Ариец поневоле. Книга 1
Мы стояли, построенные в шеренгу по росту в коридоре, Аксельбаум зло на нас смотрел. Потом спросил:
— Кто читал «Три мушкетера»?
Все кроме Кремерса подняли руки.
— Ну я так и думал, — сказал роттенфюрер, подходя к Михаэлю. — Поэтому для особо тупых напомню. Все за одного, один за всех! Сегодня из-за одного идиота вы сильно опоздали, и мне хорошенько влетело. Вы даже не представляете — насколько хорошенько. Кто-то должен за это ответить. А поскольку вы группа, ответите все. Упор лежа — принять!
И вы начали отжиматься. Роттенфюрер нас не щадил. Командовал свои «раз-два», когда наши руки уже начали дрожать и отказывались выпрямляться.
— Не вижу резвости, — попенял нам роттефюрер, скомандовал «раз», принес из ванной ведро холодной воды и щедро выплеснул прямо на нас.
Бодрости это прибавило, но стало совсем мерзко.
— Закончили, — сказал роттенфюрер, и мы все без сил почти рухнули на мокрый пол.
— Ну а теперь докажите одному камраду, что не только все за одного, но и один за всех. — Аксельбаум пошел на выход, обернувшись добавил: — Лица не трогать. Чтобы на морде никаких следов, поняли?
Он ушел, а мы стали подниматься. Выбившиеся и сил, с трясущимися руками, в грязных и мокрых майках. Как-то получилось, что все мы повернулись к Кремерсу.
— А ведь из-за тебя мы терпели, — тихо сказал Юрген.
— А я-то че? — развел руками в сторону Кремерс. — Я заблудился.
Юрген почему-то посмотрел на меня. Словно ждал именно от меня первых действий. И очень удивился, когда я продолжил молча стоять.т
— Ну извини! — Юрген резко повернулся к Михаэлю и ударил кулаком в живот. Тут же подскочил Шпарвассер и ударил тоже в живот, но уже коленом. И еще пробил в грудину, так, что Кремерс только охнул.
— Ну а вы что? — снова повернулся к нам Фризе. — Сами слышали, все за одного. Пауль, что с тобой?
Вот честно, не знаю, как бы я поступил сам. Бить или не бить, вот в чем вопрос! Вроде и не за что его бить, он же не нарочно потерялся. И не почувствовал он никакого места силы, ну нет у него этого дара. С другой стороны, это ведь из-за него, из-за его бездарности и тупости нас роттенфюрер мокрой гимнастикой угостил. Вот Клаус тоже ничего не почувствовал, но ведь догадался спросить…
И еще я знал, что моего решения ждет Генрих. Вот сколько я здесь, совсем ничего, а понимаю, что он сделает так, как сделаю я. Но делать ничего не потребовалось. Я только увидел, как Клаус снова замахивается, чтобы угостить Михаэля сочной оплеухой, и вот я лежу на спине. И все остальные тоже лежат на спине. А Кремерс стоит над нами со сжатыми кулаками.
— Поняли, уроды?! — крикнул он. — Поняли, что я могу с вами сделать? Если кто-то еще раз попробует меня хоть пальцем! — он не договорил, показал кончик своего мизинца и пошлепал в сторону спальни, сдирая с себя на ходу мокрую майку.
— Матка бозка! — сказал почему-то по-польски Клаус. — Меня словно кобыла в грудину лягнула.
Мы попытались встать и тут же присели, прислонившись спинами к стене. Генриха пришлось усаживать. И еще у него кровь с носа потекла. Я дал ему свою мокрую майку утереться.
— А кто-нибудь заметил, как он это сделал? — спросил Юрген.
Ответить было некому. Не заметил никто. Вот я — точно! Но приложило об стену меня от души.
— Тогда пошли спать, — предложил я. — Будем считать воспитательный процесс законченным. Жаль, что роттенфюрер с нами не был. Ему бы понравилось.
