Миранда Гриффин - охотница или добыча?Книга 1.

Он скривился — не от физической боли, а от той, что жгла изнутри. Вены на его шее вздулись, и Мария, заметив это, провела по ним кончиками пальцев, чувствуя, как бьется кровь.

— Она предала меня, — закончил он. — Вонзила кол в спину, пока мы дрались с Кевином.

Мария села. Теперь она была напряжена, как тетива перед выстрелом. Простыня сползла с ее плеча, но она не обратила на это внимания.

— Он мне всё рассказал, — сказала она. — Про нее, про близняшек, про клуб. «Обитель», кажется? Но знаешь, Маркус… у нее были причины. Кевин пригрозил убить ее праправнучку. Совсем юная, ей двадцать два или двадцать три, студентка. Я думаю, она сожалеет. Очень хочет исправить ошибку.

— Я рад ее воссоединению с истинной кровью и наследием, — ответил Маркус жестко. — Но предательство надо наказывать. Нельзя его прощать.

— А знаешь, — Мария вдруг усмехнулась, и в ее усмешке послышалась горечь, — лет десять назад Кевин пришел в склеп,видимо, когда ты лег в спячку. Сказал, что прощает меня и тебя. Но пока не может освободить.

Маркус резко сел. Обломки кровати под ними скрежетнули, и несколько щепок впились ему в спину, но он не заметил.

— Он приходил к тебе? — переспросил он, и в его голосе прозвучало что-то новое — не гнев, а странное, тяжелое понимание.

— Постоянно, — кивнула Мария. — Когда тебя не было поблизости. Посмотри, Маркус, куда его завела месть. Для него ничего святого не осталось. Только холодный расчет. Он перестал верить в любовь.

Она наклонилась к нему, взяла его лицо в ладони — холодные, как лезвия — и заставила смотреть на нее.

— Я не хочу, чтобы тебя месть завела туда же. Пообещай мне. Смягчи наказание для Кэтрин и ее близняшек. Пожалуйста, Маркус.

Она сделала «щенячьи глаза» — те самые, которые всегда действовали на него безотказно. Но за этой игривостью скрывалась сталь. Маркус сглотнул — она видела, как ходит его кадык.

— Я подумаю, — сказал он наконец. — Но пока ничего не обещаю. Раны еще слишком свежи.

Он поднялся с постели, вернее, с того, что от нее осталось. Его босые ступья шлепнули по холодному камню — влажный, тяжелый звук. Он подошел к столу, налил вина в два бокала. Жидкость ударила о стекло густо, бархатисто, с низким звоном. Когда он вернулся, Мария лежала на боку, подперев голову рукой. Ее тело в свете свечей казалось выточенным из слоновой кости — каждый изгиб, каждая тень.

— А та девушка, — спросила она, протягивая руку за бокалом, — которая была почти голая, в окровавленном платье? Кто она?

Она взяла бокал, но не выпила сразу. Вместо этого она провела его краем по своей ключице — стекло зазвенело тонко, жалобно, и вино оставило на ее коже влажный, красный след.

— Странно, что Кевин тебе не рассказал о ней, — ответил Маркус, присаживаясь рядом. — Видимо, эту участь он возложил на меня.

Он отпил вино, и она заметила, как дрогнула его рука — мелкая, едва уловимая дрожь.

— Она особенная, — сказал он, не глядя на нее. — Последняя из своего рода. Истинная охотница.

— И что это значит? — голос Марии стал ниже, опаснее.

— А то, что ее кровь способна даровать нам сутки под палящим солнцем.

Мария выдохнула — громко, почти со стоном. Ее пальцы сжали ножку бокала так, что стекло жалобно скрипнуло. Она закрыла глаза, и на ее лице появилось выражение такой острой, болезненной тоски, что Маркус на секунду забыл, как дышать.

— Солнце… — прошептала она. — Я мечтала снова почувствовать его лучи на своей коже. Встретить с тобой рассвет.

— Но есть одно «но», — сказал Маркус, и она открыла глаза.

— Какое?

