Миранда Гриффин - охотница или добыча?Книга 1.

*Вот, значит, как.*

Кевин наблюдал за сценой с явным удовольствием. Он перевел взгляд с Маркуса на меня, и в его глазах мелькнуло что-то — не насмешка, нет, что-то более сложное. Изучение. Оценка.

Он смотрел, как я ломаюсь.

А Маркус подошел к Марии. Протянул руку. Коснулся её лица. Медленно, почти благоговейно, словно боялся, что она исчезнет, рассыплется в прах, окажется видением.

— Ты… — его голос сорвался. Он сглотнул, и кадык дернулся. — Ты жива.

— Жива, — она накрыла его руку своей, прижалась щекой к его ладони, и закрыла глаза. — Я всегда была жива, Маркус. Он держал меня в заточении на острове, где цитадель. Всё это время. Он держал меня вдали от тебя.

Маркус медленно, очень медленно повернул голову к Кевину.

В его взгляде было что-то такое, отчего даже Кевин перестал улыбаться.

— Ты… — голос Маркуса был тихим, почти беззвучным, но в этой тишине звенела смерть. — Ты держал её в тайне от меня. Все эти годы.

— А ты бы что сделал? — Кевин поднял руки в примирительном жесте, но в глазах его плясали бесы. — Бросил бы всё? Попытку отомстить за предательство и жил бы спокойно дальше?

Он кивнул в мою сторону, и этот жест был таким небрежным, таким уничтожающим, что я почувствовала, как он сдирает с меня кожу.

— Или ты думал, что я не знал? Про Миранду? Про то, как ты на неё смотрел? — Кевин усмехнулся. — Ты смотрел на неё так же, как на Марию. И я подумал: а почему бы и нет? Пусть помучается. Пусть выберет.

Он встал, обошел стол, и оказался между Маркусом и мной.

— Но теперь выбор сделан, братишка. — Его голос стал мягким, почти ласковым. — Ты получил свою Марию. А я получу Миранду. Сделка справедливая.

Я смотрела на Маркуса. Ждала. Надеялась на что-то, чего уже не могло быть.

Он стоял, обнимая Марию, прижимая её к себе так, будто боялся, что её снова отнимут. Его лицо было спрятано в её волосах. Я не видела его глаз.

Но я видела, как его плечи дрогнули.

Он не сказал ни слова. Не посмотрел в мою сторону. Не сделал ни единого движения, чтобы меня защитить.

Он выбрал.

Кевин положил руку мне на плечо. Пальцы холодные, тяжелые, они сжались, и я почувствовала, как он впивается в кость.

— Вот и славно, — прошептал он мне на ухо. — А теперь, Миранда…

Его дыхание обожгло шею.

— …пойдем. Нам нужно обсудить детали нашего… сотрудничества.

Он потянул меня вверх. Ноги не слушались, я споткнулась, и он подхватил меня под локоть, прижимая к себе. Я бросила последний взгляд на Маркуса.

Он стоял ко мне спиной. Обнимал её. Не обернулся.

Дверь закрылась за мной с глухим, окончательным стуком.

В коридоре было темно и холодно. Кевин вел меня под руку, и его пальцы впивались в мою кожу, оставляя синяки. Я шла, не чувствуя ног, не чувствуя тела, не чувствуя ничего.

Только пустоту.

— Не переживай, — голос Кевина прозвучал почти ласково. — Он того не стоит. Никто из них не стоит.

Я не ответила.

Где-то далеко, за красной дверью, раздался смех. Её смех. Легкий, счастливый, освобожденный.

Кевин усмехнулся.

— Слышишь? Она смеется. А он… он готов целовать землю под её ногами. Так было всегда.

Он остановился, повернул меня к себе, заглянул в глаза. В темноте коридора его зрачки расширились, и в них не было насмешки. Только странная, пугающая серьезность.

— А теперь ты — моя, Миранда. И, поверь, я умею ценить то, что принадлежит мне.

Он улыбнулся. В этой улыбке не было тепла.

Но в ней не было и лжи.