Утром мы побежали на зарядку без маек, с голым торсом, в одних трусах. Аксельбаум только пожал плечами, но внимательно Михаэля рассмотрел. Обнаружил на ребрах Крамерса небольшую гематому, удовлетворенно кивнул, подробностями не интересовался.
Каша на завтрак была перловая, кажется, не особо тут любимая, но съели ее всю. И хлеба тоже на подносе не осталось. Ни одного кусочка. На Кремерса мы старались не смотреть, но и он вел себя спокойно, жрал за обе щеки, словно ничего и не случилось.
Вместо занятий мы двинулись в Багряный зал. Зиверс был уже там. Он без всяких прелюдий объяснил, что нам предстоит делать. Мы, пятеро юных «сверхлюдей», должны отыскать в Берлине и окрестностях «места силы». Но не такое, что мы нашли вчера, а еще неизвестные. Место, где присутствует аномальная активность неустановленной природы. Зиверс заверил, что они разбросаны практически повсюду, но уловить их могут только медиумы вроде нас.
— Шестое чувство, интуиция, необъяснимая тяга — как хочешь назови, — объяснял Зиверс, расхаживая вдоль стола. — Кого-либо из вас, а может, и вас всех, особенное место должно потянуть, как гончего пса безошибочно манит запах дичи. Только ваш нюх несравненно более тонкий!
Я заметил, как Клаус вдруг высунул язык и задышал, как собака. Я не удержался и прыснул со смеха.
— Надеюсь, вы меня понимаете?! — продолжал вещать Зиверс. — Речь идет не о физических сущностях, а об астральных или даже ментальных! Мы должны осваивать этот таинственный мир. Эта способность присуща лишь атланто-нордической расе, и она даст нам, Третьему рейху, колоссальные преимущества над всеми плутократиями, погрязшими в низменном растлении… И над варварством большевизма, породившего расу новых дикарей со звериными инстинктами. И вы будете первопроходцами этого мира! Его Колумбами и Магелланами! Вас ждут величайшие открытия…
Просто говорить он, видимо, просто не умел, но похоже, сам закипал от своих слов. Возбудился, жестикулировал, глаза сияли. Даже усы-стрелки растрепались.
— Одним словом, приступайте! Немедленно. Детальные указания получите от ваших научных руководителей.
Взвинченный собственным красноречием, он удалился. Остальное говорил тот самый офицер, которого я увидел в круглом зале. Штурмбанфюрер Лингард положил свою фуражку с черепом на стол и стал давать конкретные указания. А они были таковы: в течение нескольких дней мы должны искать место силы, блуждать по Берлину, его пригородам и окрестностям.
— Вы должны перемещаться хаотично, но целенаправленно! Место силы само должно дать о себе знать. Не должно дать промаха ваше уже натренированное в «Юнгекрафт» чутье. Обязательно потянет к месту, как стрелка компаса к магниту. Ну, а дальше — действовать по обстановке! Понятно?
Я думал, что нас тут же опять поведут к автобусу, но ничего такого не было. Аксельбаум скомандовал расходиться и готовиться, а доктор Вебер неожиданно попросил меня зайти в медицинский кабинет.
Медкабинет был небольшой, но хорошо оборудованный. По крайней мере — для того времени. Стеклянные шкафы, заполненные лекарствами и препаратами, различная медицинская аппаратура непонятного мне назначения. Фельдшер — степенная тетенька фрау Лотта велела мне раздеться до трусов, быстро меня осмотрела. Доктор Вебер за всем этим внимательно наблюдал.
— У тебя синяк на спине, — неожиданно сказал доктор. — Откуда он?
— Вчера нам пришлось побродить по лесу, — ответил я. — Пару раз упал. Наверное, оттуда, ударился о дерево.
