Дети Вольного Бога. Срывающий оковы. Книга третья

А потому играю идиота. Потому колдую так, как умею, извращаю боль, превращаю крик и стоны в ядовитые слова, смотрю в глаза Аэрону синими безднами, знаю, как бесит его насмешка в моем взгляде. Театрально хлопаю ресницами, мол, чего ты это учудил, хозяин мой? Чем это я перед тобой провинился?

С самого детства я знал, как вести себя в такие моменты. С самого детства понимал: либо подчиняешься правилам игры, либо ведешь себя так, будто включить тебя в нее — верх неблагоразумия. С самого детства я осознавал, что взгляд отца смягчится только тогда, когда я начну извиняться и умолять о прощении. Вот она — хитрость. Давать людям то, чего они от тебя ждут.

Либо так, либо эдак: оставляешь их ни с чем. Заставляешь их думать, что с тебя нечего взять. Конечно, сначала они будут сомневаться, мол, ты же был вполне адекватен и разумен, сидел по правую руку от Короля Севера, вопросы вдумчивые задавал, за советом приходил, про Даэдроны узнавал, но потом… Первый раз ты ведешь себя, как ненормальный — и они удивляются, второй раз ведешь себя, как одичавший — и они сомневаются, в третий раз — и уже раздражаются. А потом начинают верить. Верить, что с тебя нечего взять. Верить, что ты отбитый. Гадать, какой удар об ступеньки корабля сделал тебя таким или где в прошлый раз нужно было бить по голове мягче…

Тупость — тоже оружие.

Непобедимое, я бы сказал. Самое надежное.

— Последний раз спрашиваю, — предупреждает Аэрон, с наслаждением наблюдая, как льется из моей раны кровь.

— Почему же последний? Разговаривать перестанешь? Слушай, умоляю, не надо! Меня так успокаивает твой голос! Мне так не хватало бесед с тобой, Аэронушка! Твои, что мед для моей души! Знал бы ты, как певуч твой голосок! Не думал стать менестрелем? Мне кажется, шансы у тебя имеются. Как завопишь!.. Так душа не нарадуется! — говорю и не вру. Правда ведь, когда Аэрон орет, мне от удовольствия над землей взлететь хочется. Очень уж нравится его из себя выводить.

Ненавижу ублюдка. Ненавижу и сжить со свету жажду. Устроить ему котлован горящий хочу. Чтоб падла выбраться не мог и проклинал себя, что однажды решил меня на борт корабля затащить. Хочу. А значит, именно так и сделаю.

Аэрон не отвечает. Вместо этого — толкает пальцы в рану на моем плече.

Огненная агония растекается под кожей. Кричу, кристаллы соли впиваются в стенки горла. «Как же пить хочется», — звучит внутренний голос с теневой стороны сознания. «Жажда сильнее боли. Потребности важнее пальцев, ковыряющих рану. Пить хочется. Есть хочется…».

Я кричу. Кричу и срываюсь в хрип. Вновь давлюсь смехом. Ну да, так я скоро буду смотреть на Аэрона, как на кусок мяса. Человечинку я еще не пробовал, сейчас такой опыт даже ужасным не кажется, пока этот рыжий ублюдок меня пытает. Съем, значит, по заслугам.

Фу. Отравлюсь ведь.

Пламя бежит по венам. Кажется, совсем чуть-чуть и Жрец подденет их острым ногтем. Палец его надрывает мышцы, пачкается в моей крови. Больно. Невыносимо. Прикусываю щеку, сдерживая крик. Чем чаще открываю рот, тем сильнее ощущается жажда.

Сквозь алую пелену, затмившую взгляд, замечаю, как искажает лицо Аэрона безумная улыбка. Различаю трещинки на обветренных морским ветром губах. Хихикает. Ржет, падла. Мол, ну как, Ривер? Чья взяла? Я тоже, мол, смеяться могу.

