Дети Вольного Бога. Срывающий оковы. Книга третья

Убью мразь. Клянусь.

Аэрону одного взгляда Тени хватает, чтобы понять — ждать Бог не собирается. Жрец разворачивается на пятках и выскакивает из каюты.

— Может, ты уберешь свою ножку с моего личика?

— Заткнись, жалкое существо, — холодно отвечает Тень.

— Какое раздутое у тебя самомнение.

Жрец возвращается мгновенно. В трясущейся левой руке он несет кружку с водой, правой — сжимает живот. Кряхтит. Бедняжка.

— Приподними его. Мимо потечет, — лепечет Аэрон своему Господину. Тень пожимает плечами. Дергает вверх, ставит на колени и обхватывает подбородок ледяными пальцами. В нос бьет пряный запах ладана и специй. Восток.

Надавливает на скулы. Разжимает рот.

«Ривер!» — в панике кричит Элибер.

Все происходит слишком быстро. В этот раз без молитв и мантр. Жрец меня боится. Теперь боится, а потому торопится. Наклоняет кружку и заливает в рот. Приятная влага течет в горло, я собираюсь сплюнуть, но Аэрон хватает за шею, надавливает и заставляет сглотнуть.

Тело говорит спасибо.

А я говорю телу — иди на хер.

Трое

Белая дымка. Кружится, пенится, вздымается над темной рекой. Последней рекой. В ней — лица. Лица, что сплетаются древней магией в одно. У лица того три пары глаз, и все они смотрят друг в друга.

Не помню, когда Я научился ходить. Было ли это в год, или в полтора? Или вообще в три? Не помню. Как будто различия утратили смысл. Как будто все происходило одновременно. Как будто Я не мог поднять нож на родного отца, но все равно поднял. Поднял и продолжаю поднимать. Время сбилось в клубок, запутанный Богами. Или Богом? Почему он непременно должен быть одним — единым? Весь этот раскол — ярчайшая глупость. Катастрофическая ошибка, которая не должна была произойти. Ошибка, разделившая мир на черное и белое, плохое и хорошее, поставившая точку на гармонии и совершенстве.

В разности рождаются противоречия. В противоречиях рождаются войны.

Не знаю, что истинно. Я или другое Я?

Нет. Мы все истинны. Мы все едины.

Нет. Мы — нет. И Нас — нет.

Есть Я.

И Я переступаю на другой берег.

Сквозь туман виднеются черные остовы Великого Моста. Границы здесь совсем размыты, сон пляшет с явью в неразрывном танце, они то и дело сплетаются телами, сходятся тенями. Сквозь рябь воздуха, сквозь еле заметную вибрацию Я различаю кудрявый силуэт, бегущий по Мосту. А он похож на одну из Моих граней… Похож, но при этом так сильно отличается… Вижу, что бег его бесцелен. Бежит он лишь потому, что иначе не может. Бежит, потому что не в силах принять свой исход. От эгоизма бежит и от дурости.

— Какой же ты дурак! — смеюсь. — Совсем как Я! Совсем как Я и прочие, Мне схожие! Остановись, бегущий идиот! Остановись и посмотри, куда привела тебя бесконечная дорога! Взгляни, во что ты превратился!

Клянусь, на секунду силуэт замирает, сбавляет свой бег. Оглядывается. Слышит эхо Моего голоса.

Вот она — Сила. Вот оно — всепоглощающее пламя, способное сравнять с пылью города и Мосты. Вот она — древняя магия. Золотые вихри, шум мыслей, Триединое обличие. Ох, Я и не знал, что способен однажды сравняться с Божеством. Слиться в единое с Чужеродным, незнакомым и болезненным. Ох, Я и не знал о скрытом могуществе Воли. Клянусь, Я и не догадывался о истинной бестелесности.

Там, вдалеке, Меня дожидается лодка. Старая, покрытая плесенью, прогнившая на корме, деревянная лодка из снов. Из детства. Одного из моих детств.

Некоторые грани вспыхивают. Некоторые грани тычут пальцами и кричат: «Смотри, Эличка! Смотри, это же Моя мечта!».

Да, думаю. Моя мечта.

Эличка — одно из моих имен. Это Я знаю точно. Кажется, другие два — Ривер и Дэви. Кажется, потому что я не могу вспомнить, в какой грани запрятаны те или иные воспоминания. Вот оно различие, что раньше мешало и отвлекало от истины — прошлое. Прошлое с тонкой позолотой, в которое смотреть страшно.