— Хм… — улыбнулся доктор. — Похвально. Это правильно, когда подросток не жалуется. Но о дерево ли? Точно не об стену в коридоре? А давай-ка проверим, смотри сюда…
Доктор вдруг достал из кармана часы — луковицу и тихонько их качнул. Часы маятником стали раскачиваться у меня перед глазами. И в глазах у меня появился туман.
— Скажи, Пауль, что было вечером в коридоре у спальни? — раздался вкрадчивый голос из тумана.
Ага. Доктор решил испытать на мне свои гипнотические умения? Так не на того напал. Туман я видел, а вот желания откровенничать у меня не было никакого.
— Вечером я умылся и лег спать. Зубы почистил не особо усердно, за что мне стыдно. Ибо чистить зубы надо усердно, каждый день, дважды в сутки. Утром и вечером. Потому что здоровые зубы — это очень важно…
— Достаточно!
Доктор убрал свои часы, туман перед глазами сразу рассеялся.
— А ты еще тот пройдоха, — сказал доктор Вебер. — Ладно, одевайся и иди готовиться к испытанию.
Глава 5. Кривой лес
Все это было как-то странно. Это задание. То нас держали в школе с категорическим запретом даже подходить к воротам, и вот пинком под зад — в Берлин. В одиночку, без всякого сопровождения. Нам выдали деньги на карманные расходы, транспорт, питание. Очень умеренно, не пошикуешь. По полтора марки на лицо.
Возвращение в школу не позже двадцати ноль-ноль. Опоздавший лишался ужина. Из Берлина можно было доехать на пригородном поезде или автобусе. Но до станции было больше пяти километров, до остановки автобуса — два, но автобус ходил очень редко. Компаний предписывалось не создавать, каждый должен был действовать строго сам по себе. И в полицию не попадать ни в коем случае! Делать что угодно, врать, убегать, но Лингард особо предупредил, что попадание в полицейский участок автоматически означало исключение из школы.
— Всем все понятно? Вперед!
В Берлин нас отвозил сазу после завтрака школьный автобус с водителем герром Пфайфером. Он ездил всегда в старом френче с медалькой «За храбрость» на груди, высаживал нас на Потсдам-плац и тут же уезжал.
Признаться, первый выход, то есть — выезд в город меня просто восхитил. Ну вот и сбылась моя мечта. Своими глазами увидеть Берлин! И не разрушенный войной, а довоенный. Столицу страны, поднявшейся с колен. Где люди, пережившие позор поражения, голод, криминальный беспредел, ужасную, невиданную инфляцию и коррупцию вдруг обнаружили, что можно жить по-другому. Богато и весело. И гордиться собой. Потому что из каждого утюга тебе кричат, что ты по праву рождения — лучший. Ты — немец, ариец! А все остальные — говно! А особо евреи. Евреи — вообще не люди!
Впрочем, насчет утюгов я погорячился. Электрических утюгов еще не было. Даже у нас в школе в хозблоке утюги были чугунные, их разогревали на печах. И еще я никак не мог поверить, как эти люди с виду вполне нормальные и вовсе не кровожадные, слушающие легкую музыку из своих радиоточек, в скором времени обратятся в зверей, в кровожадных хищников. В убийц, насильников и грабителей. Хотя… музыка из радиоточек очень часто прерывалась бравурными маршами и не менее бравурными речами нацистских вождей. Особо часто слышался голос доктора Геббельса. Может, все дело в радио?
Первый день я потратил на знакомство с совершенно незнакомым мне огромным городом. Стал более или менее ориентироваться. Сознавал, что есть минимальный риск напороться на родню или знакомых Зильбера, которых отродясь не видел. Но это вряд ли…
Теперь про последнее предупреждение про полицию. Одинокий подросток на улице в Берлине один — это уже подозрительно. Особо — в урочное время. Он должен либо идти — ехать в школу, либо из нее возвращаться. Но сейчас — каникулы. Подросток должен быть в трудовом или спортивном лагере, и в городе ему делать нечего. Если только он… не занят делом. Словив на себе настороженный взгляд кондуктора трамвая, при первой же пересадке я стянул в проходном дворе какое-то ведро с кистью и рулоном нацистских плакатов. Ездить со всем этим, конечно, не очень удобно, зато вопросов нет. Подросток из Гитлерюгенда занят делом — едет клеить нацистские плакаты. Один кондуктор со значком-свастикой на лацкане пиджака похвалил и даже разрешил проехать в трамвае бесплатно.