Миранда гриффин-охотница или добыча? Книга 1:Глава 4 - сон о Кевине.

Я ступаю на асфальт — порезы на подошвах, сбитые ногти, дорожная пыль, смешанная с кровью. Рука Кевина — жесткая, нетерпеливая — толкает меня в спину.

— Быстрее. — Его голос — как хлыст. — Не останавливайся.

Дверь машины открывается с глухим, тяжелым вздохом, как у зверя, который наелся и теперь позволяет себя погладить.

Я падаю на сиденье. Кожа холодная, липкая. Позади — крепость, где остался Маркус и Мария, ее стены, которые я ненавижу всем своим существом. Впереди — неизвестность. Сбоку — Кевин.

Он уже внутри. Устроился напротив, как король на троне. Пиджак расстегнут, рубашка безупречна, манжеты застегнуты на запонки, которые стоят больше, чем моя жизнь. Ему принесли одежду. Ему. Кто-то бегал, суетился, услужливо протягивал свеже выглаженную рубашку.

А я?

Я сижу в том, что осталось от платья. Когда-то белого. Нежного. Шелкового. Теперь это грязная, рваная тряпка, разрезанная от горла до бедра, с дырами там, где хватали чужие руки, с бурыми пятнами запекшейся крови — моей, не моей — уже не разобрать. Оно не прикрывает ничего. Я дергаю ткань вверх — она сползает. Прижимаю к груди — оголяется живот. Я как зверь, который пытается зализать раны, но у него нет даже языка.

Меня трясет.

Мелко, часто, с надрывом. Зубы стучат. Пальцы судорожно сжимают подол, костяшки белые.

Я закрываю глаза — и вижу лицо Маркуса. Его взгляд, когда он смотрел на меня. На эту. На полуголую, дрожащую, уничтоженную. Он видел меня такой. Маркус, ради которого я… ради которого я была готова… Стыд ударяет в лицо, как пощёчина. Жгучий, невыносимый. Хочется провалиться сквозь пол, сквозь асфальт, сквозь землю.

Он отказался от меня.

Не просто отказался — отдал. Как надоевшую игрушку. Как тряпку, которой уже вытерли пол. Он выбрал её. Марию. Чудом воскресшую жену. Вампиршу с ангельским лицом и демонической сутью. А меня — меня спихнул Кевину, как подачку, как плату за старые долги.

И хуже всего — я разве хотела этого?

Воспоминание бьёт под дых, вышибает воздух. Я помню, как набросилась на него. На Кевина. Как дикарка. Как голодная. Как изголодавшаяся по теплу, по прикосновениям, по тому, чтобы хоть кто-то посмотрел на меня не как на пустое место. Я помню свои руки на его плечах, свои губы на его шее, свой стон, который я не смогла сдержать. И его усмешку. Эту его вечную, самодовольную усмешку.

На Кевина. Которого я терпеть не могла.

На этого самодовольного индюка. На этого вампира с кошачьими повадками и ледяными глазами, который смотрит на людей как на мебель.

Интересно, он всегда был таким? До предательства Марии и Маркуса? Или это они его сломали?

Я сижу и смотрю в пол. На его туфли. Кожа ручной работы, идеальный шов, подошва без единой царапины. Такие же, как всё, что его окружает. Дорогое. Холодное. Чужое.

Ленивый голос разрезает тишину. Как нож сквозь масло. Как у кота, который наелся и теперь не спеша вылизывает лапу.

— Как ты? — Он даже не смотрит на меня. Вертит в пальцах бокал, который только что достал из бара. — Вся дрожишь. Замерзла?

Я молчу. Не могу выдавить ни звука.

Он вздыхает — с ленцой, с ноткой фальшивого сочувствия.

— Извини, что не дал переодеться. — Пауза. Он будто пробует слово на вкус. — Хотел убраться оттуда быстрее. От *них*. От Маркуса и этой… — он кривит губы, — *Марии*. Там одни плохие воспоминания. Если я тебе расскажу, что там творилось… — он наконец поворачивает голову, и его глаза впиваются в меня, — у тебя волосы на затылке дыбом встанут.

