Миранда Гриффин - охотница или добыча?Книга 1.

Ступени кончились внезапно. Мы вырвались в первый этаж, где воздух был густым, почти осязаемым — воск, горячее масло и… цветы. Здесь меня уже ждали.

— Приведите в порядок, — бросил один из надзирателей, и служанки, опустив глаза, приняли меня из рук в руки.

Дверь за вампирами закрылась с глухим, окончательным стуком. И в ту же секунду на меня набросились.

Пальцы заскользили по телу, сдирая грязные лохмотья. Ткань трещала под напором, пуговицы цокали об пол, как дробь. А затем — вода. Горячая, почти обжигающая, она сомкнулась надо мной, и я едва не застонала — от неожиданности, от острого, как удар, блаженства. Две недели. Две недели грязи, пота и холода — и вот это. Я погрузилась в пар, чувствуя, как каждая клетка моего тела вздрагивает, оттаивает, предательски расслабляется.

Меня мыли жестко. Губками, солью, втирали в кожу масла, пахнущие лавандой и чем-то сладким, приторным. Волосы расчесывали, вытягивая спутанные колтуны, сушили горячим воздухом, пока они не стали легкими, пушистыми, чужими. А затем на меня надели платье. Белое. Короткое, до колена, на тонких бретельках. И балетки — тоже белые.

В зеркале напротив стояла чужая девушка. Бледная, с огромными глазами, в белом саване.

Дверь открылась. Надзиратели ждали.

— Пошли.

Путь на второй этаж был короче, но каждый шаг давил на меня, как гиря. Мраморный пол под ногами был ледяным даже сквозь подошву. Стены давили. А когда мы остановились перед массивной красной дверью, у меня перехватило дыхание.

Один из вампиров постучал. Три удара. Гулко. Медленно.

— Войдите.

Этот голос я узнала бы из тысячи. Тягучий, как патока, он просачивался под кожу, заставляя мурашки бежать по позвоночнику. Голос Кевина.

Дверь отворилась. Меня толкнули в спину. Я споткнулась о порог, нога зацепилась за ногу, и я полетела вперед, к паркету, который уже летел мне навстречу. Но падения не случилось.

Сильные руки подхватили меня под локоть в долю секунды. Я вжалась в чужую грудь, чувствуя сквозь тонкую ткань платья ледяной холод тела. Кевин держал меня, не давая упасть, и его пальцы впивались в мою кожу с такой силой, что, казалось, оставят синяки.

— Убирайтесь, — приказал он надзирателям. Те поклонились и исчезли за дверью — мгновенно, будто их и не было.

— Осторожнее, Миранда. — Его голос вибрировал у самого уха, низко, опасно. — Так и шею свернуть недолго. А нам это ни к чему.

Он посмотрел на меня. В его глазах — хищный, изучающий взгляд, от которого внутри все оборвалось, а спина покрылась льдом. Он улыбнулся уголком губ — медленно, наслаждаясь моей реакцией, — и повел меня к столу.

Стол ломился. Мясо, поджаренное до хрустящей корочки, сочащееся соком. Овощи, нарезанные тонкими ломтиками, сверкающие маслом. Фрукты — виноград, персики, темные вишни. Хлеб, от которого шел пар. И вино — густое, рубиновое, в хрустальном графине.

У меня свело челюсть. Рот наполнился слюной так быстро, что я едва успела сглотнуть. Этот звук в тишине комнаты показался мне оглушительным.

— Ты же голодна? — Кевин подвел меня к стулу, отодвинул его, и когда я опустилась, подвинул обратно, но не ушел. Замер у меня за спиной. Я чувствовала его дыхание на своей шее, там, где билась жилка. — Я знаю, что ты голодна. Раздели со мной трапезу этим вечером.

Он наклонился ниже, и его губы почти коснулись моего уха. Я замерла, не дыша.

— Как же ты вкусно пахнешь, Миранда, — прошептал он. — И я не о том, что тебя вымыли ароматными маслами.