Маршрут я пока выбрал… кладбищенский. От кладбища до кладбища. Ходил между склепами, прислушивался к своим чувствам. Кладбищенские работники на меня смотрели подозрительно. Ну правильно, где это я собирался здесь плакат наклеить? Также я выбирался из трамвая, когда видел старинные особняки, надеясь, что там-то точно какая-нибудь потусторонняя херь должна быть. Но… Ничего. Даже ни намека! Последним вечерним автобусом я поехал «домой», едва успев на рейс. Всю дорогу стоял на задней площадке, хотя ноги от усталости гудели. Вместе со мной ехали Юрген и Михаэль, по их лицам я понял, что они тоже ничего не нашли.
Доложив о прибытии роттефюреру, я тут же сел на лавку у спортивной площадки и так сидел, ног под собой не чуял. Обидно было, что ничего не нашел. Да и все остальные тоже вернулись с пустыми руками. А Клаус к тому же прибыл в порванной рубахе. Рассказал, что заехал в какой-то пригород, и его там чуть не избила местная гопота. Едва сбежал.
Вечером после ужина нас снова собрали в Багряном зале для отчета. Никто ничем не мог похвастаться, но руководство не сильно огорчилось, велело продолжать.
Заснули мы в тот вечер сразу и спали, как убитые. А назавтра отправились вновь в Берлин. Генрих в автобусе сел рядом, я заметил, что он совсем не весел.
— Ну что, может, попробуем сегодня вместе? — шепотом предложил я.
Генрих испуганно замотал головой:
— Что ты, нельзя! Выгонят за обман! Велено по одиночке…
Ну велено, так велено. Все равно прокатались без толку. И завтра, и послезавтра, и послепослезавтра тоже результатов не было ни у кого. Только я заметил, что Юрген в этот день с нами не поехал.
— Он с утра в библиотеке, — тихонько шепнул мне Генрих. — Доктор Хоффман ему разрешил.
Библиотека? А вот это интересно. Я уже понимал, что моя система поисков подвела. Нет ничего потустороннего на кладбищах и в старинных склепах. Должно быть, а нет. Только мертвые люди. И в особняках старинных ничего не было. Хотя на третий день я точно что-то такое почувствовал, исходящее из особняка на Кайзерштрассе. Но особняк был окружен кованой оградой, а у ворот стояло два эсэсовца с автоматами.
По возвращению я радостно доложил про это доктору Хоффману и назвал точный адрес. Он усмехнулся и сказал: «Забудь. И лучше к этому дому близко не подходи». И глазами указал на большой герб Аненербе, висевший у него на стене.
— Слушай, кажется что-то такое есть в Бернау, — сказал тихо Генрих, когда мы тем же вечером чистили зубы перед отбоем.
— Что именно?
— Не знаю точно.
— А ты откуда узнал?
— Клаус с Юргеном переговаривались. Юрген — коренной берлинец. Он город знает, как свои пять пальцев. Он порылся в библиотеке и чего-то нашел. Он упомянул городок Бернау. А Клаус — ушлый, сразу ухватился. У него язык подвешен. Он там уже побывал и чего-то нарыл. Там точно что-то есть.
— Это ты сам их услышал. Или опять «голоса»?
— Голоса, — кивнул Генрих. — Они еще что-то про старую оперу говорили. Что там точно есть, но туда лучше не соваться — опасно. Там бродит неуспокоенный дух старого еврея. Арийцу с ним лучше не встречаться.