— Эта кровь сводит с ума. Тот, кто выпьет ее, становится одержимым. Голод наступает быстрее, чем после обычной человеческой крови. Она как наркотик, Мария.

Она посмотрела на него — долго, тяжело, изучая каждую морщинку у его глаз, каждый микродвижения губ.

— Ты выпил ее, — сказала она. Это был не вопрос.

— Когда Кэтрин выбрала ее для меня после спячки, я и подумать не мог о таком. — Маркус опустил глаза, покрутил бокал за ножку, наблюдая, как вино пляшет внутри. — И да, я был одержим. Я думал, что влюбляюсь.

Тишина стала густой, как смола. Мария слышала, как бьется его сердце — ускоренно, неровно. И как бьется ее собственное — в ответ, на той же частоте.

— А Кевин? — спросила она, и ее голос вдруг охрип.

— Он тоже пил ее кровь. Узнав, кто она.

Мария медленно поставила бокал на пол. Стекло звонко стукнуло о камень — и по краю пошла тонкая трещина. Она села на корточки перед ним, обнаженная, беззащитная и смертельно опасная одновременно. Ее рука легла ему на колено, и пальцы поползли вверх по бедру — медленно, почти невесомо, оставляя за собой дорожку мурашек.

— Так почему ты отдал ее ему, раз она такая ценная? — спросила она, глядя снизу вверх. В ее зрачках плясали свечи — и что-то еще, темное, голодное, дремавшее четыреста лет.

— Как ты уже знаешь, он держал нас здесь две недели, — ответил Маркус. Его голос сел окончательно, превратившись в хрип. — Меня пытал,морил обоих голодом. Сегодня он устроил спектакль: позвал нас на ужин, напоил ее вином и “зельем желания”. Издевался, соблазнял меня ею. До этого он сказал, что это не первый раз —что они переспали в моей комнате, в клубе мне тогда уже это не понравилось. Когда она окончательно опьянела он выставил меня за дверь чтобы- он осекся-вообщем там меня освободили и напоили кровью надзиратели. Спустя минут десять я вошел — они целовались и ласкали друг друга. И она не уступала ему в этом.Меня обуяла такая ревность и ярость на неё за это. .

Он замолчал, и Мария почувствовала, как под ее пальцами напряглись мышцы его бедра.

— Тогда я решил выполнить его просьбу, — продолжил Маркус. — Отдать ее ему. А когда узнал, в обмен на кого… не поверил. Но теперь она не моя проблема, а Кевина. Он будет качать ее кровь до тех пор, пока не проснется отец — через полгода. А потом передаст ее ему.

Мария молча смотрела на него. Ее рука замерла у него на бедре, пальцы чуть сжимали кожу, чувствуя, как бьется пульс. Она наклонилась и вдруг вдохнула запах его кожи — у самого паха, глубоко, ноздрями. Вдох получился долгим, хищным, протяжным.

— Ты все еще хочешь ее, — сказала она тихо, почти не размыкая губ. — Я чую это. Твой пот стал другим. Горьким. Ты пахнешь желанием. Но не ко мне.

Маркус закрыл глаза. Его рука легла на ее затылок, пальцы запутались в ее волосах. Он потянул — не больно, властно, заставляя поднять голову.

— Я хочу только тебя, — сказал он, и в его голосе не было игры. — Я выбирал тебя пятьсот лет. Я выбираю тебя сейчас.

— Тогда докажи, — выдохнула она и впилась в его рот.

Поцелуй был мокрым, глубоким, с языком, с прикусами, от которых у обоих перехватывало дыхание. Она застонала ему в губы — низко, протяжно, и этот звук потонул в треске ломающегося дерева, когда он опрокинул ее на обломки кровати. Острые щепки впились ей в спину, и она вскрикнула — не от боли, от удовольствия.

Когда они замерли, тяжело дыша, Мария провела языком по верхней губе — медленно, со вкусом его крови, смешанной с вином.

— Я хочу встретиться с ней, — сказала она.