Он достает бутылку. Красное вино — густое, почти черное. Откупоривает с тихим, бархатным хлопком.

— Все ужасы, что там произошли, на каждом оставили свой отпечаток. — Он наливает себе. Не мне. Пока. — Ты не представляешь, Миранда. Ты вообще ничего не представляешь.

Резкое движение — и его пиджак летит в меня. Плечи, подкладка, еще хранящие тепло его тела.

— Надень. — Приказ, замаскированный под заботу. — Станет теплее. А то дрожишь, как лист на ветру. Когда доберемся до поместья, там сможешь привести себя в порядок. Переоденешься. — Он делает глоток. Медленно. Смакуя. — И нет, в клетку я тебя не посажу. Ты и так достаточно настрадалась.

Я смотрю на пиджак. Секунда. Другая. Потом беру — пальцы дрожат так сильно, что я едва удерживаю ткань — и кутаюсь.

Запах.

Господи, какой запах.

Дорогой парфюм, сгоревшая древесина, щедро сдобренная кофе и табаком. Дерзкий. Мужской. Одуряющий. *Его* запах. Я чувствую, как он обволакивает меня, проникает в легкие, в кровь. И этот аромат снова разжигает внизу живота ту самую искру, которую я пыталась погасить.

Я опускаю глаза. Снова на его ботинки. Снова не могу смотреть в лицо.

Бутылка снова двигается. Вино льется — густо, медленно, почти до краев бокала. Кевин протягивает его мне.

— Выпей. — Голос мягче, но в нем сталь. — Согреешься. Станет легче. А то на тебя без слез не взглянешь.

— Нет. — Мой голос — скрип несмазанных петель. — Я не хочу. Я достаточно сделала под действием алкоголя. И зелья.

Он усмехается. Коротко. Холодно.

— Не сваливай всё на алкоголь. Дело не только в нем. — Он наклоняется вперед, и я чувствую его дыхание — вино, мята, что-то острое, вампирское. — Есть поговорка: «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке». Кажется, так. — Его глаза сужаются. — А твой язык мне о многом рассказал. Даже *показал*.

Он облизывает губы. Медленно. Со вкусом. Вспоминая. Наслаждаясь.

Я чувствую, как лицо заливает краска. Жар растекается по шее, по груди, опускается ниже, туда, где тело предает меня каждую секунду.

— Так что пей. — Он встряхивает бокал, вино плещется о стенки. — Там нет зелья. Играть спектакль не перед кем, клянусь. Оно отсутствует.

От его слов меня кидает в жар. Воспоминания слишком свежи — они обжигают изнутри, заставляют низ живота сжаться, а потом, предательски, расслабиться. Я мысленно кричу себе: *«Это не я. Это зелье. Это алкоголь. Это стресс»*. Но тело не слушается.

И эта фраза — «спектакль». Вот же *сволочь самодостаточная*.

— Возьми, — он протягивает бокал ближе. — Я не приму отказа.

Я не глядя беру. Пальцы касаются ножки. Он не отпускает. Ждет. Заставляет меня поднять глаза.

Я поднимаю.

Наши взгляды встречаются — и я проваливаюсь. В его глазах — насмешка, голод, что-то еще, что я не могу прочитать. И он улыбается. Своей любимой, ленивой, всезнающей улыбкой.

— Никогда ни о чем не жалей, Миранда. — Его голос становится тише, интимнее. — Жизнь скоротечна. Особенно у людей. Никогда не стыдись своих желаний. А то так вся жизнь и пролетит — уныло, без ярких красок. Ты ведь не хочешь умереть в одиночестве?

Он отпускает бокал. Откидывается на сиденье. Но не отводит взгляд.

— Я тоже был таким. — В его голосе появляется что-то новое. Усталость? Горечь? — Думал: одна женщина. Одна любовь. Семья. Верность. Думал, что никогда не посмотрю в сторону другой, не то что… — он усмехается, — пересплю.

