Ариец поневоле. Книга 1
Я непроизвольно вздрогнул. Она сказала по-немецки «Зауер». А надо было «Херб» — горький. В моей настоящей метрике местом рождения значился город Горький. И с высокого холма в современном Нижнем Новгороде, действительно, видно, как сливаются Ока и Волга. Дед несколько раз водил меня на стрелку. Просто смотреть, как сливаются две великих реки. И говорил, что это… «Место силы».
— Я же говорю, шарлатаны, — пробурчал Вебер. — Ну, идем, Пауль!
— Почему все-таки Зауер? — спросил Вебер как бы между прочим, когда мы ехали домой.
— Не знаю. А что, есть такой город? Возможно… Мой отец из Тюрингии и, кажется, работал на фабрике Зауер, — сказал я. — Делал охотничьи ружья. Еще до войны. Матушка рассказывала.
Вебер ничего не ответил.
Я, конечно, соврал. Про отца Пауля Зильбера я знал лишь, что он вернулся с первой мировой войны с двумя медалями на кителе, отравленный газом, полуслепой и с осколком в спине. Но нежданно получил в наследство бакалейную лавку в Берлине от умершего дяди. С мужчинами тогда было трудно, выбор невест был огромен. Так, несмотря на инвалидность, удачно женился и заделал трех детей-погодков. Так и жил, пока не помер.
Отцы бывают разные… Ночью я опять услышал тихий плач с соседней койки.
— Генрих, ты что? — спросил я шепотом.
— Ничего… Я убью его. Убью! — всхлипнул Генрих и отвернулся. На вопросы не отвечал, но больше и не плакал.
А утром, умываясь, я случайно посмотрел на спину Генриха. На бледной коже от поясницы до лопатки багровели две жирные полосы.
От такого вида я аж зубной порошок просыпал в раковину.
— Это отец? — спросил я.
Генрих не ответил и спешно натянул майку.
— Чем это он тебя? — не отставал я. — Палкой?
— Резиновым шлангом, — ответил Генрих. — И хватит об этом. Я справлюсь сам.
Наши цирковые занятия с доктором Вебером продолжились через неделю. В воскресенье мы снова поехали в Берлин, побывали на паре похожих представлений— на ярмарках в предместьях, во второсортных шапито. Но там ничего особенного не увидели. И не почувствовали. Ни я, ни доктор Вебер. Хотя один раз случилось такое…
Это были цыгане. Не то чтобы табор, просто цыганская семья поставила на ярмарке свой фургон и устроила представление. Старый цыган играл на гитаре, а две девчушки с бубнами в руках плясали и пели. Причем, довольно сносно. Мы уже хотели пройти мимо, когда я увидел двух полицейских. Они решительно направлялись к цыганам, видимо, собираясь все это дело пресечь.
— Эй, где твое разрешение на выступление? — крикнул один из полицаев.
Цыган прекратил играть, отложил гитару, залез в карман. И очень спокойно протянул полицейскому… сложенный лист газеты. Ну да, обычной газеты! Полицейский ее взял, рассмотрел, удивленно посмотрел на цыгана.
— Хм… Странно… Ну раз сам господин Краух подписал… Можете продолжать…
Полицейский вернул «документ», цыган усмехнулся, пожамкал газету, словно собрался сходить с ней в сортир, и небрежно бросил ее на землю. Мы с доктором Вебером переглянулись и решили досмотреть представление до конца.
Когда девчонки закончили петь и прошли по кругу зрителей со шляпой, доктор Вебер бросил в нее целую марку. Когда зрители разошлись, мы подошли к цыгану.
— Послушай, любезный, как это у тебя получилось? — спросил доктор Вебер.
Цыган обернулся, внимательно посмотрел на нас. Не знаю, как именно словами передать эффект от этого взгляда. Ну вот словно тебя по темечку подушкой шарахнули, и как в мультиках звездочки вокруг головы закружились.
— А, господин хороший, — словно из тумана услышал я вкрадчивый голос цыгана. — Принесли мне долг? А то старый Марко заждался.
— Ка-ка-какой долг, — пролепетал доктор.
— Да как же вы могли забыть? Сто марок, которые вы заняли у меня на прошлой ярмарке!
— Ах, да, — сказал доктор и полез в карман за бумажником.
Ну уж нет! Ничего не имею против цыганских песен, но это уже наглость! Невзирая на звездочки, которые продолжили роиться в моих глазах, в резко шагнул вперед.
— Слушай, ромал, — сказал я грозно, пнув смятую газету ногой. — А может, позовем полицейских, и они еще раз проверят твои документы?