Смешно, Эличку Я тоже не могу найти. Линии Меня сплелись в тугой клубок, и это очень хорошо. Это означает, что Я на верном пути.

— Так что, Я пойду туда? Я сяду в лодку? — спрашиваю у Себя и тут же нахожу ответ. — Нет. Мне оно не нужно. Я такой дурак. Полный дурак. Этой лодки здесь быть не должно. Это придуманная лодка. Я ее сочинил, когда мечтал о Цельности. Я хотел ее по разным причинам. Всегда хотел, в каждом прошлом, в каждой своей истории. Я рисовал ее в мыслях, когда заносил нож над телом родителя. Я жаждала о ней, когда стояла на пороге смерти и корни обнимали Мои щиколотки, затягивая под землю, в Раскол. Я изобрел ее под взглядом рыжей чародейки, что встретила Меня на пороге лесной хижины враждебностью и насмешкой. Я все это выдумал. Выдумал от страха. Выдумал, потому что не мог взять ответственность за свою жизнь, ибо только Моей она никогда не была.

Морось дождя. Пузырьки на черной воде.

— Это рыбки! Смотри, какие рыбки, Деа! — детский голосок разносится эхом над последней рекой. Рекой, соединяющей два мира. Первый берег — место, откуда Я пришел. Второй — место, куда Я иду. Куда идет каждый живой, появившийся на первом берегу ослепительной вспышкой, сиянием рождающейся звезды. Путь на этот берег пестрит цветами, разными тропами, сплетениями дорог. С этого пути не сойти. Он неизбежен.

Это Я знаю. Так заведено.

Вот только у тебя всегда есть выбор, чем увенчать свою дорогу к берегу. Хочешь ли ты идти по бесплодным, выжженным землям, наступая на хрустящие, древние кости, или выберешь путь по бескрайним просторам, где пчелы и бабочки опускаются в пушистые желтые бутоны (так похожие на то, во что облачаются души, переступив последний порог).

Место, куда мы приходим — одно. Тропы — разные.

Мне больше нравится Волчья.

Каждое Мое прошлое ступало по ней. Ступало, и все еще не оступилось.

За моей спиной — тени. Три. Я знаю это, даже не оборачиваясь. Оглядываться вообще нельзя, примета дурная.

На моих плечах — Сила. Груз, что делает меня человеком. Болезненные удары плетями, чужие прикосновения, стыд, спрятанный под маской улыбки.

«Не надо, — шепот на губах. — Не делай мне больно».

Шелком разлетаются длинные черные волосы. Ветер играет кудрями. Солнце оставляет веснушки на носу. Шрам на подбородке, дети за клеткой из ребер. Оспинка на виске.

«Не надо, — мольба на языке, — я папе расскажу. Папа вас накажет».

Глупая мысль. Разбирайся Сам.

В конце концов, ты не один. Тебя Трое, разве не можешь ты справиться со своими проблемами самостоятельно?

«Не надо, — на выдохе, — я не хочу убивать невиновных».

Три голоса. И все — Мои.

Укол в груди. Ох, как же больно, как же больно, когда чувства делятся на троих. Как же невыносимо больно, когда грани путаются и соединяются. Рыжие волосы на плече, детское сопение, слезы на замерзших щеках. Горсть неоправданных ожиданий. Ссадины на спине. Разбитая переносица.

Обтяну грудь ремнями, докажу всем, что я сильный. Буду носить с гордостью, с честью. Буду незримым стражем колыбельных. Буду ловить детей над пропастью, ибо меня никто не успел поймать. Имя мое будет слетать с чужих губ, вводить в ужас ублюдков, что наделили себя правом распоряжаться чужими жизнями. Буду нести правосудие. Как Шезма, будь он проклят, глупый мальчишка. Я буду умным. Умным, обещаю.

— Я все вижу. Я жалею себя. Слышишь, Я? Я чувствую. Я знаю.

Никогда больше. Не покажусь слабой. Не позволю себя обидеть. Шлепок. Густая, липкая слюна на шее. Нет. Это совсем далеко. Это даже не болит. Есть нечто похуже, пусть и кажется глупостью. Ледяной взгляд серых глаз. Серебристые волосы, стянутые на затылке. Черная мантия, повисшая на острых плечах. Слова, слетающие с губ, жалят похлеще яда: «Не значишь. Ты ничего не значишь. Ты всего лишь колдунья. Я тебя поменяю».