Чувствую, как льются из глаз слезы. Перевожу взгляд на тонкие, бледные пальцы, что ковыряются в глубоком разрезе на плече. Наблюдаю, как льется из раны кровь, стекает на локти, падает на пол бордовыми кристаллами. Мир темнеет.

«Двигайся, Ривер. Двигайся!» — рычит чародейка. Это еще с чего? Почему это она меня выпихивает?

Кажется, они залезают на Мглу. Черная чешуя отдает драконьим жаром. Кажется, они совсем далеко, на краю Вселенной. Кажется, я теперь сам по себе.

Но это только кажется.

«Нельзя! — рявкает Элибер, и я почти слышу его жесткий голос, так, словно нас и не разделяет бесконечное море. — Они только этого и ждут!».

Если я оглянусь через уголки глаз — обязательно увижу, как они спорят. Если я оглянусь через уголки глаз — замечу, как морщится чародейка, как дергает Элибера, ползущего по дракону, за ногу, как хмурит черные брови.

Всего-то нужно — оглянуться. Вот только если я это сделаю, то обязательно разрыдаюсь от ощущения одиночества, пожирающего меня внутри. Потому что соскучился. Ох, как же я соскучился.

Поэтому я не оглядываюсь. Отдаляюсь, заглушаю их голоса, игнорирую нити, концентрирую взгляд и контролирую дыхание, чтобы не потерять сознание.

Считаю.

Раз, два, три.

Танец на острие ножа.

Вижу, как растягивается рана от стараний Аэрона. Кожа надрывается. Да все там надрывается, проклятье!

Рябь под пальцами.

— Что ты там найти пытаешься? — выдавливаю на выдохе. — Вши обычно в волосах водятся. Кстати, буду признателен, если повытаскиваешь с головы гнид. Вот там если поковыряться… целый мир увидеть можно.

Лицо Аэрона искажается отвращением. Ухмылка сходит с губ, словно ее и не было. Резким движением он выдергивает пальцы, и я заливаюсь лающим смехом.

Какое облегчение.

— Ты омерзителен. Я уже говорил?

— Кажется, да. Хотя я не запомнил, уж слишком ты болтлив, — журю его, цокнув языком. — Даже завидую, у меня с общением все посложнее. Может, дашь мне пару уроков? Хочу обладать таким же красноречием.

Аэрон хлопает рыжими ресницами. Вижу, как раздуваются в гневе его ноздри. Почти хвалю себя: «Молодец, Ривер, ты теряешь сознание, успевая поязвить и вогнать бедного Жреца в бешенство». Кажется, еще чуть-чуть — и я впаду в безумие, буду ржать там, где смеяться не положено. Потому что пока я делаю выпады в его сторону, пока злость переполняет меня через край, мне хочется одного — улыбаться. Насмехаться над глупой покорностью Владыки Востока, гордиться своей свободой и неповиновением, радоваться гадостям, срывающимся с губ. И это, пожалуй, единственные крупицы счастья, которые мне светят, пока я нахожусь в тесном сплетении с Тьмой.

Замучаю.

Здесь есть только такое развлечение.

«Двигайся!» — вновь рявкает колдунья и с силой натягивает нити.

Секунда — и меня уже нет в теле. Словно в мою голову ворвался шторм или ураган, словно бешеная, неистовая сила выпихнула меня в бессознательное, куда я сам боялся заходить.

Вспышка света. Ветер, бьющий в лицо. Гневный крик Элибера: «Дэви! Ты делаешь только хуже!». Я не слышу, что отвечает ему чародейка. Не слышу, но знаю, потому что тут же считываю ее мысли.

«Не могу смотреть, как он его режет. Не могу, а значит, не стану».

Какой эгоизм. Какая доблесть.

Я без тела. Мое «я» виснет в воздухе. Непривычно. Так раньше не было. Мое сознание не отправляется в тело Дэви, оно остается на корабле.

«Ты не дал согласия. Вот и застрял где-то между» — догадывается Элибер.

