Дети Вольного Бога. Срывающий оковы. Книга третья
Держи, это тебе, Лорд Одуванчик. Звезды. Эли. Бери. Эри. Видишь? Мешаются в золотой пыли с моей поддержкой. Забери их. Они принадлежат тебе.
— Да ладно тебе, Элибер! Я пошутил! Не будь таким нудным, прошу, — хохочет Император и поднимается с места, протягивая раскрытую, темную ладонь. — Касиэль Солнечный. Император Фаируса, Повелитель Меридиана. Можно просто Кас. Я знал твоего отца. Мы с ним немало торговых соглашений заключили. Очень жаль, что он так внезапно нас покинул. Мой ушел от меня, когда мне стукнуло десять. Мы с тобой в этом похожи — юные правители, а оттого все наши ошибки прощаются.
Элибер осматривает его ладонь. Осматривает, хмурится, сомневается, а затем крепко пожимает и глядит Касу прямо в глаза своими — серыми, холодными и осторожными.
— Мое имя тебе известно, Касиэль, Повелитель Юга…
— Ой, да хватит любезностей! Давай, садись за стол и дай своей спутнице отдохнуть! Уж больно ошалевший у нее вид. В плену что ли держишь? — И тут Кас вдруг перепрыгивает через стол, сбивая глиняные расписанные тарелки ногами, скидывает блюда на пол и, перелетев на нашу сторону, галантно отодвигает перед нами стулья, а затем хитро подмигивает Элиберу. Но, кажется, мой нудный король его поступок не оценивал.
«Тварь! Куда еду скинул?!» — вопит на другом конце мира голодный Ривер, захлебываясь в слюне от возмущения.
— Прошу прощения. На Севере все по-другому, — оправдываюсь и опускаюсь за стол, окидывая взглядом опрокинутую тарелку с запеченной индейкой. Элибер не спешит. Осуждающе смотрит на Императора и только через несколько мгновений усаживается рядом.
— Разговор крайне серьезный. Вы это понимаете? — спрашивает в очередной раз делая ударение на слове «серьезный». Император опускается на край стола. Прищурившись, разглядывает наши бледные лица.
— Понимаю. Что ж мне теперь делать? Плакать и дрожать от страха? Я рад видеть сына моего старого друга, прилетевшего аж верхом на драконе! Как зовут твою северную спутницу с чудесными разноцветными глазами?
«Язык оторву», — бурчит Ривер.
«А вы похожи, — замечаю. — Наглые и нахальные».
И отвечаю уже Императору:
— Дэви.
— Чародейка? Чувствую магию, что течет в твоих венах. Слышу, как кипит твоя кровь волшебством.
— Да. Королевская чародейка. Выслушайте нас, пожалуйста, заканчивайте с показухой.
Император расстроенно цокает языком и складывает руки на груди, тут же становясь невозмутимо серьезным.
— Что же случилось?
— Я отправлял вам письмо, — чеканит Элибер, срывая слова с языка острыми клинками, что разрезают воздух. — Но оно, видимо, еще не дошло. Начинается война с Кронэдами. Война за жизнь. Война с Богом.
— Война с Тьмой и Аэроном? — усмехается Император.
— Откуда?..
— Я получил письмо, — улыбка бродит по лицу Каса. — Даже ответ отправил. Видимо, он еще не дошел.
— И что вы ответили? — тихо спрашивает Элибер. Ветер подхватывает его слова, и они растворяются в музыке.
— Что вы — рехнувшийся идиот, и что больших бредней я в жизни не читал. — Заметив, что Элибер собирается ему возразить, Кас поднимает палец и продолжает: — Но теперь я думаю, что, может, рехнулся сам. Вы прилетели на драконе. Мои предки клялись служить своим наставникам, а значит, теперь я не в праве отказать. Сегодня же отправлю свой флот на Север. А пока… Не хотите отдохнуть?