Цыган удивился и еще раз глянул мне в глаза.
— Че пялишься? Так что, зову полицейских, — и я указал пальцем на служителей закона, домотавшихся до какого-то бродяги.
— Простите, господин, — поспешил извиниться цыган. — Я вас спутал с другим господином. А у вас я занял десять марок.
И цыган сунул руку в карман и протянул доктору «купюру».
Вот сволочь! Опять газета!
Я усмехнулся, перехватил «долг» и повторил его же движение, пожамкав газетный лист. Тут же бросил его цыгану под ноги. Я заметил, как какой-то зевака жадно на него уставился и остановился в сторонке.
— А ты силен, парень, — усмехнулся цыган. — Если захочешь когда-нибудь заработать, найди старого Марко. Меня каждый ромал в Берлине знает. А пока вот держи цыганские деньги, заработал.
Цыган забрался рукой за пазуху, вытащил кожаный мешочек. Высыпал на ладонь серебряные монеты, выбрал две, бросил мне. Я поймал, разглядел одну. На аверсе профиль Гитлера. На реверсе орел со свастикой. 5 новеньких рейхсмарок. Чистое серебро!
Вечером мы оказались в настоящем цирке, доктор купил довольно дорогие билеты в первый ряд. Сначала пришлось смотреть на всяких клоунов, жонглеров, акробатов — и все ради того, кто должен выйти во втором действии. Мага и чародея, как значилось на афишах. Впрочем, этого типа с нетерпением ждала вся публика. Собственно, ради него и пришли.
Цирк был набит битком. Аншлаг! А жонглеров и прочую хрень, так уж и быть, перетерпели. Хотя одна гимнасточка в обтягивающем трико мне очень понравилась. Уж очень аппетитна на вид.
После антракта оркестр заиграл тревожную дробь, зал погрузился в полумрак. Но один прожектор сделал на арене яркое световое пятно. И в этом пятне словно ниоткуда появился маг. Высокий, худой мужчина в черной фрачной паре с белоснежным пластроном. Аскетичное «орлиное» лицо. Пронзительный надменный взгляд. Стиль Шерлока Холмса.
Одного взгляда мне хватило чтобы понять, что у этого человека дар есть. Он в самом деле может гипнотизировать, подавлять волю, заставлять людей выворачиваться наизнанку… Очень интересно! Ну-ка попробуем.
И я включил режим самозащиты, стараясь распространить его на весь зал. И сразу заметил, как напрягся человек на арене. Я представил, как сейчас он привычно воздействует на зрителей, по опыту находя самых слабых, безвольных, из которых он сможет веревки вить. И вдруг… натыкается на стену. Непрошибаемую. Ни малейшей щелки! Весь зал — монолит. Кроме «подставных». Но и они как будто ощутили, что представление идет не по сценарию. Я без особого труда определил «подсадных». Мужчина во втором ряду и женщина в четвертом, сидящие далеко друг от друга. Они невольно шевельнулись, стали озираться, пытаясь переглянуться. Видимо, в зале не было той реакции, что всегда была. И они не смогли понять, в чем дело.
А вот Вебер понял. Я увидел, что он угадал внезапную нервность «мага». И от этого моя уверенность в себе выросла. Я сознавал, что плотно прикрыл аудиторию своим «эфирным транквилизатором». И «чародей» оказался беспомощным.
Впрочем, не совсем. Все же он был слишком опытен. Подставных не зря посадил в зал. И превратил выступление сперва в лекцию о всякой паранауке: телепатии, эзотерике, очень лояльно вспомнил древнегерманских жрецов, друидов; даже Юлия Цезаря приплел для веса.
Говорил, кстати, хорошо — заметно, что образованный. Потом вытащил на арену своих ассистентов, и вместе они разыграли несколько трюков. Словом, худо-бедно выкрутились.
Но тут я сам ощутил, что «держать планку» антимагии чертовски устаешь. Это все равно что интенсивная тренировка в спортзале. Я подумал, что со временем научусь держать психический форсаж дольше, а пока еще только учусь. И осторожно расслабился.
Артист мгновенно уловил это. Он оживился, стал действовать куда увереннее. Вот здесь-то ему по-настоящему удалось поразить и восхитить публику, а до того все шло на троечку. Зато теперь — отлично, без вопросов. Представление удалось. Аплодисменты и «браво!» звучали вполне искренне.