Он улыбался. Я слышала это по его голосу. Наслаждался тем, как бешено колотится мое сердце. Оно стучало где-то в горле, в висках, отдавалось пульсом в кончиках пальцев. Я прекрасно понимала: здесь, за этим столом, главное блюдо — я.

Кевин отстранился, и я наконец выдохнула. Он прошел к своему месту в центре стола и оказался по м левую руку и я впервые рассмотрела его. Светлые волосы,серые брюки, белая рубашка, расстегнутая у ворота, открывающая бледную шею и ключицы. Движения плавные, текучие, хищные.

— Поешь, Миранда. Тебе нужны силы. — Он не сводил с меня глаз. — Ты выглядишь похудевшей.

Я нерешительно потянулась к тарелке. Руки дрожали. Мне нужны были силы. Вдруг получится сбежать, кто его знает? Я положила еду, чувствуя на себе его взгляд — тяжелый, липкий, следящий за каждым моим движением, за каждым глотком.

В комнате стояла тишина. Лишь тихо позвякивала вилка о фарфор. А затем он заговорил:

— Вкусно?

Я подняла глаза. В его взгляде был голод. Но не по курице.

— Да… спасибо, очень вкусно, — мой голос прозвучал хрипло.

Он не притронулся к еде. Вообще. Только смотрел, как жую я, как двигаются мои челюсти, как я облизываю губы. Потом медленно, не спеша, поднялся, взял графин и наполнил бокал. Подошел ко мне, поставил его прямо передо мной — так, что вино плеснулось и алые капли оставили следы на белой скатерти.

— Выпей. Это вино немного расслабит. Ты выглядишь напряженной.

Он вернулся на место и наполнил еще два бокала. Себе… и кому-то третьему. Я снова напряглась, сердце пропустило удар. Чтобы успокоиться, я сделала большой глоток. Вино было терпким, сладким, оно обожгло горло и разлилось по груди теплом.

— Умница, — голос Кевина стал мягче, почти ласковым. — Так тебе будет лучше. Немного расслабиться. А то твой стук сердца сводит с ума.

Он нервно, быстро облизнул губы. Острым, змеиным движением. И снова сел.

— Как раз ко второму гостю охмелеешь немного.

Второму гостю? Я допила остатки вина, чувствуя, как по телу разливается странное тепло, как расслабляются мышцы, но тревога только растет. Он смотрел на меня с этой странной, полубезумной улыбкой.

— Ты даже не спросишь, кто он? — он приподнял бровь. — Не интересно?

— А кто это? — выпалила я, не подумав.

— Мой брат, конечно. — Он откинулся на спинку стула, наслаждаясь моей реакцией. — Он немного задерживается. Будет с минуты на минуту. Его тоже… приведут в порядок. А то он две недели, как и ты, был в заточении.

Он ехидно усмехнулся.

И в этот миг дверь отворилась.

Те же двое вампиров втащили Маркуса. Под руки. Волоком.Я резко вскочила со стула — и тут же комната качнулась. Ноги стали ватными, в голове зашумело. Маркус… его голова была опущена, черные волосы упали на лицо, ноги волочились по паркету, оставляя мокрые следы. Пот. Его била крупная дрожь. На нем были черные брюки и черная рубашка, изорванная, расстегнутая, открывающая бледную, исхудавшую грудь.Не было похоже, что его привели в порядок.

Его усадили на стул напротив меня. И тут же привязали.

Веревки — тонкие, серебристые, они обвили его запястья и лодыжки. Вампиры надели резиновые перчатки, прежде чем коснуться их. И как только веревка коснулась кожи Маркуса, она зашипела.

Маркус дернулся всем телом. Из-под веревки повалил белый дым, запахло паленой плотью. На его запястьях мгновенно выступили красные, воспаленные следы. Он зарычал сквозь зубы — низко, зверино, — и этот звук прокатился по комнате, заставив стекла в люстре мелко задребезжать.

Он поднял голову. Его глаза — черные, бешеные, налитые кровью — нашли Кевина.