— Слушай, а вот про евреев… — вспомнил я. — Я вот столько по городу ездил. Нет табличек про евреев. А ведь должны быть.
— Так на Олимпиаду их сняли. Не переживай, скоро опять повесят, — сказал Генрих убедительно. — Так как насчет Бернау?
Ехать неизвестно куда по подсказке, полученной таким сомнительным путем, мне не хотелось, но Генрих вдруг попросил.
— Пауль, пожалуйста. Давай туда съездим. Не вместе, порознь, просто встретимся на вокзале. Просто посмотрим, и все. Понимаешь, мне нужно найти хоть что-то. Очень нужно.
— Ну не знаю, надо карту посмотреть.
— У меня есть карта. Не думай, не украл, мне подарили одну в таксопарке, я помогал мыть машину.
— Зачем?
— Ну, решил, что таксисты все знают. Познакомился с одним, сказал, что нам дали задание на лето собирать старинные легенды… Попался добрый дядечка, он катал меня, рассказывал, что я на его сына похож.
Ну разве что на сына…
Утром после зарядки мы встретились на лавке на спортивной площадке. Генрих достал карту, я быстро нашел Бернау. Это городок на северо-восток от Берлина. Можно считать — пригород. Договорились, что я поеду туда на автобусе, а Генрих поедет на пригородном поезде. Встретимся на станции. Якобы случайно. Насчет случайных встреч запрета вроде не было.
Бернау — тихий уютный городок, окруженный сохранившейся еще со средневековья городской стеной. Двухэтажный железнодорожный вокзал, тут же и автобусная станция. Генрих приехал вовремя, мы сначала пошли осматривать город. В центре — древняя ратуша или магистрат. Высокое здание в готическом стиле. Вот именно у ратуши я что-то и почувствовал. Достал компас. Это «что-то» было ровно на севере. Мы переглянулись и пошли по узкой улочке, прошли старые городские ворота и увидели башню. Видимо, она когда-то была частью городской системы защиты, охраняя северные ворота, теперь же стояла одиноко.
Что-то такое в башне было — это точно. Но не сила. Что-то другое, наводящее тоску. Очень ко времени к воротам подъехал водовоз с бочкой на телеге. Мы сразу стали расспрашивать старичка-водовоза про башню.
— Городские что ли? — спросил старичок. — Сразу видно, что не местные. Знаменитая эта башня. Ведьмина называется. Здесь ведьм в старые времена держали. Пока всех не сожгли. Говорят, по ночам их крики до сих пор слышны. Очень они кричали, когда их тут пытали. Магистрат хотел башню снести, да строители подходить к ней боятся. Уж очень они кричат… Я лично не слышал, но старики говорят…
Мы с Генрихом переглянулись. Что ж, опять, получается, мимо. Зря прокатились. Вряд ли господина Лингарда обрадует легенда о старинной башне, где пытали несчастных женщин. А ведьмами они были, или нет, поди тут разбери…
— А ведьмы здесь жуткие были, — продолжил словоохотливый старичок. — Так оно и понятно, в ведьминой роще они свои шабаши устраивали.
— А что за ведьмина роща? — спросил я, ожидая услышать очередную легенду.
— Да тут, недалече, в кривом лесу, — сказал старик и указал рукой в сторону леса. — Деревья там кривые, потому и называется кривой.
Мы посмотрели в сторону леса, названного кривым.
— Пойдем, посмотрим. Зря что ли ехали? — предложил Генрих.
И мы пошли по дороге меж возделанными полями. Но едва мы вошли в лес, я почувствовал. Есть! Сперва не поверил себе. Замер. Прислушался к своим чувствам. Все верно! Есть!
Меня и в самом деле потянуло в глубь леса, как стрелку компаса к магниту. Я быстро свернул с дороги и зашагал сперва неуверенно, а потом все быстрее по еле заметной тропе. Так, будто невидимая нить протянулась из ничего. Нет, я ее не видел. Но шел и понимал, что иду прямо к цели. Генрих едва за мной поспевал.
