Галактика в её объятиях
Один страж опустил меч.
— Где я?.. — прошептал он.
Младшая жрица рядом с Селеной схватилась за голову.
— Я не помню песню Я не помню слов
Ормелла резко сказала:
— Не дышать туманом!
Но было поздно.
Чёрная дымка расползалась по двору, стирая имена, страх, волю.
Селена почувствовала, как туман касается её сознания.
Он искал слабое место.
Нашёл.
Ты не помнишь, кем была до него.
Перед ней вспыхнул образ Вандо, и тут же — пустота. Его лицо стало расплываться. Голос удаляться.
Селена испугалась по-настоящему.
— Вандо
Он обернулся к ней.
Но и его взгляд дрогнул.
Чёрный туман обвился вокруг него. Его лицо изменилось — не от боли, а от внезапной растерянности.
— Селена? — сказал он. — Я
Она услышала это.
Он забывал.
Не всё. Пока нет.
Но Пустые пытались забрать их друг у друга, не убивая.
Селена бросилась к нему.
— Смотри на меня.
Вандо моргнул.
— Я смотрю.
— Моё имя.
Он сжал зубы.
— Селена.
— Ещё раз.
— Селена.
Она схватила его за лицо обеими руками, заставляя смотреть только на неё.
— Твоё имя?
Он усмехнулся сквозь туман.
— Если скажу «любовь всей твоей жизни», это зачтётся?
У неё вырвался нервный смешок.
— Вандо.
— Да. Вандо.
— Ты дал мне обет.
Золотые линии на их запястьях вспыхнули.
Туман отступил на ладонь.
— В западной башне, — сказал он медленно. — Под ветром. Ты сказала, что не убежишь.
— А ты сказал, что не разожмёшь руку первым.
Он поднял руку и переплёл пальцы с её пальцами.
— Помню.
Селена почувствовала, как через связь проходит его тепло.
Живое.
Настоящее.
Память вернулась не как мысль, а как чувство: его губы на её пальцах, ночь над башней, свет обетного круга, страх и свобода.
Она резко поняла, что туман можно победить не только песней.
Памятью тела.
Памятью сердца.
Она повернулась к жрицам и стражам.
— Держитесь за то, что любите! — крикнула она. — За имя, за лицо, за голос! Пустые стирают пустоту, но не могут забрать живую связь, если вы сами её удержите!
Ормелла подхватила:
— Повторяйте имена! Свои и тех, кого любите!
Во дворе раздались голоса.
Сначала робкие.
Потом громче.
— Иль! Тая! Моя сестра Лира!
— Дом у южного моста!
— Мать! Отец!
— Эймара!
Имена поднимались сквозь туман как огни.
Селена посмотрела на Вандо.
Он был близко. Чёрный дождь стекал по его лицу, смешиваясь с кровью. Его глаза горели усталостью, болью и тем самым упрямым светом, который когда-то заставил её нарушить первый запрет.
Она знала, что вокруг стоят жрицы.
Совет.
Стражи.
Дети, которых вывели из нижнего прохода слишком рано и которые теперь смотрели из-под арки.
Она знала, что Эймара видит.
Каждый лист.
Каждый камень.
Каждая капля дождя.
Раньше это остановило бы её.
Теперь — нет.
Селена поднялась на цыпочки и поцеловала Вандо.
Не тайно.
Не в башне.
Не в темноте.
А посреди храмового двора, под чёрным дождём, среди битвы, перед Советом, перед городом и перед ревнивой живой планетой.
Вандо на мгновение замер.
Потом обнял её.
Осторожно — из-за ран. Крепко — из-за страха потерять. Его губы были холодными от дождя и горячими от жизни. Селена почувствовала, как туман вокруг них шипит, отступает, не выдерживая такой плотной, яркой памяти.
Это был не просто поцелуй.
Это был вызов.
Молитва.
Клятва, сказанная телом и дыханием.
Вот он. Вот я. Вот мы. Не стирайте.
Золотые линии на их запястьях вспыхнули так ярко, что свет пробился сквозь чёрный дождь.
И Эймара ответила.
Не молнией.
Не гневом.
Под ногами раскрылись цветы.
Сначала один.
Потом десятки.
Белые цветы Сада пробивались между плитами храмового двора прямо под дождём. Чёрные капли падали на них и испарялись, не оставляя ожогов.
Жрицы ахнули.