Маркус замер. Его тело было напряжено, как струна. Он опирался на руки, нависая над ней, и она чувствовала, как под его кожей перекатываются мышцы.

— Зачем? — спросил он хрипло.

Она улыбнулась — той улыбкой, от которой у него по позвоночнику побежали холодные мурашки. Ее пальцы прошлись по его спине — от шеи до копчика, медленно, почти ласково.

— Познакомиться, — сказала она. — Женщина — женщине. Я хочу знать, как пахнет та, из-за которой ты забывал мое имя.

Она чувствовала, как под ее пальцами бьется его пульс — ускоренно, панически. Как он хочет солгать — но не может.Он знал, что из этой встречи ничего хорошего не получится, он помнил, какая Мария ревнивая и какая бывает в гневе.

**Клетка из золота**

Перешагнув порог, я перестала дышать.

Это был не дом. Это была **ловушка**, замаскированная под дворец.

Белый мрамор уходил в бесконечность — холодный, скользкий, стерильный. Мои босые ступени оставляли на нём грязные следы, и каждый отпечаток казался криком: *«Я здесь чужая. Я здесь — жертва»*. Стеклянные стены, хром, живые орхидеи в горшках из чёрного оникса. Ни пылинки. Ни намёка на историю. Только деньги. Только власть.

И тишина.

Такая плотная, что закладывало уши.

*Тысячу лет копил*, — мелькнуло в голове. — *Тысячу лет готовил эту золотую клетку.*

Внутри что-то кольнуло. Маркус. Его взгляд. Я снова *увидела* его — застывшим в дверях, когда он застукал нас на кровати. Я сидела на Кевине верхом — нагая, мокрая, бесстыжая. Впивалась ногтями в его спину, целовала жадно, как в последний раз. Проклятое зелье. Алкоголь. Я была под кайфом — настоящим, животным, не знающим пощады.

А он просто стоял и смотрел.

Ни один мускул не дрогнул на его лице. Ни ревности. Ни боли. Только лёд.

Потом он сказал: *«Она твоя»*. И отвернулся.

К Марии. К своей **живой** жене, которую прятали от него четыреста лет.

А меня… меня просто передали. Как ненужную вещь. Как пустую бутылку.

Я тогда жалась к стене, прикрываясь клочьями разорванного платья, в которое попала наша кровь — его и моя. Он пил из меня, я — из него.

И всё равно — я до сих пор к нему тянусь к Маркусу. Как игла к магниту. И к Кевину — тоже. Оба жгут, оба манят, оба — смерть.

*Неужели это просто моя кровь?* — мысль полоснула по горлу. — *Неужели я для них — просто наркотик?*

А если так… что со мной сделают, когда удовольствие кончится?

— Наверх, — голос Кевина ударил в спину. Коротко. Приказ.

Лестница была прекрасна. Мраморные перила, фрески на потолке — как в Сикстинской капелле. Картины в массивных рамах — Рембрандт? Караваджо? Не важно. Важно другое.

**Охрана.**

Каждые пять шагов. Люди в чёрном, с ушами, полными стали. Зеркальные очки. Руки на поясе. Ни одного вампира. Солнце уже встало — золотые лучи скользили по тонированным окнам. Кевину плевать. В нём всё ещё текла моя кровь — она делала его неуязвимым.

Дворецкий, Гаспар, тоже стоял под светом. Живой. Человеческий.

*Люди, — поняла я с ледяной отчётливостью. — Он нанял людей.

*Не рабов. Не обращённых. Обычных наёмников с дробовиками и счётом в банке.

От этого стало страшнее. Вампиры хотя бы предсказуемы — голод, ярость, инстинкты. А этим… этим просто заплатили. И они сделают всё, что скажут. Всё.

Второй этаж встретил золотом.

Настоящим. Тяжёлым. С уродливыми завитушками и ангелочками, которые скалились, как черепа. Роскошь, от которой тошнило. Я такого ещё не видела — и не хотела видеть никогда.

Мы остановились у золотой двери. Гаспар-это дворецкий, открыл её, пропуская меня внутрь, а Кевина задержал.