— Серьезно? Так просто? У Севера не хватит денег выкупить Фаирусовский флот. — Элибер хмурится. Смятение мешается на его лице с непониманием.
— Да. Если с вами дракон, значит — вы мне не солгали. Значит, мир действительно в опасности. Ты, малыш, понимаешь, куда попал?
Последний Белый Волк отрицательно качает головой, и тогда Император отвечает с искренней улыбкой на лице:
— В драконье гнездо, малыш. Здесь не может быть иначе. Если драконы вступают в войну, значит, вступаем и мы. Тебе известно, сколько лет мы пытались договориться с Присонами, предлагая им все наши драгоценности ради драконьей свободы? Ради того, чтобы драконы покинули Забытые Пещеры?
— Мне известно. Некоторые мои предки шли на соглашение и пропускали ваших гонцов к их гнездилищам. Это драконы не хотели уходить, Присоны их не держали.
— Вот именно. Так о чем говорит то, что дракон покинул свое убежище? Получается, что грядет что-то страшное. Тень и Тьма, как ты и писал. Мы на Юге не верим ни в одно Божество, кроме Драконов, а раз так, что ж, придется защищать наших наставников от богов. Я на самом-то деле и не против. Но разве это значит, что день должен пойти насмарку? У меня торжество. Почему бы не напиться? Кто знает, может, это последний праздник на этом свете. К тому же твоя колдунья никогда не бывала в Фаирусе, впрочем, как и ты. Твой отец говорил, что тебе бы здесь точно понравилось. Ты, по его словам, был необычным ребенком.
— Правда? — Элибер сглатывает. Я вновь сжимаю его ладонь.
— Да. — Кас хлопает глазами, словно говорит об очевидных вещах, которые Элибер не мог не знать. — Он много чего хорошего о тебе рассказывал. Например, что ты придумывал удивительные игры и сочинял чудесные сказки. Не ворчи больше. Разве стоит ворчать, зная, что рушится мир? Разве последний воздух, оставшийся в легких, стоит того? Ты еще успеешь пролить кровь. Меня не интересуют подробности этой войны. Меня не интересуют боги. Это не в моей власти. Зато в моей власти сделать свои последние (если они такими будут) мгновения счастливыми. Тебе советую того же. Дыши, пока можешь. Пей, пока льется вино. Отдыхай, пока тебя не позвал дракон. Кстати, могу я его увидеть? Клянусь, всю жизнь об этом мечтал!
— Почему ты спрашиваешь у меня? — тихо произносит Последний Белый Волк, погружаясь в собственные мысли и воспоминания об отце.
— Потому что ты на нем прилетел. Потому что ты, Элибер, вызволил его из пещер своими сказками. Потому что тебе он поверил, а значит, не оставил мне выбора.
— Можешь, если Мгла разрешит. У него спрашивай. Дракон мне не принадлежит и, если узнает, что мы так о нем говорим, бросит меня здесь, хотя времени у меня мало. Направь свой флот на Северо-Восток. Там вы встретитесь с нашим, отбывающим из Белой Бухты, и вместе отправитесь в Кронэды. Я очень тороплюсь.
— Почему?
— Ты же сказал, тебе не интересны подробности войны?
— Не интересны, но смею предположить… Из-за девчонки?
— Из-за мальчишки. Хотя временами…
«Ну не оскорбляй меня! — обижается Ривер и прикусывает губу. — Давай уже! Пусть уходит! Я хочу потанцевать!».
— Твоего мальчишки? — Кас щелкает пальцами, резко переводит взгляд на меня и тычет пальцем с ехидной усмешкой на лице.
— Да. Из-за моего, — отвечаю с тихим смешком. — Вот только ничего моего или Элибера, знаете ли, нет.
— Обожаю любовные треугольники! — выдыхает с восхищением Кас. — Такая страсть! Ты молодец, колдунья, держишь Владыку Севера под каблуком!
— Квадраты, — тихо бурчит Элибер. — Там еще один колдун затесался.