Мирена застыла с лицом, полным ужаса и неверия.
Ормелла закрыла глаза, будто благодарила планету за то, что та наконец сделала хоть один шаг не от страха.
Пустые завыли.
Их туман разорвался.
Селена отстранилась от Вандо, но осталась в его руках. Он коснулся лбом её лба и хрипло сказал:
— Очень удачная тактика.
— Не привыкай целоваться во время боя.
— Поздно. Уже считаю это нашим стилем.
Она улыбнулась.
Потом повернулась к Пустым.
Её голос поднялся над двором.
— Эймара!
На этот раз планета ответила сразу.
Сердце мира ударило под храмом. Сильнее. Глубже. Яснее.
Белые цветы вспыхнули светом.
Селена запела, и вместе с ней запели жрицы. Но теперь в песне было не только служение. В ней были имена, память, любовь, страх и ярость живых.
Вандо сражался рядом.
Не позади.
Не впереди.
Рядом.
Он отбивал тварей дождя, прикрывал Селену, поднимал упавших стражей, вытаскивал послушницу из чёрной лужи, пока Селена выжигала тени вокруг неё. Несколько раз корни Эймары поднимались рядом с ним и помогали — неуверенно, резко, будто планета всё ещё не понимала, почему делает это, но уже не могла иначе.
Один Пустой прорвался к центральной чаше источника.
Если бы он коснулся воды, заражение ушло бы вниз — к Нижнему Хору.
Селена увидела слишком поздно.
— Источник!
Вандо бросился первым.
Пустой обернулся к нему. Из его груди вылетела серая игла памяти — осколок чужой смерти.
Она должна была попасть Вандо в сердце.
Селена закричала.
И тогда из земли поднялся белый корень.
Он ударил иглу в воздухе и принял её на себя.
Корень почернел, но не рассыпался.
Вандо не остановился. Он ударил Пустого клинком, сбивая его от источника, а Селена завершила песню световым всплеском.
Тварь исчезла.
На миг всё стихло.
Только дождь.
Только тяжёлое дыхание живых.
Потом чёрные облака над храмом начали расходиться.
Не полностью.
Они уходили к северу, оставляя за собой горький запах тьмы и мокрого пепла.
Пустые отступали.
Не побеждённые окончательно.
Но отброшенные.
Селена стояла посреди двора, мокрая, окровавленная, дрожащая. Вандо рядом едва держался на ногах. По его лицу текла кровь из рассечённой щеки. Плечо снова промокло алым.
Она повернулась к нему.
— Ты сейчас упадёшь.
— Только если ты тоже. Чтобы было романтично.
— Вандо.
— Да, упаду.
И действительно покачнулся.
Селена успела подхватить его, но сама была слишком слаба. Ормелла и двое стражей помогли усадить его на край каменной чаши.
Мирена стояла неподалёку. Её лицо было белым как мел.
Она смотрела не на раны Вандо.
На цветы вокруг его ног.
На белый корень, который спас его от серой иглы.
На золотую линию обета, всё ещё сияющую на его запястье.
— Это ничего не значит, — прошептала она.
Но теперь её голос звучал не уверенно.
Селена услышала.
Она подошла к Мирене, хотя каждый шаг отдавался болью.
— Это значит, что Эймара не дала ему умереть.
Мирена подняла глаза.
— Она могла спасти его ради тебя.
— Возможно.
Селена посмотрела на Вандо.
Он сидел, запрокинув голову, и спорил с Ормеллой, которая пыталась осмотреть его рану. Даже полумёртвый, он выглядел так, будто собирался раздражать всех ещё много лет.
Сердце Селены сжалось от нежности.
— Но сегодня она уже отличила его жизнь от моей боли, — сказала она. — Это начало.
Мирена ничего не ответила.
Селена повернулась к храмовому двору.
Жрицы смотрели на неё.
Стражи смотрели на неё.
Дети тоже.
И впервые в их взглядах было не только сомнение.
Там был вопрос.
Не «как ты посмела?»
А «что теперь будет?»
Селена подняла лицо к небу.
Чёрный дождь стал редким. Последние капли падали на цветы и исчезали в светлом паре.
В глубине земли Эймара молчала.
Но это молчание больше не было ревнивым ударом закрытой двери.
Это было молчание того, кто увидел невозможное и не знает, как с этим жить.