— Сэр. У вас гостья. Несколько часов в кабинете. Сообщить ей о вашем приезде?

— Нет. — Кевин даже не обернулся. — Я сам.

Потом его взгляд скользнул по мне — равнодушный, как по мебели.

— Горничные пусть принесут леди Миранде одежду и еду.

*Леди.* Как собачке — миску.

— А вы, — он кивнул двум амбалам у двери, — присмотрите за моей комнатой. Чтобы никто, кроме горничных, не входил. И чтобы она не выходила– он ткнул пальцем в мою сторону–что-то случится — ответите головами.

Меня не было. Я — пустое место. Фантом.

— Кевин. — Мой голос прозвучал чужим, тонким. — Твоя комната? А у меня… отдельной не будет?

Холодок пробежал по позвоночнику. Одна комната. С ним. Без замка изнутри.

Он резко развернулся на каблуках — щёлкнули дорогие ботинки — и бросил через плечо:

— Это ради твоей безопасности. Рядом со мной надёжнее.

И ушёл.

Просто развернулся и ушёл, а я стояла с открытым ртом и чувствовала, как по щекам ползёт унизительный жар.

— Мисс, — охранник взял меня за локоть. Не грубо, но так, что кости хрустнули. — Лучше заходите. И слушайтесь хозяина. Ему не перечат. Поверьте.

Он не толкнул меня. Но выбора не оставил.

Я перешагнула порог.

Дверь захлопнулась.

**Щёлкнул замок.**

Металлический звук рассёк тишину, как нож. Я стояла посреди комнаты пять минут — может, десять, — не в силах пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле. Пальцы дрожали.

*Ты в клетке, Миранда. Золотой, но клетке.*

---

**Комната зверя**

Она была прекрасна.И это пугало больше всего.

Светлые тона — бежевый, голубой, слоновая кость. Камин с гипсовыми узорами — единственное, что напоминало о прошлом. Туалетный столик с огромным зеркалом. Гардеробная, полная мужских костюмов — Пала Зилер, Бриони, всё на вешалках, как в магазине.

Посередине — кровать.

Огромная, под балдахином. Белые простыни — свежие, накрахмаленные. Такие белые, что глазам больно.

*В них будет видна кровь, — подумала я с тошнотой. — Каждая капля.*

Джакузи вместо ванны. Мини-бар, забитый дорогим алкоголем. Книжная полка — первые издания, кожаные корешки. Компьютерный стол с мониторами, как в ЦРУ.

И окно. Панорамное, во всю стену. Чёрное. Тонированное.

Я подошла, дёрнула ручку.

Закрыто.

Дёрнула сильнее — ногти сломались о металл.

**Закрыто.**

В дверь постучали. Три раза. Коротко.

Замок щёлкнул — я вздрогнула. Горничные. Две. Безликие, молчаливые, с опущенными глазами. Они вкатили столик с едой — суп, мясо, фрукты, вода. Вторая положила на кресло стопку одежды и белый халат. Махровый. Дорогой.

— Спасибо, — сказала я пустоте.

Они поклонились — синхронно, как роботы — и вышли.

Замок щёлкнул снова.

Я осталась одна.

Душ, — приказала себе. — Сначала душ.*

Горячая вода обожгла кожу. Я тёрла себя мочалкой, пока не покраснела — смывая кровь, чужой запах, липкий ужас прошлой ночи. Смотрела на разводы, стекающие в слив, и думала: *«Это моя жизнь. Моя кровь. Моё унижение»*.

Накинула халат. Поела — механически, не чувствуя вкуса. Мясо было нежным, но во рту стало пеплом.

Потом посмотрела на кровать.

*Просто посплю, — решила я. — Пятнадцать минут. Немного.*

Я легла на край — ближе к выходу. Натянула одеяло до подбородка. Сжала в кулак край простыни.

И провалилась в темноту.

---

**Голод**

Кевин шёл по коридору и улыбался.

Не потому, что был счастлив. А потому, что чувствовал — **охота началась**.