Он наливает себе второй бокал. Смотрит на вино, как на костер.

— Но судьба — злодейка. Она решила за нас. Мария выбрала другого. А я… — пауза. Длинная. Тяжелая. — Я покинул поместье Маркуса и пошел во все тяжкие. И мне это, знаешь, *безумно* понравилось.

Он делает глоток. Смакует. И продолжает — будто исповедуется, но в последний момент превращает исповедь в спектакль.

— Конечно, я потерял место в Совете. Отец не одобрил. Сказал: «Погуляй, успокойся». Ха-ха-ха. — Смех — сухой, как песок. — Вот я и гуляю до сих пор. — Он смотрит на меня, и на секунду маска спадает. — Но ничего. Скоро всё изменится. Ведь у меня есть *ты*.

Он отворачивается к окну. Кидает не глядя:

— Выпей. Поспи. Нам еще ехать около трех часов. Отдохни — тебе пойдет на пользу.

И замолкает. Намертво. Как будто захлопнул дверь перед моим носом.

Я смотрю на него. На его профиль — острый, красивый, хищный. На его руки — сильные, с длинными пальцами, которые помнят, как касались моего тела. На его губы — которые…

Я заставляю себя отвести взгляд.

Пью вино. Оно горьковатое, терпкое. Растекается по горлу теплом, опускается в желудок, расслабляет мышцы, гасит дрожь.

Я откидываюсь на сиденье. Закрываю глаза.И проваливаюсь в сон.

---

СОН.

Я вижу себя со стороны. Но не себя — *его*. Чьи-то пальцы — мужские, с аккуратными ногтями, на безымянном — обручальное кольцо. Золото тускло блестит в красном свете.

*Красный свет.*

Повсюду. Шторы — алые, как кровь. Мебель — обитая бархатом цвета переспелой вишни. Свечи в тяжелых подсвечниках. Дым сигарет — сизыми клубами уходит под потолок.

Я оглядываюсь. Взгляд скользит по комнате — и останавливается на телах.

Женские тела. Полуобнаженные и полностью голые. Они смеются, запрокинув головы, их волосы струятся по плечам, по спинам, по бедрам. Мужчины — в дорогих костюмах, с расстегнутыми воротничками — тянутся к ним, лениво, как хищники, которые уже насытились, но все еще хотят поиграть.

Лязг бокалов. Звон льда. Гул разговоров, в котором не разобрать ни слова — только звук.

Я понимаю, где я. *Бордель.* Один из тех, куда ходят вампиры, когда хотят забыться.

Чьими глазами я смотрю?

Опускаю взгляд на руки. Мужские. Темный костюм, дорогая ткань. Прохожу мимо зеркала в тяжелой раме — мельком вижу отражение.

*Маркус.*

Волосы длиннее, чем сейчас. Гладко выбрит. Лицо — жестче, моложе, но в глазах — та же вечная усталость.

Он поднимается по лестнице. Шаги тяжелые — дерево скрипит под ногами. На верхней площадке его встречает женщина — высокая, в алом платье, с декольте до пупка. Молча указывает на дверь. В её глазах — ни страха, ни уважения. Только усталое равнодушие.

Маркус толкает дверь.

И замирает.

КОМНАТА КЕВИНА.

Он на кровати. Голый.

Тело — скульптура, вырезанная из мрамора, но мрамор этот живой, дышащий, покрытый легкой испариной. Рельефные мышцы перекатываются под кожей, когда он двигается — медленно, плавно, как большая кошка, которая нежится на солнце.

У его ног — девица. Блондинка с пустыми глазами. Она ублажает его ртом, и её голова двигается ритмично, послушно, как у механической куклы.

Сзади — вторая. Брюнетка с длинными волосами, которые падают на его грудь. Она обнимает его, ласкает его соски, целует шею, оставляя следы помады.

Третья стоит над ним. Бледная, худая, с запястьем, которое она только что разрезала. Кровь — темная, густая — падает каплями прямо в рот Кевина. Он запрокинул голову, ловит каждую каплю, его кадык ходит ходуном, когда он глотает.