Селена почувствовала, как к её руке прикоснулись пальцы Вандо.
Он подошёл неслышно, хотя должен был лежать.
— Ты опять встала, — сказала она.
— Ты тоже.
— Я жрица.
— А я плохой пациент.
Он наклонился ближе.
— Ты понимаешь, что после такого Совет уже не сможет делать вид, будто между нами ничего нет?
Селена посмотрела на двор, на белые цветы, на следы чёрного дождя.
— Пусть не делает.
— И Эймара?
В этот миг у их ног дрогнул один цветок.
Он повернулся к Вандо.
Не к Селене.
К нему.
Вандо заметил.
Он осторожно опустился на корточки, несмотря на боль, и коснулся лепестка пальцами.
Цветок не закрылся.
Не обжёг.
Не отпрянул.
Селена задержала дыхание.
Вандо поднял взгляд.
— Она всё ещё злится?
Селена прислушалась.
Глубоко под храмом сердце Эймары билось неровно.
В нём была ревность.
Была боль.
Был страх.
Но теперь там было ещё что-то.
Осторожное, почти сердитое любопытство.
— Да, — сказала Селена. — Злится.
Вандо усмехнулся.
— Но?
Она посмотрела на цветок у его руки.
— Но уже не только злится.
Над городом разошлись последние тучи.
Сквозь разорванное небо пробился бледный вечерний свет. Он упал на храмовый двор, на мокрые плиты, на раненых людей, на закрытые источники, на белые цветы, распустившиеся под чёрным дождём.
Селена взяла Вандо за руку.
На этот раз никто не приказал им разойтись.
Даже Эймара молчала.
И в этом молчании, среди следов битвы и горького запаха чужой тьмы, их запретный обет стал немного менее запретным.
Глава 20
Испытание Вандо
После чёрного дождя город пах горькой золой.
Не дымом пожаров — их удалось потушить быстро. Не кровью — её смыли с храмовых плит до наступления ночи. А именно золой, какой пахнут старые костры, в которых сожгли не дерево, а память.
Астер-Лаан выжил.
Но стал тише.
На рынках говорили вполголоса. У северных ворот, где пролом ещё держали живые корни Эймары, стражи менялись чаще обычного. Дети, которых вывели из нижних залов только утром, больше не смеялись так громко. Жрицы обходили источники с чашами светлой соли, проверяя, не проникла ли тьма Пустых в воду.
Сад снова открыл несколько цветов.
Не все.
Только те, что распустились от крови Вандо.
И именно это сильнее всего тревожило Совет.
Селена узнала о собрании не от Ормеллы и не от послушниц. Она почувствовала его раньше, чем услышала.
Эймара стала иной после чёрного дождя.
Она всё ещё молчала чаще, чем пела. Всё ещё вздрагивала, когда Вандо оказывался рядом с Селеной. Но теперь её внимание изменилось. Раньше оно было как стена, которая преграждает путь. Теперь — как взгляд хищника, который не нападает сразу, а изучает.
Планета наблюдала за Вандо.
За тем, как он терпел боль, когда Ормелла перевязывала его плечо.
За тем, как он шутил с Таей, чтобы девочка перестала бояться ночи.
За тем, как он стоял у северного пролома вместе со стражами, хотя никто не просил.
За тем, как Селена смотрела на него.
Особенно за этим.
Наутро после битвы Селена нашла Вандо в оружейной галерее.
Он стоял у длинного стола, на котором лежали повреждённые клинки, сломанные копья и обугленные щиты. Правая рука у него была перевязана, левое плечо стянуто плотной повязкой, но он всё равно пытался разобрать свой нож.
Тот самый, который почернел от прикосновения Пустых.
— Ты должен быть в лечебном зале, — сказала Селена с порога.
Вандо не обернулся.
— Я был.
— И?
— Там меня пытались уложить.
— Какая жестокость.
— Я тоже так сказал.
Селена подошла ближе и увидела, что нож почти раскрошился. Лезвие утратило блеск, стало серым и хрупким, будто из него выпили саму суть металла.
Вандо держал его осторожно.
Не как оружие.
Как память.
— Он был с тобой давно? — спросила Селена.
— Дольше, чем большинство людей.
Она посмотрела на его лицо.
— Мне жаль.
Он пожал плечом, но глаза не улыбались.
— Оружие ломается. Люди тоже. Просто оружие обычно не спорит с лекарями.