В кабинете его ждали. Кэтрин. Он знал это ещё по запаху — дорогие духи, страх, женский пот. Но мысли были не о ней.

*Она в моей комнате совсем одна*.

Вспышка: мои губы, мои ногти в его спине. Мой стон, когда он разорвал на мне платье. Взгляд Маркуса — пустой, как у мертвеца. Слишком лёгкое согласие.

*Он отдал её, потому что Мария жива, — понял Кевин. — Но он пожалеет.*

Кевин не хотел Марию. Четыреста лет — слишком долгий срок, чтобы любить. Осталась только зола и привычка. А вот это… это создание… эта охотница с кровью, которая горит…

**Она станет моей.**

— Кевин!

Кэтрин выскочила из-за угла, как чёрт из табакерки. Щёки красные, глаза бегают. Она теребила ремешок сумки — нервно, мелко.

— Ну наконец-то! Я тебя битый час дожидаюсь! Не дозвониться, мне сказали — ты уехал с крепости, я сюда, а тебя нет… торчу здесь вечность!

— Ты знаешь, от крепости дорога неблизкая. — Он прошёл мимо неё, открыл дверь кабинета. — Что нужно?

Кэтрин влетела внутрь, опустилась на диван. Отказалась от вина — для неё это был знак.

— Мне нужны гарантии. — Голос дрожал. — Что ты не тронешь мою пра-правнучку. Как обещал.

— С ней всё будет в порядке. — Кевин взял бокал, отпил. Вино показалось кислым. — Я уже распорядился.

Он посмотрел на Кэтрин поверх хрусталя. Долгим, тяжёлым взглядом.

— Но бояться тебе нужно не меня. А Маркуса. Я его освободил. Сейчас они с Марией в крепости — заняты друг другом. — Он усмехнулся, обнажив клыки. — Но потом… он будет искать тебя. Я бы на твоём месте затаился. До заката четыре часа. Можешь переждать здесь. А потом проваливай. Ты мне больше не нужна.

— Ну ты и… — Кэтрин осеклась.

— Кто? — Кевин откинулся в кресле, закинул ногу на ногу. Улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у жертв подкашивались колени. — Говори. Только сначала подумай. Хорошенько.

Кэтрин молча встала.

И вышла, не попрощавшись.

Через полчаса он пошёл к себе.

Охрана отворила дверь — поклонилась — и снова заперла её снаружи

.**Щелчок замка прозвучал, как выстрел.**

Он замер на пороге.

Свет падал из окна — тонированного, чёрного — и комната казалась аквариумом. Тихим, тёплым, смертельным.

Я спала.

На его кровати. В одном халате.

Ткань сползла с плеча — открылась шея, ключица, ямка между грудями. Подушка вмялась под щекой. Волосы разметались веером — тёмные, как кровь, на белой наволочке.

И **запах**.

Сладкий, терпкий, с нотками страха даже во сне.Он решил сходить в душ снял одежду закутал бедра в полотенце.

Затем Кевин замер. Клыки вырвались наружу — с болью, с хрустом. Глаза затянуло красной пеленой. Дыхание стало рваным, тяжёлым.

*Глупая. Совсем без инстинкта самосохранения.*

Он медленно подошёл к кровати. Наклонился. Втянул ноздрями мой запах — и мир сузился до одной точки:

**она**.

Я проснулась, когда его дыхание коснулось моей шеи.Глаза распахнулись — чёрные, расширенные. Ужас. Настоящий, животный ужас.

— Почему… — Его голос превратился в рык. — …ты не одета?

Я дёрнулась — но поздно. Он уже навалился сверху, припечатал к матрасу. Руки — в захват, над головой. Пальцы сомкнулись на запястьях — тонких, хрупких.

— Пожалуйста, Кевин… больно…

— О чем ты думала? — Он перехватил обе её руки одной ладонью, второй скользнул под халат.

Кожа была горячей. Я выгнулась — не от страсти, от ужаса. Он провёл пальцами по бедру — выше, выше — и нащупал влажную промежность.

Ничего. Никакого белья.Его просто не принесли.

Его собственная плоть запульсировала под халатом.