— Когда я освобожусь, — его голос был хриплым, рваным, каждое слово давалось с трудом, — на моем месте будешь сидеть ты. *Дорогой братец.

Слово «дорогой» он выплюнул, как яд.

— Ну-ну, — Кевин рассмеялся, но в смехе не было веселья. — Не кипятись. Не при даме. Нехорошо себя вести, как дикарь. Ты же джентльмен.

Маркус повернул голову ко мне. И я вздрогнула.

Он выглядел хуже меня. Намного хуже. Под глазами — черные провалы. На лице — ссадины, запекшаяся кровь. Он часто, прерывисто дышал, как загнанный зверь, которого загнали в угол. Его трясло. И когда наши взгляды встретились, что-то острое, болезненное полоснуло меня изнутри.

Я опустилась обратно на стул, не в силах отвести от него взгляд. Он смотрел на меня так же — остро, жадно, с какой-то безнадежной тоской. А затем его лицо стало безразличным. Словно он захлопнул дверь перед моим носом.

— Зачем она здесь? Что ты задумал? — он отвернулся к Кевину.

Кевин, не спеша, встал, подошел к графину и снова наполнил мой бокал.

— Я просто решил устроить ужин, — он говорил лениво, растягивая слова. — Со своим братом и его новой подружкой.

— Она мне не подружка. Она моя… — Маркус запнулся. Его челюсть сжалась так, что желваки заходили под кожей.

— Кто, Маркус? — Кевин подошел к нему вплотную, наклонился к самому его лицу, и его голос стал тише, почти ласковым. — Вещь? Или кто-то другой?

Он замолчал, давая повиснуть тишине. А потом заговорил еще тише, так, что я едва слышала:

— А может, ты влюбился? Как в Марию? Так быстро, как мальчишка?

— Замолчи. — Маркус дернулся, и веревки снова зашипели, впиваясь в кожу. — Не говори глупости. Что ты хочешь от меня, ее? Если я тебе ее отдам… ты заточишь меня где-нибудь на века? Так ведь?

Слова давались ему с трудом, каждое — как камень, который он выталкивал из груди.

— Может быть, да, — Кевин отошел, сел на свое место, откинулся на спинку.— А может, и нет.Он так и не притронулся к своему бокалу.

— Выпей еще, Миранда, — он указал на мой бокал.

— Мне уже хватит, — сказала я. И тут же пожалела.

Он оказался рядом раньше, чем я успела моргнуть. Стрела. Вспышка. Его лицо — в миллиметре от моего, глаза — черные, бездонные, в них — сталь.

— Выпей, — в его голосе не было и намека на просьбу. Это был приказ. — Невежливо отказывать хозяину.

Он впихнул бокал мне в руку, сжав мои пальцы вокруг хрусталя. Я повиновалась. Вино обожгло горло, я выпила залпом, до дна. И тут же голова пошла кругом. В груди разлился жар, он потек ниже, в живот, в бедра, разливаясь по телу липкой, тягучей волной.

— Вот так бы сразу, — Кевин довольно улыбнулся, отошел к Маркусу и дернул его стул. Ножки противно заскрежетали по паркету, и Маркус, привязанный, оказался около меня с правого боку. Вплотную.

У меня начало жечь внизу живота. Странное, почти болезненное чувство. Я встала, хватаясь за край стола.

— Вы меня… отравили? — мой голос сорвался на шепот.

— Отравил? — Кевин изогнул бровь. — Что ты, милая. Нет. Я просто добавил в твое вино немного зелья. Оно… заводит. Будоражит. Воспламеняет желание. Как афродизиак, только намного сильнее.

Он подтащил Маркуса еще ближе, развернул мой стул вместе со мной так, что колени Маркуса почти касались моих. И резко дернул на груди его рубашку. Пуговицы с треском разлетелись, цокая по паркету, как дробь.

— А теперь посмотрим, на кого ты набросишься, — прошептал Кевин, и в его глазах загорелся безумный огонь, он отошел от нас на шаг.

