, – милостиво отвечаю я.

– Прекрасно! Тогда, не соблаговолите ли вы присоединится… – он указывает в сторону девушек.

– Не соблаговолю, – отрезаю я. – Это что еще такое? Ты их видел? Они… больные какие-то! Или еще чего. Сесть рядом с этими чухондрами? Ты за кого меня принимаешь? Я – дама воспитанная, честная и, как ты успел, заметить, благородная!

– Нижайше прошу простить меня, – кланяется Джанкарло. – Моя бестактность непростительна.

– Прощаю, так уж и быть, – говорю и усаживаюсь в громоздкое деревянное кресло рядом с бюро. Даже не кресло, а трон. – Что таращишься? Давай, веди Данте, хозяин ждет.

Джанкарло по-птичьи встряхивается, еще разок кланяется и уходит вместе с красавчиком.

До чего же странный типок, однако!