— Квадраты! Вот это ты даешь, девчонка! — И весело подмигивает, отталкиваясь от стола. — Захотел бы, стал пятым, но не хочу расстраивать малыша Присона.
«Не пущу! У нас итак места не хватает!» — злится золотая пыль.
— Да уж… Спасибо за такое благородство.
— Не благодари. Должно быть, твоя чародейка того стоит, — хихикает Император и быстрым шагом направляется туда, откуда мы пришли, должно быть, на встречу с Мглой.
Мы остаемся за столом одни. Элибер подтягивает к себе тарелку с мясом. Отправляет кусок в рот, духовно подкармливая Ривера. Морщится, запивает вином. Затем переглядывается со мной. Жует. И наконец, мы взрываемся хохотом.
«Не смешно!» — возмущается море, отправляя в нас соленые волны.
— Могла бы стать Императрицей, — подмечает Присон, игнорируя Ривера, и вновь отправляет в рот кусок мяса.
— Могла бы. Разве Императрицы у него нет? Дочь же есть.
— Так… в Фаирусе, знаешь ли, как у драконов… Можно несколько супруг выбрать.
— О! Тогда давай останемся, и Ривера сюда перевезем! Раз супруг можно, значит, и супругов я себе выберу несколько!
«Дэви! Я тут дохну, а ты! Издеваешься!»
И мы вновь взрываемся смехом.
Элибер дожевывает. Проглатывает последний кусок мяса, протягивает мне раскрытую ладонь и, наконец, спрашивает:
— Ну что, потанцуем?
— Это ты чтобы дух Риверу поднять? — усмехаюсь и хватаю его за руку, поднимаясь из-за стола.
— В том числе. Но на самом деле, я его люблю. И тебя люблю. Пусть потанцует. Я слышу, как он хочет.
Золотой всплеск. Чувствую, как тянется море к метели, чувствую, как тает снег. Нет, они не меняются местами. Они разделяют тело Элибера. И взгляд серых глаз сразу смягчается, уголки губ приподнимаются в наглой усмешке. Когда-нибудь мы все в нем поместимся. Когда-нибудь мы забудем различия. Когда-нибудь их просто не останется.
Элибер встает. Ривер обхватывает меня за талию. Элибер уводит к пляшущим людям, Ривер — переплетает пальцы с моими и шепчет: «Раз-два-три». Вокруг вспыхивают золотым блеском шелковые ткани, отбивают такт сандалии, звенит хор голосов, натягиваются струны, напевают «Срывающего оковы». Рябят золотые нити, стягивают запястья, смеется Элибер, разлетаются серебряные пряди волос, распускается лента, расплетаются косы. Ривер кружит меня в танце, поет моя танцующая сталь.
Искрит магия. Вертится колесо, южные ветра пьянят теплом, подхватывают наши связанные Даэ души. Мы все кружим и кружим. Время — песок, и мы раскидываем его подошвами сапог. Тьма отступает. Солнце пожирает тени. Теплые руки обхватывают плечи, прижимают к груди и вновь скользят по запястью, закручивают в пляске. Ривер танцует. Танцует так, как никогда раньше не танцевал. С ним танцуем и мы.
А потом мы падаем.
Падаем, а мир продолжат кружится.
Глава третья
Ривер
Сначала я танцевал.
Так обычно все и начинается, верно?
Раз-два-три. Я считал. Нога вперед, затем назад. Чуть-чуть привстать на носки. Закружить темноволосую девчонку, отпустить всего на секунду, а затем дернуть к себе и прижать к груди. Я ведь больше и не человек — я теперь бесконечное движение. Всполохи золота. Соленая волна, высотой с целую фаирусовскую башню. Раз-два-три. Музыка вилась шелковой лентой. Обвивала запястья и пальцы.
Я танцевал.
Танцевал и не заметил, как ко мне вошли. Вошли и ударили по голове.
А затем — темнота.