В комнату скользнула Дана. Она появилась бесшумно, как тень, и сразу же прильнула к Кевину, начала расстегивать его рубашку, целовать его торс, оставляя на бледной коже влажные следы.

Я сжала бедра, пытаясь сдержать жар, который волной накатывал снова и снова. Маркус смотрел на меня. Не отрываясь. В его глазах — боль, бешенство и… что-то еще, от чего внутри все переворачивалось.

Дана отстранилась от Кевина и начала ласкать грудь Маркуса. Провела ладонями, наклонилась, коснулась губами его соска изредка бросая взгляд в мою сторону.

Во мне что-то щелкнуло.

Я отодвинулась встала со стула и отвернулась, с силой вцепившись в спинку стула, но желание накрывало с головой, пульсировало в висках, в кончиках пальцев, в каждой клетке.

Кевин оказался передо мной. Он сбросил рубашку, и я увидела его торс — бледный, идеальный, с рельефными мышцами. Он расстегнул ремень, металл пряжки звякнул. Взял мои руки — они стали ватными, не слушались — вывел из-за стула и положил себе на грудь.

— Миранда, — его голос вползал в сознание, как змей, — что ты чувствуешь? Хочешь меня? Хочешь большего?

Я попыталась вырвать руки, но он держал крепко. Сзади Дана уже сидела на коленях у Маркуса, целовала его шею, его плечи. Я слышала его тяжелое, прерывистое дыхание.

Кевин резко дернул меня к себе, развернул и прижал спиной к своей обнаженной груди. Его руки обхватили меня, сжали так, что затрещали ребра.

— А ты, Маркус, хочешь ее? — его голос стал низким, рычащим. — Так возьми.Ой извини, я и забыл у тебя связаны руки.

Он резко, с силой провел когтями по моему предплечью. Кожа вспоролась, как бумага, хлынула кровь, алая, горячая, она потекла по руке, капая на белое платье. Но боли я не почувствовала. Только желание. Оно затмило все.

Дана отошла в сторону, и я осталась одна напротив Маркуса. Я смотрела на него, и мой взгляд скользнул по его торсу — исхудавшему, но все еще сильному, по черным брюкам, туго обтягивающим бедра, по его лицу, и остановился на губах. Сухих, потрескавшихся, но таких желанных.

Кевин видел все. Он усмехнулся.

— Хочешь? — прошептал он мне на ухо. — Но не получишь.

И впился в мою рану.

Мир качнулся. Ноги подкосились, я повисла на его руках, но боли не было. Было что-то другое — острое, почти болезненное наслаждение, которое разлилось по телу, смешиваясь с огнем зелья. Я слышала, как он пьет, как хрипло дышит Маркус, как Дана, оставленная без внимания, развернулась и выскользнула из комнаты.

— Ты убьешь ее, — голос Маркуса был еле слышен. Его лихорадило, веревки жгли кожу, но он смотрел на меня. — Остановись. Она нам нужна.

Кевин оторвался от моей руки нехотя. Его губы были красными. Мое платье, белое еще минуту назад, стало кровавым — алым, мокрым, тяжелым. Кевин прокусил свое запястье и поднес к моим губам.

— Пей, — приказал он, и несколько капель его крови упали мне на язык.

Горечь. Железо. И — вспышка. Сил.

— Какое наслаждение, — Кевин облизнул губы, глядя на Маркуса. — А ты не хотел делиться. Но шоу подходит к концу. Тебе пора обратно в темницу братец. До скорого.

Он выдвинул стул с Маркусом за дверь. Я слышала скрежет ножек, приглушенные голоса, а затем тишину.

Я сидела на стуле, и тело горело. Низ живота пульсировал, платье липло к телу, кровь засыхала на руке.

Кевин опустился передо мной на корточки. Его лицо оказалось на уровне моего, глаза — черные, бездонные, в них — голод.