Селена молча взяла его левую руку. Золотая линия обета на запястье была тусклой, но тёплой. Там, где корень Эймары спас его от серой иглы, кожа осталась отмечена тонким белым следом — не раной, скорее знаком.
Она провела большим пальцем рядом с ним.
Вандо сразу стал серьёзнее.
— Она оставила это.
— Да.
— Метка?
— Возможно.
— Предупреждение?
Селена прислушалась к земле под ногами.
Эймара не ответила.
— Не знаю.
Вандо усмехнулся.
— У нас всё чаще разговоры заканчиваются этим словом.
— Потому что Эймара сама не знает, что с тобой делать.
— Пусть встанет в очередь.
Селена улыбнулась, но тревога не ушла.
Она пришла к нему не только из-за ножа.
— Совет собрался.
Вандо отложил обломок лезвия.
— Из-за Пустых?
— Из-за тебя.
— Разумеется. Пустые могут подождать, пока жрицы выяснят, насколько я всем мешаю.
— Это не только жрицы.
Он посмотрел на неё внимательнее.
— Эмира?
Селена кивнула.
За окном галереи ветви белого дерева дрогнули, хотя ветра не было.
— Она хочет испытать тебя.
Вандо помолчал.
Потом спросил:
— Как именно?
— Совет называет это Путём Корня.
— Звучит неприятно.
— Так и есть.
— Смертельно?
Селена не ответила сразу.
Вандо понял.
— Ясно.
Она резко сказала:
— Ты не обязан соглашаться.
— Но если откажусь?
— Совет скажет, что ты недостоин стоять рядом со мной.
— Они и так это говорят.
— Эймара тоже будет знать, что ты отказался.
Он долго смотрел на неё.
Потом тихо спросил:
— А ты?
Селена почувствовала, как внутри всё сжалось.
— Я не хочу, чтобы ты проходил испытание.
— Это не ответ.
— Я боюсь.
— Это тоже.
Она отвела взгляд.
На столе лежали сломанные клинки. После чёрного дождя всё казалось слишком хрупким: металл, кости, обеты, доверие живой планеты.
— Если ты войдёшь в Путь Корня, я не смогу помочь. Никто не сможет. Это испытание не для жриц. Оно для тех, кого Эймара хочет понять.
— Или уничтожить.
Селена закрыла глаза.
— Да.
Вандо подошёл к ней ближе.
— Посмотри на меня.
Она посмотрела.
Он был бледен от потери крови, изранен, упрям и невозможен. Всё в нём должно было отталкивать Эймару: чужая кровь, чужое небо, чужая жизнь, не связанная с её песней. И всё же именно он вчера стоял между Селеной и Пустыми. Именно его защищал корень. Именно его коснулся цветок.
Вандо осторожно взял её лицо в ладони.
— Если это нужно, чтобы она перестала видеть во мне только угрозу, я пойду.
— Она может показать тебе страхи.
— Уже видела.
— Не такие.
— Боль?
— Да.
— Память?
— Да.
— То, что я потерял?
Селена замерла.
Он редко говорил о своём прошлом. Шутил, уклонялся, менял тему. Она знала о нём многое и почти ничего: пилот, воин, беглец, человек, потерявший больше, чем показывал.
Путь Корня мог достать всё, что он прятал даже от себя.
— Да, — сказала она. — И это.
Вандо убрал руки.
— Тогда, возможно, пора.
— Не говори так, будто это просто прогулка.
— Хорошо. Это ужасная прогулка с шансом быть убитым ревнивой планетой.
Селена сжала губы.
— Ты невыносим.
— Ты часто говоришь это перед тем, как поцеловать меня.
— Сейчас не тот случай.
Он наклонился чуть ближе.
— Жаль.
Селена хотела оттолкнуть его, но вместо этого положила ладонь ему на грудь — осторожно, чтобы не задеть раны.
— Пообещай, что не будешь умирать только для того, чтобы что-то доказать.
Вандо стал серьёзным.
— Обещаю.
— И что не позволишь ей заставить тебя поверить, будто ты недостоин.
Он усмехнулся, но грустно.
— С этим сложнее.
Селена почувствовала боль в его голосе.
Она поднялась на цыпочки и всё-таки поцеловала его.
Коротко.
Тихо.
Без свидетелей, кроме дерева за окном.
— Для меня ты достоин, — сказала она. — Этого должно хватить, если всё остальное начнёт лгать.