Я падал, но продолжал танцевать.
Нить натянулась до треска. Вот оно как — ненадолго задержаться в чужом теле, пока твое сознание зависло где-то между. Где-то над морем, с парящими белыми чайками. Где-то над морем, где пахнет солью, а из воды выпрыгивают дельфины. Я точно их видел, дельфинов. Возможно, во сне.
Болезненный удар в поясницу. Может, меня решили покормить?
Корабль трещит. Вздымается на волнах, парит над синей режет море деревянными плавниками. Кажется, я вспотел. Кажется, от этой невыносимой духоты я промок насквозь.
Холодно. Ужасно холодно. Здесь, в открытом море, высохнуть не успеваешь.
Вот бы еще раз взглянуть на звезды.
Прихожу в себя. Жадно глотаю соленый воздух. Понимаю — меня куда-то перенесли. Запястья все еще связаны, но теперь я не прикован к столбу, а валяюсь у стены. В нос бьет пряный запах железа, по виску течет теплая струйка и алыми каплями разбивается об деревянный пол. Я влажный и липкий. Мир продолжает кружиться.
На ресницах — соль. Глаза щиплет. Меня ведет то влево… то вправо…
Замечаю сквозь тьму призрачный силуэт. Щурюсь. Концентрирую взгляд. Передо мной — рыжий ублюдок. Тусклый свет факела падает на растрепанные волосы. Аэрон уселся на корточках напротив и пристально вглядывается в лицо зелеными хищными глазами. Интересные они у него: мертвые, бездушные и пустые. Может, когда-то во взгляде Жреца и читались надежда и любовь, но кто-то ворвался в детское сознание и выжег все светлое, сравняв цветущие поля с пустыней.
На губах его — диковатая ухмылка.
— Нам подумалось, что тебе стало одиноко, — говорит подрагивающим от наслаждения голосом. — Решили составить тебе компанию. Разбавить, так сказать, обстановочку.
— Скажи мне, — хриплю и морщусь. Меня снова раскачивает на волнах, и я чувствую, как к горлу жгучей кислотой подкатывает тошнота. — А бить по голове обязательно? Наше свидание без этого не может начаться?
Аэрон блекнет. Улыбка сползает с лица. Кажется, я порчу ему удовольствие от нашей встречи. Плохой, плохой Ривер. Злодеи должны тешиться твоей беспомощностью, что же ты им не позволяешь повеселиться? Мерзкий противный мальчишка.
— Ты идиот? — взрывается Аэрон, словно слышит, как я себя проклинаю.
— Нет, я уточняю. Хотя «идиот» ведь понятие растяжимое. Я бы даже сказал, оценочное и необъективное. Для тебя я, может, и идиот. А вот для других… Может, я гений для других?.. Вот для меня идиотом выглядишь ты, Аэрончик. Неужели ты не можешь просто постучать в мою каюту и предложить пройтись по ночной палубе? Зачем так драматизировать? Я ведь и по-хорошему общаться умею. Твое поведение — идиотское. А мое — нормальное.
— Мне нравится тебя калечить. И с каждым твоим словом нравится все больше и больше. Жду не дождусь, когда можно будет тебя уже заткнуть.
— Так ты любишь грубости? — охаю. — Жестить нравится? Ну, смотри, мне кажется, это на любителя. — Отпускаю язык в пляс. Пусть себе чешет. Пусть лепечет гадости, пусть эту тварь желчью забрызгает. — Тяжело тебе, наверное, пришлось в жизни. Мама с папой внимания не уделяли или сильно лупили? Аэронушка, ты, видимо, не понимаешь, что самое главное в твоем существовании — разобраться со своим детством, а то оно преследовать будет бесконечно. Тебе прошлое на тапки наступает, раз продолжаешь сцены из отрочества припоминать и повторять с другими. Ты как маме с папой кричал? «Не надо»? Или может: «Больно, мамочка»? Тяжелый опыт, понимаю. Меня тоже лупили. Хочешь, отыграем такую сцену. Может, полегчает? Махнемся местами, я тебя свяжу, а ты снова попросишь тебя не бить. Обещаю, не стану. Благородно поиграю в хорошего родителя: обниму, в лобик чмокну, по макушке поглажу и извинюсь за плохое отношение к ребеночку.