Комнату наполняет гул — стонов, всхлипов, влажных звуков, от которых хочется закрыть уши.

Кевин слышит шаги.

Лениво, очень лениво открывает глаза. Отрывается от запястья на секунду — кровь течет по его подбородку, по шее, застывает в ложбинке между ключицами.

— Ого, — его голос — пьяный, тягучий, как патока. — Ну вы гляньте, дамы. Кто удостоил нас своим присутствием. — Он ухмыляется, показывая окровавленные зубы. — Сам Маркус Данариус. Мой брат собственной персоной. Неужели ты решил развлечься? Отдохнуть от однообразной жизни с одной и той же женщиной?

Девицы замирают. Блондинка отрывается от его паха, облизывает губы. Брюнетка продолжает ласкать его грудь, не обращая внимания на гостя. Третья все еще держит запястье, кровь капает на простыню, оставляя темные пятна.

— Присоединяйся, — Кевин обводит рукой всех троих. Жест — щедрый, королевский. — Выбирай любую. Я не скажу Марии ни слова. Клянусь.

Маркус молчит. Его челюсть сжата. Пальцы сжимаются в кулаки.

— Я сюда не за этим, — голос — сталь, обернутая в бархат. — Я искал тебя. Мне нужно поговорить с глазу на глаз. Без свидетелей.

— Говори при всех, — Кевин лениво откидывается на подушки. — Здесь свои.

Он снова припадает к запястью — жадно, с рычанием. Брюнетка сзади что-то шепчет ему на ухо — он улыбается, не отрываясь от еды.

Девица, которая была сзади, слезает с кровати. Голая, с распущенными волосами, она подходит к Маркусу. Её пальцы — длинные, с красными ногтями— скользят по его рукаву, поднимаются к плечу, к шее.

— Ты такой напряженный, — шепчет она. — Я могу помочь…

Маркус перехватывает её руку. Резко. Жестко. Его пальцы впиваются в её запястье, и она вскрикивает.

— Ты здесь закончила, — его голос — низкий, вибрирующий, пропитанный гипнозом. — Иди. Найди себе другого клиента.

Её глаза стекленеют. Она кивает — механически, как кукла — и выходит из комнаты. В трансе. Даже не оглянувшись.

Кевин возмущенно рычит. Отрывается от запястья. Кровь размазана по его лицу, по губам.

— Эй! — его голос теряет ленивость, становится резким. — Ты чего? Я еще с ней не закончил. Я оплатил свидание на всю ночь. Со *всеми* этими дамами.

Он пьян. Пьян в стельку. Пьян кровью, вином, похотью. Его глаза блестят лихорадочно, зрачки расширены.

— Оставьте нас. Немедленно, — Маркус не повышает голос. Но в нем такая сила, что девицы подскакивают, как ошпаренные.

Блондинка отползает от кровати, хватает халат, накидывает на плечи. Третья — с раненным запястьем — давится всхлипом и выбегает, прижимая руку к груди.

Через десять секунд комната пуста. Только Кевин — голый, в крови, с возбуждением, которое уже не спрятать.

Маркус смотрит на него. Смотрит на его мужское достоинство — во всей боевой готовности, влажное от чужих губ.

— Прикройся, — Маркус срывает с вешалки алый халат, кидает Кевину в лицо. — Не могу говорить с тобой, когда ты в таком виде.

Кевин ловит халат. Не спешит надевать. Секунду смотрит на Маркуса — с вызовом, с ненавистью, с чем-то еще, что нельзя прочитать.

— Ладно, — он наконец накидывает халат, завязывает пояс. — Зануда. Всё веселье испортил. — Он падает в кресло — с ногами, закидывает ногу на ногу, откидывается на спинку. Его излюбленная поза. — Так лучше?

— Намного, — Маркус выдыхает. Секунду он стоит неподвижно, собираясь с силами. — Спасибо.

Кевин берет бокал с тумбочки — вино, давно стоявшее, нагретое — и делает глоток.

— Ну так о чем пойдет речь, братишка?