Надо же, теперь я стою в темном углу каюты. Чувствую себя бестелесной сущностью. Забавно, всего пару минут назад я упрекал Тень в отсутствии мозга, а сейчас точно такой же — мозг мой остался в искалеченном теле напротив, где сейчас буйствует королевская чародейка. Наблюдаю, как мое тело, начиненное колдовством Дэви, словно пороховая бомба, подтягивается. С окровавленных губ слетают заклинания. Жрец складывает руки на груди, молча наблюдая за процессом исцеления. Я не вижу его лицо, только спину. Замечаю, как подрагивают его плечи. Смеется, что ли? Не слышу. Оглох. Мир стал невыносимо тихим.

«Элибер? Элибер, как мне это оборвать?» — спрашиваю. Пытаюсь ухватиться рассудком за шелк золотых нитей, но они беспощадно выскальзывают из пальцев.

«Не знаю. Если бы знал, уже бы это сделал. Я боюсь, что пока ты там, с телом Дэви что-то случится. Мы только-только поднялись в небо. Клянусь тебе, Рив, терпеть осталось совсем чуть-чуть. Скоро мы отправимся в путь. Сам видел, мы заручились поддержкой Фаируса. А теперь… После замашек Аэрона мне кажется, что я делаю шаг вперед, но что-то тянет меня назад. Не дает ступить на тропу. Как бы с дракона не свалиться, проклятье. Мне ее приходится держать. Попробуй захотеть переместиться».

Со стороны наблюдаю, как затягиваются раны на моем плече, и краем глаза замечаю, как за спиной Аэрона сплетаются тени.

«Шутишь? Ты хочешь, чтобы я ее бросил? Сейчас, когда Жрец получил то, чего ждал?».

«Ривер, она пустая. Мы никогда раньше не делали это так грубо, без внутреннего разрешения. Ее тело пустое, а твое сознание — бестелесное. Нити созданы для того, чтобы брать и давать, как и любые отношения, кажется. Я не знаю, насколько это безопасно».

Белые вспышки перед глазами. Воспоминаниями мелькают наши совместные тренировки в Березовой роще. Серебрятся на солнце длинные волосы Элибера, смеется чародейка, буйствует северный ветер.

«Эличка, когда мы объединялись и теснились в твоей голове, наши тела тоже оставались без сознания. Мы тоже отключались».

«Да, но то было кратковременно, — вдумчиво отзывается Волчонок, тщательно подбирая слова. — Я не мог выдерживать долгих тренировок, поэтому задерживались вы во мне максимум на две минуты. Сейчас прошло больше. Я тревожусь. Разреши себе переместиться. Разреши ей быть в тебе, какую бы ошибку она сейчас не совершила. Иначе я не знаю, чем это может закончиться».

Выдыхаю. Как же это несправедливо! Я ведь держал ситуацию под контролем, честное слово! Почему обязательно нужно все сделать так, как ты хочешь, команда мы или что?

Собираю волю в кулак. Смотрю на себя со стороны: вот это видок… Изможденная, осунувшаяся рожа, впалые скулы, синяки под глазами. Трещины на пересохших губах. Побледневшая тонкая кожа, грязь на щеках и засохшая корочка крови на шее, висках и под носом. Желтая блевотина на подбородке. Только взгляд выдает. Синие глаза блестят враждебностью и ненавистью. Собранностью и решимостью. Моя чародейка.

И не смущает ее даже отвратный запашок, исходящий от меня.

«Рив, мы его все время чувствуем. Считай, уже привыкли», — подмечает Элибер, крепко прижимая тело Дэви к груди.

Был бы я в своей измученной оболочке — обязательно бы покраснел. Но здесь, в межмирье физические ощущения отступили. На их место пришел стыд. Да еще и в таком размере… Грузом свалился на плечи.

Отвратно от самого себя. Как будто это мое желание — изгадить всем близким жизнь отвратным запахом.

«Успокойся. Мы же все понимаем, и тебя не виним. Мы знаем, кто должен за это поплатиться. И ты тоже — знаешь. Перемещайся, приказываю тебе. Позволь этому случиться».