— Ты не представляешь, что делаешь с нами, — его голос был хриплым. — Со мной и с Маркусом. Это притяжение… сводит с ума.

Я не слушала. Я смотрела на его губы, на кадык, на шею, на ключицы. Мой взгляд скользнул ниже, на торс. Во рту пересохло, я сглотнула, и этот звук в тишине прозвучал как приговор.

Кевин заметил.

— Если хочешь, — прошептал он, — только скажи. Протяни руку. Возьми, что хочешь. Не стесняйся. Это естественно — хотеть.

Он снова взял мои руки и положил их к себе на грудь. Мои пальцы коснулись его ледяной кожи. Я замерла. Сердце колотилось где-то в горле, пульс стучал в висках.

А потом меня сорвало.

Я кинулась на него, вцепилась в его плечи, впилась в его губы. Мы столкнулись зубами, я ударилась о его клыки, почувствовала привкус крови — своей или его, не важно. Он встал, рывком подхватил меня под бедра, и я обхватила его ногами, прижимаясь всем телом. Он двигался к кровати, мы целовались, задыхались, я вцепилась в его волосы, он сжимал меня так, что трещали кости.

Два года. Два года ничего.Никакого мужчины в моей постели. И это проклятое зелье.

Он сел на кровать, я оказалась сверху. Его руки скользили по моему телу, сдирая окровавленное платье, я чувствовала его холодную кожу, его дыхание, его желание, такое же бешеное, как мое.

А потом я подняла глаза.

В зеркале напротив, в проеме двери, стоял Маркус.

Его глаза горели. Неистовой яростью, голодом, и еще чем-то — черным, бездонным, что заставило мое сердце пропустить удар.

Кевин тоже его увидел. Он не отстранился. Наоборот, прижал меня к себе сильнее, провел ладонями по моим бедрам, и его губы растянулись в широкой, торжествующей улыбке.

— Входи, брат. Здесь с лихвой хватит на двоих. — Кевин лениво растягивал слова, не торопясь разжать хватку. Его пальцы всё еще впивались мне в бедра, вдавливая в кожу алые отпечатки. — Я не жадный. В отличие от тебя.

Наконец он отпустил.

Я отскочила так резко, что едва не рухнула на пол. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев — бешено, хаотично, предательски громко. Я лихорадочно прикрывалась остатками платья, но ткань была разорвана от шеи до низа, клочья белого висели на мне, как паутина, пропитанная кровью. Щеки горели так, что, казалось, сейчас вспыхнут. Стыд обжигал изнутри сильнее, чем любое зелье.

"Что я наделала?"

Маркус переступил порог, и я вжалась спиной в стену, пытаясь стать частью этого проклятого камня.

Он изменился.

Худоба исчезла, будто её и не было. Синяки под глазами — черные провалы, которые я видела ещё час назад — испарились, оставив после себя лишь бледную, но живую кожу. Ссадины на лице, груди, руках затянулись, оставив розовые, свежие рубцы. Его накормили. И он восстановился.

Маркус не смотрел на меня. Ни единого взгляда. Ни единого.

Он медленно, с какой-то пугающей плавностью, прошел к столу.Взял его и поставил на то самое место, где десять минут назад сидел, привязанный, истерзанный, униженный. Взял бокал вина. Поднес к губам. Сделал глоток. Медленный, долгий.

Я боялась дышать.

Зелье отступило, оставив после себя пустоту и липкий, тошнотворный стыд. Как я могла? Как я *набросилась* на Кевина? Я на дух его не переношу. Каждое его слово — как яд, каждое прикосновение — как лезвие. А я… я впивалась в него, цеплялась, царапала, *стонала* ему в губы. Я помнила это. Помнила вкус его клыков, холод его кожи, его руки на своем теле. Он порвал мое платье, а я *помогала* ему.

Это всё видел Маркус.

Что он теперь обо мне думает? Что я дешевка? Что я доступна каждому, кто нальет мне вина с дрянью? Что я сама хотела этого?