Аэрон не выдерживает. С размаху бьет меня кулаком в нос. Хруст хрящей. Беда. Выйду на берег калекой, да еще и уродом. Как же меня такого Дэви будет хотеть?
Золотая нить натягивается до предела. Слышу болезненный вскрик Элибера. На секунду становится стыдно, но всего на секунду.
— Ты в плену, — произносит Аэрон, но как-то не уверенно. Хочется тут же его перебить и подметить, что это совсем не так, ибо каждый, кто попал в радиус моего присутствия, в этот же момент становится моим узником, но я молчу. Хочу послушать и понять, зачем меня вообще сюда перетащили. — Ты не можешь так со мной разговаривать. От меня зависит твое самочувствие. От меня зависит, поешь или попьешь ты сегодня. От меня. А от тебя сейчас ничего не зависит.
— Ладно, — пожимаю плечами. — Я согласен.
— С чем? — Клянусь, у него дернулся глаз.
— С твоими условиями, — отвечаю будничным тоном. Сплевываю кровь, стекающую с губ. Не нравится, соленая.
— Это не условия. Это факт, — убеждает Аэрон. Наверное, самого себя.
— Хорошо.
— Что хорошо?! — голос его срывается в крик. Мне даже жаль становится. Доводить я умею…
— Пусть будет так, как ты желаешь. Я, конечно, не во всем с тобой согласен, но хочешь провести такую игру — ладно. Я твой пленник, ты мой надзиратель. Когда господин решит меня покормить и напоить?
Аэрон покачивает головой. «Все кончено. С ним все кончено», — читается в рассерженном взгляде. Ох, друг мой, как близок ты к правде.
— Такими темпами никогда.
— Я могу быть послушным мальчиком. Честно-честно. Хочешь палку принесу?
Жреца перетряхивает.
— Значит, так, ты мне не нужен. Ты здесь случайно. Поэтому с тобой я буду делать все, что пожелаю, и лишь Владыка Тьмы сможет меня остановить.
— Так ты действуешь согласно приказу своего хозяина? Послушай, примкни ко мне. Я тоже по-своему хорош. Не Бог, зато у меня глазки красивые… Я тоже командовать могу! Мы с тобой вместе всех победим! И вообще, я не злой и стульями кидаться не буду. У меня тактика такая: обращайся со слугами хорошо, командуй по-доброму и угощай их пряниками, тогда и служить тебе будут верой и честью.
— Я не пойму, ты юродивый, что ли? У тебя мозг размером с грецкий орех или тебя просто в детстве головой об пол долбили? — Теперь и клясться не нужно — у Жреца действительно дергается верхнее веко правого глаза. Левый с отвращением щурится.
— Мозг у меня совершенно человеческий. А вот у твоего Бога явно божеский, хотя, если у его тела нет осязаемых границ, значит, и мозга может не быть. Бестелесная сущь. Воплощается из тени. Что, мозг у него каждый раз растворяется в темноте, а потом сплетается из ее нитей? Сомневаюсь, что таким мозгом можно думать.
«Может, ты узнаешь, чего он хотел и на кой тебя перетащил?» — ругается Элибер на другом конце света.
Аэрон смотрит на меня, как на полного недоумка, и я с нескрываемой усмешкой спрашиваю:
— Че надо-то? Чего хотел?