Вандо закрыл глаза на мгновение.
Когда открыл, в них уже было решение.
— Тогда идём.
Путь Корня начинался под храмом.
Ниже лечебных залов, ниже источников, ниже хранилищ древних песен. Туда вели ступени, которые не были вырублены в камне — они выросли из него. Белые, гладкие, тёплые, они уходили вниз спиралью, в глубину живой планеты.
Селена шла рядом с Вандо до последней арки.
Дальше нельзя.
У входа стоял Совет.
Ормелла — у самой арки. Мирена — чуть позади, с лицом, строгим до каменной неподвижности. Остальные старшие жрицы молчали. Не было ни детей, ни послушниц, ни стражей. Это испытание не предназначалось для зрителей.
Вандо остановился перед аркой.
За ней начинался узкий коридор из корней. Они переплетались так плотно, что не было видно конца пути. В глубине мерцал слабый зелёный свет.
Селена почувствовала, как Эймара ждёт.
Ормелла посмотрела на Вандо.
— Ты понимаешь, что делаешь?
— В последнее время всё реже, но да.
Мирена резко сказала:
— Это не место для насмешек.
Вандо повернулся к ней.
— Если я перестану шутить, значит, всё действительно плохо.
— Там ты не сможешь прятаться за словами.
— Я знаю.
Слова прозвучали тихо.
И неожиданно серьёзно.
Мирена будто хотела сказать ещё что-то, но промолчала.
Ормелла продолжила:
— Путь Корня не убивает тех, кто входит с чистым сердцем.
Вандо поднял бровь.
— Удобная формулировка. Если человек не вернулся, всегда можно сказать, что сердце было недостаточно чистым.
Ормелла вздохнула.
— Я не собираюсь украшать правду. Путь может сломать разум. Может забрать воспоминание. Может показать тебе то, что ты не вынесешь.
— А если вынесу?
Ормелла посмотрела на арку.
— Тогда Эймара узнает тебя.
— Примет?
— Не обязательно.
Вандо кивнул.
— Честно.
Селена стояла слишком близко и всё равно чувствовала, что он уже уходит от неё. Не телом — решением.
Она схватила его за руку.
Золотые линии на их запястьях вспыхнули.
Все жрицы увидели это.
Но никто не сказал ни слова.
— Я буду здесь, — сказала Селена.
— Знаю.
— Если станет слишком больно
— Я вспомню твоё имя.
— Не только имя.
Он понял.
И в глазах его появилось тепло.
— Селену, которая не убежала с башни. Селену, которая пела под чёрным дождём. Селену, которая злится, когда я истекаю кровью не по расписанию.
Она слабо улыбнулась.
— Именно.
Вандо поднял её руку и поцеловал золотую линию на запястье.
Эймара дрогнула под ногами.
Не от гнева.
От ревности, да.
Но уже не только от неё.
Вандо отпустил Селену и шагнул к арке.
Корни у входа расступились.
Очень медленно.
Как зубы.
Он оглянулся один раз.
— Не ругай планету, пока меня нет.
Селена ответила:
— Не обещаю.
Он улыбнулся.
И вошёл.
Корни сомкнулись за ним.
Сначала было темно.
Вандо сделал несколько шагов, держа руку возле пояса, где обычно был нож. Потом вспомнил, что нож сломан.
— Прекрасно, — пробормотал он. — Испытание без оружия. Очень гостеприимно.
Коридор вокруг ответил тихим шорохом.
Корни двигались. Не угрожающе, но постоянно, будто проход был живым горлом, которое проглатывало его всё глубже.
Зелёный свет впереди то появлялся, то исчезал.
Вандо пошёл на него.
Он ждал боли сразу.
Шипов. Ударов. Видений Селены в крови. Голоса Эймары, требующего уйти.
Но ничего не происходило.
Только шаги.
Шорох корней.
Собственное дыхание.
И чем дольше он шёл, тем сильнее чувствовал усталость. Не телесную, привычную после ран и боя. Другую. Такую, от которой хочется лечь и признать: всё слишком тяжело, слишком долго, слишком бессмысленно.
Он остановился.
— Вот значит как.
Тишина.
— Не будешь драться?
Из темноты пришёл ответ.
Не голосом.
Мыслью.
Ты сам уже дерёшься.
Вандо замер.