Всего на секунду. Туда и обратно. Чтобы выпихнуть из себя Дэви. Так же, как она это только что провернула. Строптивая колдунья!

Тень за Аэроном сплетается в черный силуэт. Растет. Чародейка продолжает шептать.

Ладно! Ладно! Я разрешаю, лишь бы она не оставалась там одна с этими ублюдками! Я разрешаю, позволяю ей занять мое место и столкнуться с зелеными хищными глазами Жреца. Я разрешаю Дэви вылечить меня. Разрешаю, потому что чувствую, как сильно она переживает, потому что всем своим существом ощущаю ее гнев и боль.

Нить натягивается. Сознание вырывается и несется над морем. Несется золотым блеском на юг, оставляя за собой огненные искры.

На горизонте разгорается алым закат. Небо рассыпает звезды. Ветер бьет в лицо, я чувствую руки Элибера на животе. Волчонок крепко прижимает меня к себе, не дает упасть и провалиться в морскую пропасть.

Мы летим на драконе. Я делаю вдох.

— Проклятье! Здесь тоже соленый воздух! — выплевываю ругательства голосом чародейки и швыряю в сторону востока злобный, мысленные крик:

«Дэви! А ну вылезай, сейчас же! Полечила и хватит!»

— Рив, я и сам был бы рад обсудить твое заключение с Аэроном и Тенью, но понимаю, что это может усугубить твое положение, — быстро произносит Элибер, не убирая рук. — Они хотят убить меня. Если умру я, умрете и вы. Этого я допустить не могу. Пока им не известно, от кого исходят нити, они не знают, в кого им целиться. Будь осторожен. Вас с Дэви он убить не может.

«Секунду, — фыркает чародейка, — нос твой чиню, — и цитирует мои слова: — „Как же я тебя такого урода-то захочу“?»

«Срать на нос! Вылезай, мать твою!».

— Держи крепче. Я иду пихаться, — рычу, пропуская слова Элибера сквозь себя. О них у меня еще будет время подумать. В чем-то он прав. Если они поймут, что Дэви не центральная — сомнений насчет Элички не останется.

Элибер кивает и сцепляет пальцы в замок.

— Вот не нравится мне, когда вы швыряетесь друг другом на моей спине, — раздается сердитый драконий рокот. — Давайте там побыстрее, порядком надоели. Туда отнеси, с тем поговори, а вы тут… дар используете в таких целях… Ужас.

— Мне, думаешь, в радость? — огрызаюсь на сварливого дракона и дергаю нить к себе. Время тратить нельзя. Время, оказывается, беречь нужно.

Мгла возмущенно рычит, а я не обращаю внимания. Сосредотачиваюсь на желании вернуться. Встать на свое место, защитить Дэви от Тени и безумного Аэрона. Вспоминаю наш недавний танец. Всполохи костра, ритм в ногах и музыка, что наполняет сердце весной.

Ну что, попляшем?

С силой швыряю сознание на Восток. Чувствую, как хрустят натянутые нити, еле-еле удерживая меня. Надоел даже древней магии, вот он я, жуткий и ужасный Ривер из Либертаса!

Дэви не сопротивляется. Всего не секунду я ощущаю ее прикосновение к моей щеке. Не физическое, а такое, будто искры костра оседают на коже или ветер щекочет холодом. Мы словно встречаемся взглядами на золотой нити, как два канатоходца и трюкача, соприкасаемся ладонями и обходим друг друга. Твое место — в твоем теле. Мое — в моем.

Первым приходит запах. Слышу его, еще не ощутив свои пальцы на руках и ногах. Морщусь, а затем жмурюсь. Чувствую, как поздоровел мой панцирь из кожи, после визита чародейки. Губы невольно растягиваются в улыбке. Наконец, сквозь тьму взгляд цепляется за призрачный свет факела. Различаю два силуэта. Высокий и мелкий.

Аэрон ждет, и за спиной его возвышается Бог Тьмы.