— Нет! — закричала я. — Нет, нет, пожалуйста! Только не так! Умоляю, Кевин, не делай этого со мной!

Слёзы текли по щекам — быстрые, горячие. Я билась в его хватке, как птица, как зверёк, как…

Он замер.

Глаза прояснились. На секунду.

Но клыки — нет. Они всё ещё были там — длинные, острые, голодные.

— Мне нужно поесть. — Он выдохнул мне в шею, и я вздрогнула всем телом. — Я сам не свой. Чудом остановился. Этот твой запах… — Его рука замерла у меня между ног,” почему он её не убирает?” — Потерпи. Я поем. Больно будет совсем немного. Или мой разум опять затуманится.

Он склонился ниже. Губы почти касались моей сонной артерии.

— Ты согласна полежать спокойно? Ещё немного? Пока я не закончу?

Я не могла дышать. Не могла говорить. Только кивнула — один раз, резко.

— Не двигайся, — прорычал он.

И впился в мою шею.Я зажмурилась. Зубы сжала до скрежета. Не закричала — только слёзы катились по вискам в волосы. Боль была привычной — тупой, пульсирующей. Я считала секунды.

Один. Два. Три.

Десять. Двадцать.

Он насытился.

Резко отстранился — я услышала, как он облизнулся. Встал с кровати, повернулся спиной. Скинул полотенце — я успела увидеть его силуэт: широкие плечи, узкие бёдра, каждый мускул под кожей.

Накинул халат. Постучал в дверь.

— Выпустите меня, — сказал он глухо.

Дверь открылась.

Он вышел, не обернувшись.

**Щёлкнул замок.**

Я осталась лежать на кровати, глядя в балдахин. Шея горела. Пальцы дрожали. Сердце колотилось где-то в горле, как загнанный зверь.

*Что со мной будет? Увижу ли я снова Маркуса? Кевин… он ведь не остановится в следующий раз.

*Где-то в доме, за золотыми стенами, Кевин разговаривал с охраной. Тихо. Вежливо. Как будто ничего не случилось.

А на втором этаже, в комнате с панорамным окном, девушка лежала в луже собственного пота и крови и понимала одну простую вещь:

**Я здесь не гостья.**

**Я добыча**

Кевин ненавидел себя. Эту дурацкую дрожь в пальцах. Этот сбитый пульс, который не слушался его воли. И меня. Да, меня — потому что рядом со мной его хвалёный контроль рассыпался в труху, как гнилая ткань. А он не умел без контроля. Без него он становился зверем. Голодным. Опасным.

Он вылетел из комнаты, с грохотом впечатав кулак в косяк. В коридоре пахло холодным камнем и железом — или это у него самого кровь кипела так, что металлический привкус стоял во рту? Охрана замерла, услышав его шаги.

— Где Дана? — голос сел, прозвучал хрипло, как у пса после драки.

Ему нужно было выпустить пар. Да, он подонок. Убийца. Но не насильник. **Чёрт возьми, не насильник!** Он едва не взял меня силой — и это знание жгло горло кислотой. Он ещё чувствовал, как моя кожа ускользает из-под его ладоней, слышал мой запах — сладковатый, с горчинкой страха, — ощущал на пальцах это безумное, запретное осязание моей промежности, влажное, живое.

*«Дьявол… Миранда, ты сводишь меня с ума. Надо заканчивать это. Или я сорвусь — и тогда рассудок полетит к чертям».*

— Она у себя, сир, — ответил охранник, и Кевин уже бежал, не слыша собственных шагов. Перед глазами всё ещё была я: полуголая, сбитая с толку, манящая. Он хотел продолжить. Взять меня. Наконец-то. Привык, что не отказывают, привык, что сами вешаются на шею, а тут…

А тут ещё и ложь. Он ведь так и не признался, что у нас с ним ничего не было в комнате Маркуса. Просто выдумал, чтобы ужалить брата и смутить меня. Глупо. Мелко. Но теперь — плевать.

Дверь Даны он не открыл — выбил. Резко, с таким скрежетом, что петли взвизгнули.