Он не слышал Эймару так, как Селена. Не мог различать её песнь. Но сейчас смысл был ясен, будто слова произнесли прямо внутри костей.
— Значит, говорить всё-таки умеешь.
Ты не слышишь. Ты сопротивляешься.
— Это одно из моих немногих достоинств.
Корни впереди расступились, открывая пространство.
Вандо вышел на круглую поляну.
Но это была не поляна под храмом.
Это был ангар.
Старый металлический ангар на станции, которой больше не существовало.
Он узнал его сразу.
Запах масла. Холодный свет ламп. Силуэты кораблей. И женщина у раскрытого люка малого разведчика.
Вандо перестал дышать.
— Нет.
Женщина обернулась.
У неё были тёмные волосы, собранные в узел, и улыбка, которую он много лет пытался забыть.
— Ван.
Он сжал кулаки.
— Ты не она.
— Конечно, нет, — сказала женщина. — Но ты ведь всё равно помнишь.
Он отвернулся.
Ангар не исчез.
— Мира погибла, — сказал Вандо. — Это не испытание. Это дешёвый трюк.
Женщина подошла ближе.
— Погибла из-за тебя.
Корни в стенах ангара дрогнули, и металл стал белой корой. Но видение осталось.
Вандо почувствовал, как старая вина поднимается изнутри — не вспышкой, а тяжёлой водой, которая годами ждала трещины.
Мира.
Его напарница. Его друг. Почти сестра. Та, что вытащила его из первого разбитого корабля. Та, что смеялась над его страхом высоты, хотя он стал пилотом. Та, что доверяла ему больше, чем стоило.
Он отдал приказ.
Он сказал: «Уходим через восточный шлюз».
Он ошибся.
Пустые уже были там.
Мира закрыла шлюз с другой стороны.
Он выжил.
Она — нет.
— Я знаю, — сказал Вандо.
Видение Миры остановилось.
— Что знаешь?
— Что ошибся.
— И всё?
— Нет.
Он посмотрел на неё.
Боль в груди стала такой острой, будто рана открылась не на плече, а внутри.
— Я знаю, что если бы мог поменяться с тобой местами, сделал бы это.
Мира улыбнулась грустно.
— Ложь.
Вандо вздрогнул.
— Что?
— Ты говоришь это, потому что мёртвым легче отдавать жизнь. Они не требуют, чтобы ты жил дальше.
Он молчал.
Эти слова были хуже обвинения.
Видение подошло совсем близко.
— Ты носил мою смерть как доказательство, что не заслуживаешь дома. Не заслуживаешь покоя. Не заслуживаешь любви. Удобно, правда?
— Замолчи.
— А потом нашёл женщину, которая смотрит на тебя так, будто ты не руина.
— Замолчи.
— И теперь боишься, что если поверишь ей, то предашь меня.
Вандо резко шагнул вперёд.
— Хватит!
Ангар содрогнулся.
Корни вокруг него поднялись, но не ударили.
Они ждали.
Мира смотрела на него спокойно.
— Так ответь, Ван. Ты любишь Селену потому, что хочешь жить? Или потому, что хочешь умереть красиво ради неё?
Вандо застыл.
Это был настоящий вопрос.
Не от Миры.
От Эймары.
Планета не хотела знать, готов ли он умереть за Селену. Это она уже видела.
Она хотела знать, готов ли он жить.
Жить рядом с ней. Не как герой одного мгновения. Не как жертва. Не как удобный мёртвый, которого можно оплакивать.
А как человек.
Слабый, раненый, иногда злой, иногда смешной, иногда недостойный собственных обещаний — и всё равно остающийся.
Вандо медленно разжал кулаки.
— Я не знаю, — сказал он честно.
Видение Миры не исчезло.
— Я умею умирать, — продолжил он. — Это проще. Быстро. Ярко. Все потом говорят красивые слова, а тебе уже не нужно слышать, как тебя прощают или не прощают.
Он выдохнул.
— А жить сложнее.
Корни под ногами стали теплее.
— Я люблю Селену не потому, что хочу умереть за неё, — сказал Вандо. — Хотя, если придётся, умру. Я люблю её потому, что рядом с ней впервые за долгое время мне не хочется исчезнуть.
Мира закрыла глаза.
Когда открыла, в её взгляде уже не было обвинения.
Только печаль.
— Тогда живи, — сказала она.
Ангар начал рассыпаться.