Он спохватывается. Выпрямляется и собирается. По растерянному взгляду вижу, как силится Жрец вспомнить, зачем вообще меня сюда переместил. Поганый Ривер, заблудил своими речами. Поганый, потный, усцавшийся и вонючий Ривер…
Очень голодный Ривер…
— Мы тебя поколотили. Когда тебя спустили — ты оказался целехоньким. Я понимаю, что вы там держите связь. Должно быть, за тобой обязательно кого-нибудь да отправят, если, конечно, сами в открытую не явятся. — Аэрон задумчиво усмехается, взгляд его становится каким-то отсутствующим. — И мы будем ждать. Надеюсь, там, на другом конце, меня слышат. Мне известно то, как вы его вылечили. Темный Бог не дурак, он знает, как работает магия Воли. Знает, потому что сам в былые времена был связан таким колдовством с Чужеродными. Если вы рассчитываете, что у вас получится играть с нами по вашим правилам, то ошибаетесь. — Жрец поднимает взгляд и заглядывает мне в глаза, но смотрит куда-то мимо, обращаясь совсем не ко мне. — Мы больше не позволим вам лечить вашего ублюдка. Здесь, на этом корабле, все работает только так, как мы решим. Вместе с ним в плену и вы. И мы ждем вас, как родных. Приходите, забирайте вашего упыря и не переживайте, мы будем очень гостеприимны. Подумай, Срывающий оковы. Твои товарищи мне не нужны. Нужен лишь ты. Твоя жизнь в моих руках — и все закончится. Я отпущу твоего ублюдка.
— Прощу меня простить, но я свой собственный, — вмешиваюсь в томный монолог Аэрона. — Прекрати меня оскорблять. Я же не псина какая-то… — возражаю с обидой. — Что за пренебрежение? Гадость, а не глава церкви!
— Заткнись! — Теперь-то Жрец обращает внимание на меня. — Мерзкое животное.
— Гав-гав! Вот только я как-то собак мерзкими не считаю…
— Ты не собака, ты ублюдок. Жалкий выродок. Тварь…
— Ты священнослужитель или кто? Откуда столько оскорблений?
— Как же ты меня выводишь, — рычит Аэрон, подскакивает ко мне и со всей дури лупит ногой в бок. Жгучая боль расползается по животу, меня выворачивает. Тело сгибается в судороге, из груди рвется и к горлу вновь подкатывает желчь и кислота. Наконец меня тошнит. Тошнит желтоватой слизью, обжигает стенки гортани солью. Еды-то в моем организме давно не появлялось… Капли жидкости и те уже на полу. Тянутся вязкой слюной к щеке. Я, кажется, собрал все человеческие испражнения. Моча, дерьмо, кровь и блевотина. Молодец, Ривер. Не человек, а золото. Просто находка!
«Скотина», — рычит Элибер.
— Кто из них Срывающий оковы? — кричит Жрец. — Девчонка? Девчонка или Волчонок? Говори, падла!
— Это что-то из песни? — шепчу невинно. — Что-то там про конец мира, да?
— Не строй из себя идиота, выродок! — он трясет рыжей головой и бьет меня в живот. Скоро я запомню форму носка его ботинка. Острую и тяжелую.
«Тварь!» — хрипит Дэви, сгибаясь пополам.
Я тоже. Корчусь и давлю смех, подкатывающий к груди. Пускай он считает меня отбитым. Пускай думает, что я тупейшее существо на всей планете. Пусть визжит и плюется от любого произнесенного слова.
Несса, думаю я.
Элибер, повторяю в сознании.
Дэви, отзывается сердце.
Боль долбит молотками. Растекается по телу. Помню, раньше было невыносимо. Невыносимо с ней справляться. Тело было слишком маленьким, кости слишком хрупкими, а взрослые — огромными. Возвышались надо мной богами, не этими дурацкими Чужеродными, а истинными богами. Единственными в своем роде, и слушать их надо было беспрекословно. «Получаешь за дело», — бормотал отец, снова и снова лупя по спине мокрыми розгами. Да, пап, ты бог. Одному тебе известно, как правильно. Один ты знаешь, как меня воспитывать.