Она сидела на кровати, в свете тусклой лампы, в одной сорочке. Тёрла ноги кремом — пахло кокосом и чем-то молочным. Увидела его и вздрогнула.

— Сир… на вас лица нет. Что случилось?

Не успела договорить.

Он сорвал сорочку с рывком — ткань треснула по шву. Сухо, резко, будто переломили кость. Дана охнула, но он уже развернул её, вжал лицом в постель, сжал бедра — пальцы впились так, что наверняка остались бы синяки если бы Дана была человекои. Кожа под его ладонями была горячей, влажной от крема, скользкой. Он нагнул её спину — хрустнул позвоночник? — и вошёл сразу, без подготовки, не давая привыкнуть к его размеру. Туго. Вязко. Она застонала — не от боли, нет, скорее от неожиданности и того странного удовольствия, когда тебя просто берут, без просьб.

А ему было всё равно. Ей, кажется, тоже — лишь бы он был рядом. Она стонала громко, в такт его грубым толчкам, а он ускорялся, и перед глазами всё время мелькало моё лицо. Мои губы. Мой запах, который никак не выветривался из ноздрей. Это злило — до скрежета зубов.

Он зарычал. Глухо, из груди, как раненый зверь. И когда накрыло — пик, вспышка, ослепительная, как удар кинжалом, — он не закричал, а именно зарычал, сжимая её бёдра так, что ногти, наверное, проткнули кожу.

Потом вышел. Резко. Она пошатнулась, но он развернул её к себе лицом — мокрую, растрёпанную, с расширенными зрачками. И впился зубами в её шею. Клыками. Глубоко. Вкус её крови — солёный, медный — перебил мой вкус, который всё ещё стоял во рту. Он пил жадно, с рычанием, и с каждой секундой ненавидел себя всё сильнее.

Потому что даже сейчас, в чужой крови, в чужом теле, он думал только обо мне.

Я все же нашла в себе силы подняться с кровати. Не потому, что стала смелее. Просто лежать в его простынях, вдыхая запах его одеколона и старой крови, было страшнее, чем встать.

В этот раз Кевин просто ушел. Сбежал. Я знаю это чувство — когда вампир *сбегает* от тебя. Это хуже, чем когда он нападает. Он даже не оставил мне своей крови, чтобы я восстановилась. *Ни капли.*

Голова кружилась так, будто я стояла на краю бесконечной лестницы. В ногах была не просто слабость — вата, какая-то мерзкая, липкая пустота. Я дотронулась до укуса на шее.

— Больно, — прошептала я вслух. Голос звучал чужим.

*Больно.* Какая же я дура. Почему не оделась? Почему уснула на его кровати в этом чертовом халате? Шелк скользил по телу, напоминая: ты сама пришла, сама легла, сама надеялась. Я надеялась, что ничего не случится, если я вздремну. Надеялась, что он еще долго не появится в комнате.

Но он появился. И я видела его глаза.

*Он хотел не только моей крови.* Он хотел меня. Целиком. И самое страшное — он *сдержался*. Это не было благородством. Это было обещание. «В следующий раз не сдержусь».

Я боялась, что случится непоправимое.

Видение накрыло резко, как ушат ледяной воды.*

Я снова в колледже. Комната, пахнет дешевым пивом и потом. Томас улыбается, а его дружки стоят в дверях, переглядываются. Я не понимаю, что происходит, пока чья-то грубая рука не зажимает мне рот. «Тише, подруга Томаса, мы просто хотим повеселиться».*

Я вынырнула. Холодный пот выступил на спине. Со мной такое уже было.

Я не хочу об этом думать. Но память — как клык, который впивается в самую незащищенную плоть.

Томас-мой парень. Его дружки. Пари на мою девственность. Они поспорили на меня, как на скаковую лошадь. А я отдалась ему, думая, что он меня любит. Какая ирония. Он выиграл немалую сумму. А его друзья… они насиловали девочек, подсыпая наркотики, а потом выставляли это так, будто те сами были шлюхами.