Захлестывает штормом. Из груди рвется болезненный крик, сердце сжимается в кулаке мальчишки, который однажды стал самым родным и важным. За что? За что ты так со мной? Разве я сделала что-то не так? Разве я не хотела лишь вновь услышать твой детский смех, разве не мечтала увидеть сочувствие в глазах, что раньше глядели на мир с искренним удивлением и восторгом?

— Прости. Я знаю. Я слышу. Я жалею себя.

Метель. Снежинки, сыплются с небес мукой. Этот дым… Этот город, пропитанный копотью, никогда не станет мне домом. Эти чащи, леса и просторы всегда будут звать меня, каким бы старым я ни стал. Этот мир никогда не примет меня, не сожмет в объятиях и не поцелует в макушку. Эти Боги бессмысленны, а я — навечно пуст. Сломлен и покинут. «Малыш, ты совсем нездешний. Непохожий и странный. Тебе не быть королем. Повзрослеешь только к тридцати, если не к сорока. Печально, что первенец у меня такой… Необычный». Я буду стараться. Я дам тебе надежду. Я буду примерять чужие лица. Я буду. Буду, пока не сорвусь. Пока сердце мое не вскипит обидой и пламенем, пока яд не пропитает кровь, пока пальцы не сорвут волчьи ягоды.

Ну скажи, скажи Мне, прошу! Ты видишь, видишь, как я изменился? Я теперь могу занять твое место, я теперь с честью приму эту ношу и с гордостью продолжу династию. Что? Что ты говоришь? «Верю. Пусть и не до конца, малыш».

Хрип. Слезы на щеках. Даже сейчас, даже в последние свои мгновения, лежа в постели, свесив бледную исхудавшую руку, даже сейчас ты веришь в меня не так, как я хочу. «Разбирайся с братьями сам, иначе однажды…». Мне нужна помощь. Почему? Почему нельзя было просто помочь?

Потому что Я — инаковый? Так ты хотел, чтобы я обрел в себе стержень? Или, может, потому что ты все-таки считал, что я заслуживаю оскорблений? Может, надеялся в глубине души, что твои ожидания насчет Моего правления оправдаются?

— Я слышу. Я принимаю. Я вижу. Я жалею себя. Жалею, потому что никто кроме Меня себя не пожалеет.

Направляюсь к лодке.

— Расскажи мне, Деа, строитель Моста, — доносится эхом голос отца. — Каким он будет? Расскажи мне, чем закончится его история?

Безразличное хихиканье Смерти. Шепот Бога Пограничья:

— На твоего сына у Богов зреют большие надежды. Не переживай, старый король. Ты будешь его поддерживать. Ты никогда его не оставишь и направишь на верный путь. Ты голос, ты род. Ты осветишь его Волчью тропу.

Босые ноги застревают в вязком иле. Я выбираюсь на берег, следом за мной несутся голоса моих воспоминаний. Это ведь прошлое, верно? Времена слились в единое. Кажется, о чем-то таком говорил Кали, Бог Времени. Кажется, он именно так и существует — повсеместно.

— Наконец-то. Это, знаешь ли, своеобразная свобода, Смерть, — грубый охрипший голос. — Надо же, а я от Ривера совсем не ожидал. Хотя… Его взгляд в последние дни я не забуду. У меня, знаешь ли, свои методы воспитания.

— Не думаешь, что ты получил по заслугам? — насмехается Деа.

Молчание. Это хорошо. Мне бы не хотелось слышать ответ.

Хватаюсь за деревянный нос лодки. Подтягиваю к себе. Забираюсь внутрь. Я ведь и не знаю, что делать. Как отпустить все это, накопившееся внутри? Как отстраниться и вернуться? Как освободить место для нового?

Я не знаю, но делаю то, что мне кажется правильным.

— Так жалко, — хриплый женский голос. — Я ведь даже не посмотрела на девочку. Я тебе клянусь, мальчик-проводник, у меня будет внучка! Я на воде глядела и лягушек на пузо клала. Она будет девочкой и самой великой колдуньей. От отца она ничего не возьмет, разве что вспыльчивость… Я буду за ней приглядывать, можешь не объяснять. Я про свою еще не рожденную внучку все заранее знаю, уж о чем о чем, а об этом я позаботилась. Я люблю ее, ясно тебе? Если ты обидеть ее захочешь или утянуть раньше времени, так и знай, Деа, Мост охранять я буду, а тебя через ограду скину на корм речным тварям!