— О, добрый вечер! Я так соскучился, дружище, давненько ты не заходил! — невозмутимо здороваюсь с Богом и вдруг поражаюсь своему окрепшему голосу. Хрип исчез, да и жажда как будто стихла. Перестала царапать гортань. — Что сегодня делать будешь? Стульями в Аэрончика кидаться? Я бы давно его отпинал, но, видишь, в каком положении неудобном нахожусь. Связанный. Плохо воспитываешь свою шавку. Достал меня твой приспешник, порядком поднадоел. Бегает, верещит, калечит. Я ему говорю: иди в менестрели, голос твой бардам пригодиться. Был у меня дружок бард, так же вопил. Завывал, как волк в чаще. На луну, кстати. Любил по ночам петь. Может, у твоего приспешника талант, который ты загубил, паскуда.

Аэрон краснеет. Глаза его сверкают бешенством. «Как можешь ты, мол, обижать моего Господина?» Но острое, бледное лицо Повелителя Мрака не выдает ни одной эмоции. Как же, я ведь забыл, Боги не умеют обижаться на людей. Наше мнение их не волнует, мы для них — глупая вонючая животинка.

— Сегодня обойдемся без насилия, Ривер. Хотя бы по отношению к моему пророку. — От голоса Бога по коже бегут мурашки. Из головы вылетело, как сильно он пугает. Могильный холод. Вот на что похож тон Тени.

— И чего он тебе напророчил? — усмехаюсь. Чувствую, как по виску течет капля пота. Волосы на затылке шевелятся.

Тьма игнорирует вопрос и вместо этого произносит:

— Мы видели, мальчик, что вы снова менялись местами. Кажется, Аэрон тебя предупреждал, чтобы вновь такая ситуация не повторялась. Или ты позабыл?

— Аэрон молоть языком умеет, говорю ж, ничего из его словесного поноса не запомнил, — тараторю с уверенностью. Упустим, что словесный понос здесь исходит только от меня. Упустим и тот факт, что Аэрон совсем не красноречив. Это я так… чтобы побесить.

— Спрошу тебя последний раз, — спокойно предупреждает Бог и стягивает с ладоней темные перчатки. — Кто Срывающий оковы? Девчонка или король?

Нас подбрасывает на волнах. Аэрон еле удерживается на ногах, хватаясь за запястье Тьмы, а затем быстро отдергивает руку, словно ошпаренный. Слышу, как гремит снаружи гром. Вечереет, здравствуй шторм. Наверняка небо сейчас разражается молниями, гневается, подхватывая мое настроение. Какой Бог, интересно, отвечает за тучи и облака? К кому обращаться с просьбами о звездах?

— Я в эти ваши байки не верю, — говорю, пытаясь усесться. Очень мне не нравится этот его жест — перчатки с рук сдернуть. Пальцы у Тьмы почти белые, ногти — длинные, как у ведьмы. Смотреть тошно. — Что вы, как сумасшедшие, сказки долдоните? Скажи-скажи, кто главный колдун. Я, говорю, колдун главный. Я вон дожди вызывать умею, на бобах гадать и погоду предсказывать. Верите?

— Ублюдок, — не выдерживает Аэрон и отвешивает мне пощечину. Ну вот, а я только-только выздоровел. Обидно. Рот наполняется кровью. Кажется, щеку прикусил. Соленая. Ну все, это последняя капля. Аэрон отступает на шаг и приказывает: — Отвечай по делу, когда тебя спрашивает Божество!

Сплевываю. Сверлю Жреца взглядом исподлобья, и меня вновь переполняет ярость, которую затушить уже вряд ли получится. Терпеть не могу, когда указывают. Однажды я уже был в плену родительского дома, и вновь посадить себя под замок позволять не собираюсь.