— Что? Оно? Скажи, оно?! — повторял он то и дело.
Я не отвечал, когда тропа кончилась, я продирался сквозь кусты, раздвигал руками лохматые ветви. Точно! Чем дальше я шел, тем сильнее меня охватывало предчувствие… И было оно темным. Зловещим. Я понял, что это место силы никак не благостное. И лучше всего бы его вовсе не трогать, но отступать было поздно. Я почти не владел собой.
Лес стал настолько густым, что вокруг стало темно, как в сумерках, хотя был полдень. Тревога нарастала, и чаща становилась все гуще. И вот впереди мелькнул некий просвет. Поляна среди непролазной чащи. Я понял — это то, что я ищу. Еще с полминуты, и я оказался там.
Первое, что бросилось в глаза: искривленные деревья по северному краю поляны. Как будто их гнула, выкручивала неведомая сила. И трава на этой поляне росла неровно, пучками. Где растет, а где видна голая земля. Жуткое, искореженное место, скрытое от людских глаз в чащобе. Но самое страшное, самое темное было впереди. Сразу за поляной начиналась роща кривых деревьев. Прав был старичок — водовоз. Кривой лес, кривая роща, иначе и не скажешь. Ни одного нормального дерева здесь не было, все стволы и ветви искривлены, а то и вовсе завернуты штопором. И листья на деревьях черные, колючие. Таких не бывает!
Какое-то время я смотрел на рощу, чувствуя, как холодок подкатывает к сердцу. Идти туда не хотелось вовсе. Но что-то тянуло туда, манило, влекло…
— Приди, и ты полушишшшшшь вешшшшную шшшшишшшнь, — прошипело у меня в ушах.
— Не надо, — услышал я голос Генриха, но удержаться уже не смог. Я шагнул вперед.
И сразу ощутил нечто вроде того, что испытал в «зале группенфюреров», только намного сильнее. Полутьма лесной глуши сделалась тьмой. Мало того! Во мраке кривые деревья начали двигаться и превращаться в отвратительные человекообразные фигуры.
— Не бойшшша, ты ведь мошшшешшшь шшшделать зашшшшиту, — прошипел тот же голос…
Не знаю, как именно это у меня получилось. Наверное, просто со страху. Я просто представил себе коридор, вернее — тоннель. Искрящийся и светлый. И он немедленно появился. Точнее, сначала появился искрящийся шар, сразу окруживший меня. Потом он растянулся, точнее — вытянулся в тоннель в сторону страшной рощи. Я шел по этому тоннелю. В свете всполохов искр я разглядел окружающее меня. Это было как будто скопище скелетов уродов со всеми мыслимыми увечьями. Деформированные черепа, нереально длинные руки с крючкообразными пальцами, горбатые спины. Да, пока они были лишь призраки, видения, но чутье отчаянно сигналило мне, что еще секунда, и они с убийственной достоверностью начнут одеваться плотью. Но и это было еще не все. Впереди, шагах в пятидесяти я увидел дуб. Точнее — остатки когда-то могучего дерева. Перед дубом был врыт столб, идол, и вокруг него клубилось что-то темное, страшное, сильное. Очень сильное. Это оно манило меня, это оно обещало вечную жизнь. Нет, не жизнь. Это темное не хотело меня обманывать, за мою жизнь оно предлагало мне вечное бытие! Важно, что оно не было однородно, оно состояло из множества разных… духов. Да, не призраков, а именно духов, жаждущих живой плоти.
Но нет! Расставаться со своей жизнью и плотью я совершенно не собирался. И почувствовал в себе силы сопротивляться этому множеству. Я сделал отчаянное усилие, развернулся и бросился бежать в свету в конце тоннеля. Мне показалось, что бежал я очень долго и, наконец, вырвался за пределы рощи. Совершенно обессиленный я упал на черную траву.