— Я таких бабуль редко встречаю, — хохочет Бог Пограничья. — Не переживайте, мы за ней присмотрим.

Надо же… Я ведь и не знала о бабушке. Мама всегда молчала.

— Я ухожу, да? — всхлипывает нежный голос, который раньше напевал колыбельные. — Как же он с ним справится? Элибер необычный малыш, знаешь, как я за него переживаю? Это мое чудо, самое настоящее. С ним нужно бережно. Он такой хрупкий…

Мама, не надо. Мама, я не один. Я всегда буду с теми, кто сможет подхватить меня над пропастью. Мамочка, я больше не упаду.

— Расскажешь сказку? — хихикает рыжая девочка. — Расскажешь сказку о моем братишке? Только чтобы она была с хорошим концом! Я не люблю плохие окончания. Можешь ее даже выдумать, мне все равно, главное, чтобы он был счастлив!

Я счастлив. Счастлив.

Лодка выплывает на середину реки. Я опускаюсь на небольшую палубу. Не берусь за весла, укладываю их рядом с собой. Я не плыву, Я бесцельно покачиваюсь на ветру. Голоса сходятся в общем хоре, долетают обрывками эха: «я верю», «я люблю», «я знаю». Вода стремительно заполняет прогнившее дно.

Звонкий смех разрывает тишину над Последней рекой. Сквозь туман различаю темный, высокий силуэт, застывший на берегу. Запах смерти и темноты. Запах страха.

Он тянет руку. Он усмехается.

— Иди ко мне, — подзывает. И меня тянет. Тянет спрыгнуть с лодки и бросится к нему, пересечь реку и отдать то, что он так страстно жаждет получить.

Один Я не пойду, вот что я понимаю. Больше нет.

«Сундучок», — шепчет подсознание.

Сундучок. Сначала спрячь все в сундучок, а потом иди. Иначе Я проиграю.

Вода заполняет дно маленького судна из старинных, древних снов. Выплевывает прозрачные пузыри, облизывает ступни.

Это не оно. Лодка не должна утонуть.

Она должна вспыхнуть.

Прокусываю ладонь. С ножом это не так болезненно. Жаль, что ритуальный клинок остался на другом берегу.

Отдаю кровь темной реке. Сколько лет прошло с того момента, как я выучила это заклинание? Десять? Пятнадцать? Меньше или больше? Сколько лет назад чародейка Ари щелкнула пальцами и подожгла угли очага, а затем одарила меня самодовольным, сверкающим изумрудами взглядом?

«Сила в тебе. Магия — искрит в венах. Каждое волшебство требует отдачи. Делись своей жизнью. Той, что алая. Той, что в жилах твоих течет. И тогда… Мир услышит. Земля примет твой дар и даст то, о чем ты попросишь. — подмигивала колдунья. Глядела из-под пушистых рыжих ресниц и хихикала. — Только проси правильно. Я же не просто так учу тебя заклинаниям, чтобы с губ слетали заученными? Когда-нибудь ты сможешь сама их придумывать, вкладывать в слова свои смыслы, но сейчас… Пока ты учишься — любая самодеятельность опасна. Рискуешь попросить совсем не то, чего хочешь».

Одно из воспоминаний и опять же… сходится с другими.

«Не вздумай совершить ошибку, тридцать раз не перепроверив жертву! Когда-нибудь ты научишься определять ублюдков по взгляду, но не сейчас. Сейчас ты слаб, и в любой момент можешь допустить осечку, убив невиновного. Ты как открытая рана, я в этом тебя, конечно, не виню. Предупреждаю. Запомни, мальчик, Братство сражается за свет».

За Свет. Да, Я борюсь за свет. За свет и пламя. За огонь — всепоглощающий и очищающий.

«Неудобных травят еще до совершеннолетия», «Когда-нибудь ты научишься самостоятельно принимать решения, но точно не сейчас. Ты слишком мал».

Кажется, Я все еще не повзрослел. Кажется, Я все еще не готов принимать взрослые решения. Кажется, Я никогда не вырасту.

Именно поэтому сейчас Я действую так, как велят Три Моих сердца.

Именно поэтому принимаю единственное верное решение.