— Ты, — цежу сквозь зубы, — Аэронушка, совсем дурачок. Тебе твое Божество наврало. Никакие другие Боги не Чужеродные, это твой Господин — иной. Ты, Аэронушка, глупая мелкая дрянь, понятия не имеешь, к чему ведет тебя твой Повелитель. И ты, Аэронушка, обязательно об этом пожалеешь. Нравится быть надрессированной псиной? На что еще ты готов по просьбе жалкого существа, не имеющего члена? Что он тебе пообещал? Вечный покой и бесконечные попытки отмщения? Как мало ты стоишь, рыжий гаденыш. Надо же, чувства маленького избитого Аэронушки важнее здравого рассудка. Все-то его воспитывали под бездушного религиозного пророка, библиотеку перечитывать заставляли, внушали важность убийства. Бедный тронутый Аэронушка даже представить не может, что является лишь жалкой пешкой в руках монстра, который хочет показать своим братишкам без яиц, как сильно он оскорбился. Тебя не будет, Аэронушка. Бог твой хочет крах мироздания, а не только Башни.

Тьма весело хмыкает и опускает длинную узкую ладонь на плечо Жреца. Сжимает и склоняется над его ухом. Что-то шепчет.

Аэрон разражается диким смехом. Крутит пальцем у виска.

— Да ты же проклят! — восторженно кричит он, словно я каким-то своим проклятием ужасно его обрадовал. Хотя почему «словно»? — Тебе Чужеродные промыли мозги, а я-то думал… Ты болен, Либертасец. Болен и опьянен.

— Чем это? — сужаю глаза. Морщусь от отвращения. Вот только не надо про баланс белого и черного затирать, я все уже понял, находясь у раскола в Черном замке в ту ночь, когда попал на корабль. Не надо городить про болезни и внушать то, что Чужеродные злые и ужасные. Все слишком просто. Все Боги — злые и ужасные. Им плевать на человечество. Кажется, это мысли Элибера. Кажется, я опять слишком много перенимаю.

— Деамором. Ты болен, Ривер, болен проклятьем. Тебе бы выйти из-под влияния Чужеродных, и, может, тогда ты наконец осознаешь, на чьей стороне нужно сражаться. — Аэрон отмахивается от меня, как от мухи, и отступает в сторону. — У тебя есть последняя возможность сдаться и рассказать, кто из двух твоих друзей Срывающий оковы. Если ты этого не сделаешь — мы заберем это знание сами.

«У меня есть сундучок, — тревожно бормочет Элибер. — Ривер, помни об этом. У меня есть укромный уголок сознания, куда я все прячу».

— Каким мором? — отступаю. Гнев сходит. Аэрон пытается мне внушить, что я воюю не на той стороне. Я пытаюсь сделать то же самое. Это бесполезно, все равно что в зеркало смотреть. Никакого результата я не достигну, а значит, тратить свою энергию на злость не имеет смысла. Вновь натягиваю личину дурачка. Мне плевать на самом-то деле, кто из нас прав, а кто виноват. Я буду верен лишь одному человеку — Элиберу. Раз Элибер сражается на стороне Кали, значит, и я останусь с ним. В Богах нет света. Свет в нас троих. И пока мы горим — мы правы. Потому продолжаю: — Ничем я не болел. У меня кровь проспиртована. Пьяниц ни одна болячка не возьмет. Мне так папаша с самого детства говорил. А тебе что говорил отец? Был он у тебя? Или помер рано?

— Не скажешь, значит… — задумчиво произносит Тень, переступая с ноги на ногу. Затем обращает свой взгляд к Аэрону и кивает. Бить меня дальше, что ли разрешает? Или?.. Чего этот кивок-то значит?

— Я вас не пойму. Чего хотите? Чего трясете? Говорю же! Я! Я и только я — великий Ривер из Либертаса! Черный колдун и воитель! Повелитель мира и цветов!

Аэрон улыбается. Достает из кармана небольшой сверток из пожелтевшего пергамента и подходит к столу. Наливает из кувшина воды в деревянную кружку. Надо же, я попью!

Шелест бумаги. Аэрон высыпает на ладонь что-то хрустящее.

«Это не спроста, — тревожится Элибер. — Попробуй сопротивляться. Ты что, не видишь совсем от жажды, что он тебе что-то подмешивает? Рив, сундучок. Сундучок с моими сказками».