Маркус делает шаг вперед. Другой. Останавливается напротив кресла.

— Мы женимся, — говорит он. И его голос — ровный, спокойный, только на последнем слове дает трещину. — Я хотел позвать тебя на свадьбу. И закопать топор войны.

Тишина.

Такая густая, что можно порезаться.

Мгновение — и Кевин уже не в кресле.

Он двигается быстрее, чем человеческий глаз успевает заметить. В руке — деревянная ножка от стула. Он оторвал её по пути — с хрустом, с треском — и воткнул прямо Маркусу в живот.

Толчок. Глубокий. Тяжелый. Дерево входит в плоть, как нож в масло.

Маркус падает на колени. Не вскрикивает. Только выдыхает — коротко, хрипло. Его руки хватаются за ножку, но не выдергивают.

Кевин нависает сверху. Его лицо искажено злобой — настоящей, не наигранной. В глазах — ненависть, которая копилась десятилетиями.

— Как ты *посмел*, — шипит он, и каждое слово — как удар кинжалом. — Позвать меня на вашу свадьбу? Я говорил, что убью вас обоих при встрече. Говорил?

Он крутит ножку. Врезает глубже. Маркус стонет — глухо, сдавленно, и этот звук застревает где-то в горле.

— Говорил, — еле выдавливает Маркус. Кровь сочится между его пальцев, капает на ковер. — Мария… попросила… чтобы я тебя позвал… чтобы мы помирились…

— Да пошла она. — Кевин выплевывает слова. — И ты вместе с ней. В преисподнюю.

Он отпускает ножку. Отступает. Садится обратно в кресло — как ни в чем не бывало. Поправляет халат. Берет бокал.

Пьет.

Его губы — в крови. Той, что лизал с запястья. И в новой — Маркуса. Его руки — в чужой крови, красной, липкой, уже подсыхающей.

Но его это не волнует.

Он сидит и смотрит в одну точку. На стену. Сквозь стену.

— Так что бери свою задницу и вали отсюда, — говорит он уже спокойно. Устало. — Забудь, что я существую.

Маркус встает. Сгибается от боли, но держится. Вытаскивает ножку — с влажным, тошнотворным звуком — и бросает на пол.

Молча выходит.

Дверь закрывается.

Кевин даже не шевелится. Только пьет. Только смотрит.

---

**ПРОБУЖДЕНИЕ**

Я открываю глаза.

Вдох — резкий, с присвистом. Рука хватается за живот — там, где дерево вошло в Маркуса. Ощущение такое реальное, что мне кажется — сейчас я увижу кровь на пальцах.

Но их нет.

Только бледная кожа. Только дрожь, которая не проходит.

Кевин сидит напротив. Всё так же — в безупречном костюме, с бокалом в руке. Смотрит на меня. Изучает. Как ученый — подопытную мышь.

— Ты опять стонала во сне, — говорит он. Медленно. С хитринкой. — Неужели снился я?

Он подмигивает.

И краска ударяет мне в лицо. Всё — от корней волос до ключиц. Я вспоминаю его — обнаженного. Мускулы. Кровь на губах. *Его мужское достоинство во всей боевой готовности.*

Я отвожу взгляд. Но поздно — он всё видел.— Я, кажется, оказался прав? — Кевин усмехается. Судя по твоему красному лицу — прав. — Он ставит бокал на столик. — Но об этом расскажешь позже.

Он встает. Подает мне руку — жесткую, сильную, без предложения выбора.

— Мы приехали. Пора выходить.

Я поворачиваю голову к окну.

За стеклом — поместье. Черные шпили на сером, предрассветном небе. Тяжелые ворота, которые открываются беззвучно, как пасть.

И холод. Холод, который пробирает сквозь его пиджак, сквозь вино, сквозь сон.

Меня всё еще трясет. Но теперь — не от стыда. Не от обиды.

А от предчувствия.

Я беру его руку.

Миранда Гриффин–охотница или добыча? Книга 1:Глава 5.- Никак её не забыть.