Детское оно или взрослое, уже не имеет значение.

— В пламени да возродимся, — срываются с губ самые важные слова, самые яркие и запоминающиеся. Слова, из которых состоит весь проклятый мир. Проклятый и невыносимо прекрасный. Мой мир. Пылающий и искрящийся золотом.

Лодка вспыхивает. Огонь поглощает холщевый плащ, накинутый на плечи. Лижет красными языками прогнившее дерево, перекидывается на запястья, но Я не чувствую боли. Я разгораюсь, полыхаю светом рождающейся звезды. Я иду в этот мир. Я теперь — часть его.

Вот он — мой сундучок. Спутай все, сожги и объединись. Спутай для Себя Самого, чтобы забыть, чтобы никто не смог вытащить это знание из тебя. Убереги, сохрани в тайнике, что скрывал твою душу в самые страшные моменты детства.

Спрячь самое главное от буйных метелей, сохрани от непокорного шторма, сокрой от непроходимых лесных троп. Никому не отдавай.

Лодка горит. Вздымается над рекой сизый дым, уносит с собой тайны и память. Освобождает и очищает. Без этого никак. Иначе — бесполезно.

Река шипит, пожирая раскаленное дерево. Пенится и ругается. Не может подружиться с огнем.

Я поднимаюсь на ноги. Поднимаюсь и переступаю пламя. Направляюсь к темному силуэту, протягивая ладонь. Отчего-то я знаю, что кожа его холодная. Ледяная и мертвая.

Но я не боюсь. Не боюсь, потому что мне нечего ему дать. Я все спрятал. До последней крупинки. Теперь он — мой узник. Теперь я свободен.

Элибер

Молния. Удар. Грохот.

Вспышки.

Темные небеса пронзает белая ослепительная стрела. Раскаты грома, словно неистовый божественный хохот, разносятся над морем. Меня тошнит. Я захожусь в кашле, пытаюсь ухватиться за черную чешую и понимаю, что еле держусь на гигантской драконьей спине.

Темнота пожирает пространство. Когда вечер успел наступить и заполонить собой небосвод? Я совсем ничего не понимаю… Что только что произошло? Гроза принесла видения?

В лицо лупит бешенный ливень. Сквозь него совсем ничего не видно. Нащупываю перед собой тело Дэви. Все еще не пришла в себя?

Цепляюсь за нити. Нахожу и с облегчением выдыхаю. Дэви возвращается в свое тело ослепительной желтой вспышкой, а Ривер… Золотая пыль скручивается в смерч, в ураган, не поддается и дребезжит. Путается.

«Ривер? Ривер, ты меня слышишь?!».

Паника. Ничего себе, как я боюсь. Руки трясутся, мурашки пускаются в пляс по коже, пробирает холодным потом. Ты же не можешь умереть, верно? Тебя же не могли убить прямо сейчас? Не могли ведь, так ничего и не вызнав — это было бы нелогично и неправильно! Это было бы не в их пользу! Ривер, ответь!

Блекнет.

Не могу его различить.

Накручиваю нить на запястье. Тяну к себе, не желая отпускать.

И тут на ухо нашептывает тихий, мерзкий голосок, что в детстве появлялся в моменты, когда я по-настоящему боялся: «Они могли убить его, чтобы запутать тебя. Знаешь, он ведь сам виноват, я ведь предупреждал, что так и будет. Тебя бросят, предадут, и ты вновь останешься один. Они точно убили его, и то, во что превращается сейчас ваша связь — всего лишь буря перед концом. Последние крупицы души твоего идиотского наемника. Не будь таким самонадеянным, ты знал, что так и будет. Не нужно себя обманывать».

— Заткнись, — рычу сквозь зубы и вновь дергаю нить. Ну давай, давай, отзовись. Я же чувствую, я же вижу, что ты еще здесь. Я же слышу твое сбитое дыхание, я ощущаю тебя сидящим на этой проклятой палубе, я же рядом. И ты — рядом. Давай, Рив, вернись. Вернись сейчас же.

— Что это было? — хрипит Дэви, выпрямляется и, удерживаясь за драконий шип на спине, оглядывается. — Элибер, что это было?

— Не важно! Важно то, что происходит сейчас! — кричу, в попытках переорать громоподобный рев дождя. — Проклятье, он пропадает! Я его теряю!