Отчего-то слова Элибера обижают. Вот оно — действие пыток. Жажда и голод затмевают разум, и вскоре ты в лужу с головастиками полезешь, лишь бы напиться. Тело содрогается, хочет довериться, тянется, проклятье, к рукам Аэрона. Осекаю себя. Замечаю ухмылку, застывшую на губах Бога Тьмы. Не смей, Рив. Не смей показывать слабость.

Аэрон оглядывается через плечо. Опускает кувшин и направляется ко мне с полной кружкой воды. Даже здесь я слышу, как булькает жидкость по деревянным стенкам. «Не пролей, — шепчет тело. — Волны сильные».

«Заткнись, — рычит внутренний голос, которого я так давно не слышал. Раньше он был отцом, сейчас стал частью меня. — Ты не будешь это пить. Выплюнешь. Ясно?»

Жрец опускается передо мной на колени.

— Прими дар от единственного истинного Бога. Прими дар от Тьмы, — произносит Аэрон. Бубнит, словно читает мантру. Гипнотизирует. Меня трясет. В горло мгновенно возвращаются пустыня и жгучее солнце. Соль невыносима. — Прими дар от Повелителя теней. Это суть его. Пей.

— Не хочу я никаких подарков! — кричу, резким движением подтягиваю к себе ноги и со всей дури пинаю Аэрона в живот. Жрецу не удается устоять: волны подкидывают корабль и отбрасывают дурного рыжего ублюдка на другой конец каюты. Там он сворачивается калачиком и жалобно скулит. Аж смешно смотреть. Ору: — Вы мне не нравитесь! Я с вами не дружу, а мне говорено было подарки от незнакомцев не принимать! Один раз меня так в подворотне облапали, когда я на пирожок согласился с голоду! Не поведусь боле!

«Ого, а об этом ты не рассказывал», — серьезно произносит Элибер.

Сдерживаю визгливый смех, подкатывающий к горлу. Кричу Элиберу в ответ:

«Вечер откровений заканчивается! Достали они меня!»

— Ты что, поехавший совсем? — шипит Аэрон, катаясь из стороны в сторону. Кружка отлетела к двери, вода вперемешку с какой-то травой выплеснулась на деревянный пол.

— Нет! Уплывший! Уплывший, мать твою, в Кронэды!

И пока взгляд мой направлен на Аэрона, я не замечаю, как исчезает Тень и появляется где-то позади меня. Чего я больше всего не хотел — так это, чтобы паскудный божок ко мне прикасался. Но желания мои, как часто и бывает, имеют свойство не сбываться.

Тень хватает меня за связанные руки и бросает рожей в пол. Хруст лопаток. Выворачивает, тварь, плечи. Нос мой вновь хрустит, ломается, падла, и выпускает кровь. Длинные пальцы Бога обжигают льдом, сковывают в крепкой хватке. Хочется завопить от боли и отвращения. Тень тянет меня вверх, сжимая запястья, я висну над полом и даже успеваю рассмотреть трещинки на деревянных половицах. «Как в детстве, — думаю. — Вот только в детстве не за что было сражаться».

И тут Бог швыряет меня на пол и опускает ногу в кожаном ботинке на мою щеку. Острые занозы впиваются в лицо, кажется, совсем чуть-чуть и меня размажут по полу лепешкой. Он держит. Чтобы не двигался. Чтобы не мешался.

— Хватит ползать, Аэрон. Давай быстрей, я долго это животное трогать не хочу.

— Как я тебя понимаю. Мне, знаешь, такой контакт тоже неприятен, — Хриплю, морщась от боли. Аэрон торопливо подскакивает на ноги, подхватывает кружку и спешит приготовить свою бурду снова.

— Повелитель, — в ужасе бормочет Жрец, — вода в кувшине закончилась.

Чувствую, как жестче давит подошва мне в щеку. Чувствую тошнотворный запах кожи, исходящий от его обуви. Падла.