Где-то глубоко, под слоем стыда, пульсировала мысль, которую я отказывалась признавать: *а если он прав?*

Маркус допил бокал. Поставил его на стол — хрусталь глухо стукнул о дерево, и этот звук разорвал тишину. Он повернулся к Кевину.

Кевин все еще сидел на кровати. Без рубашки, брюки спущены, ремень расстегнут, пряжка свисает, тускло поблескивая в свете свечей. Я только сейчас заметила это, и новая волна жара ударила в лицо. Он не спешил приводить себя в порядок. Наоборот — откинулся на подушки, заложив руки за голову, с видом сытого кота. На его губах играла улыбка.

Маркус даже не взглянул на меня. Ни разу.

— Так что дальше? — его голос был ровным, спокойным, почти равнодушным. — Мне сказали, у тебя ко мне заманчивое предложение. И что это связано с отцом.

Он налил себе второй бокал. Рука не дрожала.

Он делал вид, что ничего не произошло. Что он не видел меня, полураздетую, на коленях у своего брата. Что меня вообще здесь нет.

Я сжалась у стены, втянув голову в плечи, обхватив себя руками. Пальцы впивались в плечи, оставляя следы. Дышать было больно.

— О да, есть, — Кевин наконец соизволил встать. Потянулся, как хищник после трапезы, не спеша натянул брюки, но ремень так и оставил расстегнутым — пряжка тихо позвякивала при каждом движении. — И ты, братишка, не сможешь мне отказать.

Он подошел к столу, и его палец — длинный, бледный, с идеально остриженным ногтем — указал прямо на меня.

Я дернулась, как от удара.

— Отдай мне её.

Кевин сел за стол, справа от Маркуса, и только потом, с нарочитой беспечностью, застегнул ремень. Металл щелкнул — резко, окончательно.

— Миранда, садись, — бросил он, даже не повернув головы. — В ногах правды нет. Ты, наверное, очень вымоталась. На тебе лица нет.

Он указал на стул по правую руку от себя. Напротив Маркуса.Тот самый на котором я до этого сидела.

Ноги подкосились раньше, чем я приняла решение. Я просто оказалась на стуле. Пальцы вцепились в сиденье, костяшки побелели. Я не поднимала глаз. Смотрела в столешницу, на разводы от вина, на крошки хлеба, на капли своей же крови, которые намертво въелись в белое дерево.

Я чувствовала их взгляды. Маркуса — холодный, тяжелый, пронизывающий насквозь. Кевина — насмешливый, изучающий, скользящий по моему лицу, шее, ключицам.

— Я слушаю твое предложение, — голос Маркуса звучал отстраненно, будто речь шла о погоде или о цене на зерно. — Если оно мне понравится…

Он кивнул в мою сторону. Легко. Небрежно. Как на предмет мебели.

— …она твоя.

Я подняла голову.

В его глазах не было ничего. Пустота. Холодная, выжженная пустота, которая страшнее любой ненависти. В ней не было места мне.

— Нет, — вырвалось у меня раньше, чем я успела подумать. Голос сорвался на шепот, пропитанный ужасом. — Не делай этого. Пожалуйста, Маркус.

Я смотрела в его глаза, пытаясь найти там хоть что-то — тень, искру, отблеск того, что было между нами. Но он смотрел сквозь меня, как сквозь стекло.

— Замолчи, — его голос хлестнул, как плеть. Без эмоций. Без злости. Просто факт. — Тебе слово не давали. Ты ничего здесь не решаешь.

Он отвернулся, и этот жест был окончательнее любых слов.

— Мне всё это надоело. К черту всё. Не хочу быть нянькой человеку.

Человеку.

Он назвал меня *человеком*. Не Мирандой. Не по имени. Просто — человек. Как вещь. Как расходный материал.

В груди что-то оборвалось. Я вцепилась в край стола, чтобы не упасть, и в этот момент поняла, что пальцы дрожат так сильно, что столешница вибрирует.