Замираешь, слушаешь, раболепствуешь. Смотришь на него широко открытыми глазами. Захлебываешься в слезах. По штанам расползается мокрое пятно. Стыдно и мерзко от себя. «Я виноват, — думаешь. — Нельзя было бегать по дому. Нельзя было задевать локтем бутылку отца. Нельзя злить бога».
Смиренно терпишь.
«Когда-нибудь я вырасту, — мечтаешь. — Когда-нибудь научусь вести себя правильно. Когда-нибудь боги меня простят».
А потом вырастаешь. Действительно взрослеешь, и каждая рассеченная рана гноится злостью. Спина обязательно заболит, еще и не раз, когда наступят холода или резко польют дожди. Ребристые шрамы заноют и напомнят о тяжелой отцовской руке. Вот только это уже не напугает. Однажды придет осознание, что то, чего ты так сильно боялся, на самом деле пустяк. Больно лишь когда заносится рука и опускается на кожу мокрая розга. А дальше — ощущение свободы. Свободы от физического чувства. Свободы от страха. Я научился любить эту свободу. Научился любить минуту, когда по телу разливается пламя, а кровь вырывается из раны теплой струей.
И боль перестала пугать.
В семь лет я боялся крови. Смотреть на нее было невыносимо. Каждый раз запах железа бил в нос, и мне чудилось, что я умираю. Сейчас вместо крови из меня хлещет желчь. Я научился превращать свою кровь в мерзость.
Научился защищаться ядом, научился преобразовывать страх в невидимый меч, что сжимаю зубами.
Мой проклятый язык.
— Идиота? — хриплю. — Ты же сам сказал, что я идиот. Спорить еще со мной начал! А теперь говоришь: не строй «идиота»?! Ты такой неопределенный, Аэрон! Просто смех!
— Я спрашиваю еще раз, — шипит Аэрон змеей. Выдергивает из-за пояса нож и вновь опускается рядом со мной на корточки. Думает меня напугать? Порезать решил? Убить? Раз спрашивает, значит, действительно не знает. Раз спрашивает, значит, знание это важно и без него Жрец с проклятым Повелителем Тьмы бессильны. Они меня не убьют. Пока я мелю чушь, точно нет. — Кто из вас — главный?
— Я главный. Что, по мне не видно? Я же сказал, могу всем заправлять! Я им как прикажу, так все меня и слушаются! Либо знаешь, как это бывает, ты им говоришь: «Нельзя идти, там яма», — а они все равно идут. Видишь, как я командую, только наоборот! Приказы отдаю с переподвыподвертом! Я им так, а они сяк!
Взмах рукой. Он вспарывает мне плечо. Клинок — острый и изгибистый. Только-только заточенный. Прикосновение стали я почти не чувствую. Ощущаю только, как расходиться кожа, словно листок пергамента. Улыбаюсь. Для меня, что ли, старался? Представляю Аэрона сидящим над точильным камнем с ножиком и приговаривающим: «Точись-точись, чтоб Риверу кровь пускать! Точись-точись, чтоб резал хорошенько!». Ну и отбитый же я. Настоящий сумасшедший. Чувствую, как стекает с плеча кровь. Она когда-нибудь перестанет хлестать из каждой щели, которую проделывает во мне этот мерзкий священнослужитель или нет? Хорошо в Эира верить, так и знал, что люди из религии конченные! В храмах сидят больные! Дэви тоже немного того со своей Триединой и Лесом, и только у Эира капища в Либертасе и никаких жрецов и ритуалов. Не нуждается Бог Вольного Ветра в кровавых подношениях и чокнутых пророках.
По венам растекается пламя. Корабль вздымается на волнах, а кости в моем теле крепнут. Превращаются в железяки, которые не сломать. Не сломать и не вырвать. Наращиваю хитиновый покров. Натягиваю непробиваемый панцирь. Вот мои невидимые доспехи — напускная глупость. А я умный. Я ужасно умный. Просто, мать вашу, гениальный.