Дэви замирает. Замирает, закрывает глаза, и я замечаю, как капли ливня собираются на ее темных ресницах, срываются и катятся по щекам. Она ищет его. Хватается за нити, подхватывает мою руку, помогает вернуть Ривера, направляет, утягивает в тело.

— Человеки! — раздается драконий рокот. Надо же, а я успел и забыть о драконе. Успел забыть, что у Мглы тоже есть голос и что он не просто корабль, что везет нас домой. Забыл, что он тоже здесь. Присутствует в нашем неразрывном треугольнике. — Не вздумайте лезть! Все с ним хорошо, а вот с вами, если продолжите, будет не очень!

Что за бред? Как я могу сейчас остановиться, когда Ривера совсем не видно? Как я могу замереть, когда звездное небо пожирают тучи, как я могу не позвать ветра, способные их разогнать? Я почти его не вижу! В этом урагане даже синих глаз не найти!

«Он умирает, и ты это знаешь, — измывается голос из детства. — Неважно, что сейчас произошло между вами тремя — от этого он умирает. И умрет. Дракон может быть прав. Если ты не остановишься — может притянешь чужую смерть к себе. Зачем он тебе, Элибер? Глупый, необразованный холуй. От него одни беды. С новым Ривером будет проще, ты же сам это понимаешь…»

— Сгинь! — ору, как будто это поможет. Как будто голос испугается и затихнет. Как будто он настоящий человек, а не крупица моего сознания. — Оставь меня! Слышать тебя не хочу! Замолчи, как замолчал однажды! Исчезни из меня, уродище!

Чародейка не задает вопросов. Отчего-то теперь я знаю точно: Дэви познакомилась со всеми моими сущностями. Теперь колдунья слышит этот голос. Слышит и игнорирует, ловко распутывая клубок золотых нитей, в котором потерялся Ривер.

— Оскорбительно, — ворчит Мгла, посчитавший, что я обращаюсь к нему. Дракон складывает крылья. Набирает скорость, уносясь к морю. Ветер лупит в лицо. Дождевые капли вонзаются в кожу острыми льдинками.

«Ривер! Ривер! Отзовись, приказываю тебе!».

Белая вспышка.

Мир замирает.

Тишина.

Зеленое, цветущее поле. Бескрайние просторы.

Я вижу, как замер он в высокой траве, пальцами поглаживая стебли одуванчиков. Теплый ветер треплет кудрявые волосы, путает темные пряди. Кожаные ремни Братства привычно обтягивают оголенные плечи, сходятся на солнечном сплетении. Я не знал, что какой-то предмет одежды или снаряжения может стать едва ли не продолжением личности. Эти ремни… Словно без них Ривер и не мог существовать, словно они — все равно что пальцы или уши — всегда при нем.

— Ривер! — кричу и пытаюсь прорваться сквозь густые кусты терновника. Колючки царапают, цепляются за одежду, не пропускают и жалят.

Вечно мне что-то мешает.

Он не слышит. Не чувствует. Взгляд пронзительных сапфировых глаз, в которых плещется море, изучает тонкую полосу горизонта, что соединяет бескрайнее лазурное небо с изумрудными побегами цветов, словно Ривер видит там что-то, чего не в силах заметить я.

— Ривер! — сжимаю в пальцах золотую нить. Что будет, если я не сумею его окликнуть? Он уйдет? Раствориться? Протянет ладонь Деа и ступит на Великий Мост? Что если там, у горизонта, Ривера дожидается Смерть?

Что если она зовет его?

Не допущу. Не позволю забрать человека, который показал мне звезды. Это — мой человек.

Обвязываю нитями запястья. Натягиваю на предплечья. Золотая пыль забивается в нос, оседает на ресницах и губах. Не дает дышать. Забирается в каждую пору. Заполняет собой все мое существо.

«Ривер, — думаю я, — Ривер. Мальчик, который пришел убить меня и не смог. Мальчик, который дал мне шанс. Вечно спасающий все сущее, глупый, смешной мальчик. Мальчик с грязным языком и ветром в ногах. Ривер. Последняя лесная река».

Ты стал моей частью. И я стал твоей.

«Хватай его, Элибер, — шепчет Дэви. — Хватай над пропастью».

И я зову его. Зову так, как себя никогда не звал. Зову так, будто в последний раз. Будто больше он и не услышит моего голоса

— Ривер! Ривер, мать твою! Вернись!