Маркус повернулся к Кевину, и в его голосе мелькнуло первое за весь вечер живое чувство — нетерпение:

— Ну так что, Кевин? Какие предложения?

— О, тебе это точно понравится, — Кевин откинулся на спинку стула, сложив руки на груди. — Я сам был в шоке, когда узнал.

— Не тяни, — перебил Маркус. — Хочу с этим разобраться побыстрее.

— Ну ладно, слушай, — Кевин подался вперед, его голос стал тише, доверительнее, и в этой интимности было что-то хищное. — Мы нашему отцу и совету пока не будем говорить о ней.

Он указал пальцем на меня. Я сжалась, чувствуя, как этот жест прожигает кожу.

— Они далеко на острове. Все в спячке. Проснутся где-то через полгода. У нас есть время.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Мы пока… покачаем её кровь. Сами.

Кровь. Моя кровь. Он говорил об этом так, будто речь шла о дегустации вина.

— А самое главное предложение для тебя, — Кевин замолчал, и в его глазах зажглись бесовские огоньки. Он смаковал момент, растягивая тишину, заставляя воздух в комнате сгуститься до предела. — Это…

Пауза.

— …*живая* Мария.

Я думала, что ослышались. Но реакция Маркуса…

Он вскочил так резко, что стул отлетел назад и с грохотом рухнул на паркет. В одно мгновение он оказался рядом с Кевином, схватив его за ворот рубашки, приподняв над стулом. Ткань затрещала. Лицо Маркуса было в дюйме от лица брата, глаза горели бешенством и чем-то еще — чем-то, что я не могла назвать. Надеждой?

— Что ты сказал? — прорычал он. Голос низкий, вибрирующий, опасный. — Не шути так со мной.

Кевин не сопротивлялся. Он смотрел на брата сверху вниз, и на его губах цвела та же масляная, торжествующая улыбка.

— А я и не шучу, — выдохнул он. — Мария, ты можешь войти.

Маркус отпустил его. Руки упали, как плети.

Мы все повернулись к дверям.

Шаги.

Легкие, уверенные, цокающие каблучки по паркету. *Ток-ток-ток*. Каждый звук — как удар молоточка по натянутой струне. В комнате стало тихо. Даже свечи, казалось, перестали потрескивать.

Она вошла.

Мария.

Темные волосы падали на плечи мягкими волнами, кожа сияла в полумраке, губы — алые, полные, глаза — огромные, темные, обрамленные густыми ресницами. Она была прекрасна как на том портрете над кроватью Маркуса.Молода. Жива.

Жива.

Я смотрела на нее, и мир вокруг менял очертания. Все эти недели — темница, голод, страх, его руки на моем теле, его губы на моей шее, его глаза, которые смотрели на меня с чем-то, что я принимала за…

Он смотрел сквозь меня.

Всё это время он смотрел сквозь меня на неё.

Она остановилась в дверях, и её взгляд нашел Маркуса. Только его. Остальных не существовало.

— Привет, любимый, — её голос был низким, чуть хрипловатым, и в нем звучало столько тепла, что у меня свело челюсть. — Я скучала.

Маркус замер.

Он стоял посреди комнаты, не двигаясь, не дыша, превратившись в камень. Его лицо… я видела его лицо в этот момент. И то, что я там увидела, ударило сильнее, чем любая пощечина.

В его глазах рухнула стена.

Та самая стена, за которой он прятал пустоту, холод, равнодушие. Она рассыпалась в прах, и под ней оказалось… всё. Боль, надежда, тоска, ярость, любовь — такая огромная, что в комнате стало тесно. Его губы дрогнули, пальцы сжались в кулаки, а по щеке… нет, показалось. Конечно, показалось.

Он сделал шаг к ней. Один. Второй.

И я поняла — меня больше не существует.

Я сидела за столом, в разорванном, окровавленном платье, в окружении двух вампиров и женщины вампирши из его прошлого, и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Стыд, который еще минуту назад жег меня изнутри, сменился чем-то другим. Холодным. Пустым. Тем, что не имело имени.