Прошло несколько часов с тех пор, как мы с Кевином покинули крепость. Едва за нашими спинами захлопнулась дверь, Маркус и Мария набросились друг на друга — не люди, не вампиры, а две голодные бездны, встретившиеся после четырехсот лет разлуки. Они целовались так, будто пытались выпить душу друг друга через рот — влажно, жадно, с языком, с покусыванием нижней губы, от которого у Маркуса перехватывало дыхание. Ее пальцы впивались в его плечи, оставляя полумесяцы ногтей на бледной коже. Его ладони скользили по ее спине, сминая тонкую ткань платья, которую она носила — невесомую, почти прозрачную, не скрывающую ничего. В какой-то момент он просто разорвал ее — послышался треск материи, и Мария рассмеялась низким, грудным смехом, отозвавшимся где-то в его позвоночнике.

Они не могли насытиться друг другом. Несколько часов — и каждый миг был исповедью, сражением, возвращением. Кровать под ними ходила ходуном, издавая долгий, утробный скрип, пока наконец не треснула — громко, с сочным хрустом дерева, ломающегося у основания. Они рухнули в ворох спутанных простыней, сбив изголовье, и замерли на секунду, тяжело дыша. А потом рассмеялись — оба, одновременно, глядя в потолок, на котором плясали тени от свечей.

Мария лежала на груди у Маркуса, абсолютно обнаженная, не стесняясь ни царапин на бедрах, которые почти зажили, ни щепок, впившихся в спину. Она чувствовала, как бьется его сердце — ускоренно, неровно, с перебоями — и это наполняло ее странным, почти человеческим счастьем. Она провела носом по его ключице, вдыхая знакомый запах: кровь, порох, старый дуб и что-то еще, что было только у него — терпкое, как горелый миндаль.

— Мы немного перестарались, — выдохнула она, прикусив его грудь — не больно, собственнически, так, чтобы остался след. — Кровать сломали. Кевин будет недоволен.

Она улыбнулась и поцеловала то место, где только что кусала — влажно, медленно, языком. Маркус вздрогнул. Даже после всего он не мог оставаться равнодушным к ее прикосновениям.

— Переживет, — ответил он, и в его голосе сквозь хрипоту проступило что-то мрачное. — Он это заслужил. Почти четыреста лет прошло, Мария. Где же он тебя прятал?

Он повернул голову и посмотрел на нее — прямо, в глаза. Она подняла лицо от его груди, и их взгляды встретились. В его зрачках плясали отражения свечей, но там же, в глубине, плескалась старая, выжженная временем боль.

— Он прятал меня в нашем замке, — тихо сказала она. — В склепе твоей матери. Я была в спячке, но иногда просыпалась,все эти годы. Ведьмы запечатали меня заклинанием скрытности. Я была практически у тебя под носом, Маркус, но ты не мог меня видеть, слышать или чувствовать. А я — да. Я слышала, как ты приходишь к матери. Как называешь мое имя, когда думаешь, что никто не слышит.

Она провела пальцами по его щеке — и почувствовала, как подушечки намокли от его пота, смешанного с вином, которым они облились час назад. Маркус перехватил ее руку, переплел их пальцы, сжал так, что кости хрустнули.

— Мне отдали твой прах, — сказал он глухо. — Я сделал для тебя гроб. Пустой. И приходил к нему почти каждый день.К чужим останкам. Не зная, что ты действительно рядом.

Его рука нежно, почти благоговейно провела по ее волосам — от макушки до поясницы, медленно, чувствуя каждый миллиметр.

— Да, — кивнула Мария, — но последнее время тебя не было. Куда ты пропал?

Она выгнула бровь, и в этом жесте проступило что-то от той прежней Марии — ревнивой, злой, бескомпромиссной. Она ждала ответа, и в тишине комнаты слышно было, как потрескивают свечи и капли воска падают на каменный пол.

— Я спал, — ответил Маркус, и его голос вдруг стал севшим, будто он не пользовался им века. — Мне всё надоело. Планировал хотя бы лет пятьдесят проспать. Но Кэтрин…