Кошмар рассеялся. Я увидел над собой испуганное лицо Генриха. На его глазах были слезы. Он бил меня по плечу и ругался.
— Зачем ты так долго, дурак? — кричал Генрих. — Почему так долго?
— Как долго? — спросил я, садясь.
— Тебя не было больше часа! Я кричал, а ты стоял. Зачем ты там стоял?
Я обернулся. Лес был как лес, только кривой. Но возвращаться мне туда совершенно не хотелось. Хотелось обратно, в школу, домой.
Вскоре мы были на перроне станции Бернау, а спустя полтора часа уже подъезжали к нашей станции. Все это время мы с Генрихом спорили. Что нам делать со всем случившимся? Рассказать, или скрыть? Спор был совершенно идиотский. Первая моя мысль была — скрыть. Не докладывать ничего начальству. Не дать нацистам доступа к этой точке. Генрих возражал, что надо рассказать. Не мы, так Юрген с Клаусом найдут эту рощу, раз уж они точно определили, что место силы где-то в Бернау. И когда Генрих, наконец, согласился, что да, лучше все-таки скрыть, я передумал. А пусть идут долбанные нацисты в эту рощу! Раз уж они затеяли игры с дьявольщиной, то пусть и лезут сами на свою голову. Или — на задницу. Добром для них это не кончится. А я им в этом помогу. Но тут Генрих стал горячо доказывать, что это может кончиться плохо для всех! Мы спорили так, что пассажиры в вагоне стали на нас оборачиваться.
В итоге решили, что я расскажу про находку, но про Генриха умолчу.
— А ты уверен? — спросил я. — Думаю, что за такую находку положена большая награда.
— Не надо мне такой награды, — ответил Генрих.
— Ну и дурак.
Конечно, я не стал ждать вечернего доклада в Багряном зале, лично явился в кабинет к Хоффману и все ему рассказал. Без утайки, все как было. И про рощу, и про голоса. Не сказал я лишь про защитный тоннель, и про Генриха. Директор смотрел на меня обалделыми глазами. Спохватился, вскочил, усадил меня в кожаное гостевое кресло. Тут же схватился за телефон, начал куда-то звонить, то и дело посматривая на меня.
В кабинет стали прибывать преподаватели. Первым прибыл доктор Вебер, за ним доктор Баумайстер, прибежала запыхавшаяся фрау Штрикер. Преподаватели окружили меня со всех сторон и без конца спрашивали, переспрашивали, уточняли. Казалось, они не могут поверить моим словам. А вот спешно прибывший штурмбаннфюрер СС Лингард спрашивать ничего не стал, сразу расстелил на директорском столе большую карту Берлина с пригородами.
— Покажешь, где это?
— Конечно, — сказал я, поднимаясь с кресла.
Я без труда нашел Бернау и с погрешностью не больше сотни метров указал ту самую рощу. Точку посреди зеленой поверхности, обозначавшей лес на севере от города.
— Ты уверен? — Лингард буквально вцепился в карту взглядом.
— География мой любимый предмет в школе, — спокойно заявил я. — И еще история. Кстати, про эту кривую роще в Бернау знают местные. Благодаря им я ее и нашел.
— Хорошо… — протянул доктор Хоффман, — легенды — это хорошо. Ну что, коллеги, думаю, стоит отпустить нашего героя? Иди, мой мальчик, отдохни, а нам еще нужно доложить…
Я вернулся в спальный корпус чтобы умыться с дороги. Зашел в спальню, почувствовал, что очень устал, решил прилечь поверх одеяла, хотя это было серьезным нарушением дисциплины. Не на долго. Всего на пару минуточек. И сам не заметил, как заснул.
Это был не сон — кошмар. Словно все твари, что крутились там вокруг искрящегося тоннеля, теперь решили достать меня здесь. Спасло меня лишь понимание того, что это сон. Что ничего-то эти дохлые твари мне не сделают.