Я прошептал Веберу на ухо:
— Он понял, в чем дело. Я уверен. Что в зале был… ну, кто-то такой, как он…
— Согласен, — чуть слышно ответил Вебер. — Ну и черт с ним. Главное, чтобы конкретно не догадался…
Но он, уже догадался. После представления мы постарались выйти незаметно, затерявшись в толпе. Впрочем, свой дар я умел и отключать. Так что при всей чуткости к психическим флюидам, телепат вряд ли что и уловил. И он решил «перехватить» меня на выходе.
Маг сменил свой сценический образ и теперь стоял около дверей в обычной куртке и серой шляпе. Так, невзрачный служащий, легко принять за билетера. Если бы не глаза. Глаза его выдавали. И ищущий взгляд. Он заглядывал в лицо каждому выходящему. Он искал. И он почувствовал, когда к выходу подошли мы с доктором Вебером.
Но, видимо, ему и в голову не могло прийти, что способности могут быть у ребенка.
Меня он игнорировал, буквально вцепившись взглядом в лицо Вебера. Доктор это почувствовал только на улице.
Около круглой тумбы он вдруг остановился, оперся о нее рукой. Я заметил, что он сильно побледнел.
— Погоди, Пауль, что-то мне не хорошо. Помоги-ка дойти мне до лавки.
В себя доктор пришел быстро и описал свои чувства такими словами:
— Мне показалось, что я воздушный шарик, и из меня вдруг выпустили воздух. Слушай, а мы сегодня видели цыган на ярмарке? Или мне показалось?
Глава 8. Первая жертва
Спал я этой ночью совсем плохо. Снова снились эти призраки из кривой рощи. Теперь они были настойчивы. И они грозились, что мне от них не скрыться. Проснулся я совершенно разбитый, и голова болела. Рядом зашелся в кашле Генрих. Неужели подхватили вирус?
Во время утренней пробежки я с удивлением увидел у главного корпуса «Хорьх» Лингарда. Странно, обычно он приезжал в школу только к обеду. С чего это он в такую рань приперся?
И скоро стало ясно, почему именно.
Когда мы одевались, чтобы идти на завтрак, Генрих вдруг опустился на табуретку и заговорил чужим голосом… Голосами.
«Нет, нет, это совершенно невозможно… Если не справились взрослые, что вы хотите от детей… Вы знаете такое слово, как приказ… Они же дети… Прекратите демагогию, сам рейсфюрер… Но зачем же всех… Один не справится… Вы даже не представляете, с чем мы столкнулись» …
Смотреть на Генриха, бормочущего чужими голосами обрывки чьего-то спора, было жутковато. И я уже догадывался, о чем этот спор, и что за этим последует. От тяжелых предчувствий за завтраком мне кусок в горло не лез, я выпил лишь кофе. К большой радости Михаэля, доевшего мою порцию. Вот уж кого ничего не берет! Можно только позавидовать.
Предчувствия меня не обманули. На пути в учебный корпус нас встретил Лингард. Он был в привычной форме и в черном кожаном плаще. За его спиной маячил какой-то младший офицер с кубарями шарфюрера. Новый адъютант?
— Приветствую вас, господа курсанты, — сказал он. — Сегодня занятия отменяются. Сегодня будет кое-что поинтереснее. Все в автобус! Зильбер и Штрайх, в мою машину.
В «Хорьхе» ехать было, конечно, куда комфортнее, нежели в автобусе.
Лингард приобнял нас с Генрихом за плечи, рассказывал что-то веселое, всем своим видом изображая бодрость, но я-то чувствовал, как дрожит его рука.
Его адъютант, сидевший на переднем сиденье рядом с водителем подхихикивал, но смотрел через зеркальце заднего вида то на меня, то на Генриха. Взгляд у него был цепкий, колючий.
Водитель особо не гнал, за нами ехал тот же автобус с водителем Пфайфером. И я знал, куда мы ехали. Мы проехали мимо вокзала в Бернау, свернули на север, и машина затряслась на ухабах грунтовки.
Интересно, а как они до поляны добираться собрались? — подумал я. — Через чащу и на танке не проехать…
— Послушай, Пауль, — вдруг сменил тон Лингард, когда машина уже въехала на лесную дорогу. — А почему ты скрыл, что с тобой в лесу был курсант Штрайх?
Как-то неожиданно прозвучало. Я бросил быстрый взгляд на Генриха, тот отвел глаза. Понятно…
— Курсант Штрайх попросил меня об этом, — ответил я. — Нам было запрещено искать место силы группой. Вот и…
— Только поэтому?
Я кивнул.
— Глупые правила, — скривился Лингард. — Какая разница, группой, по одиночке. Главное — результат. Курсант Штрайх реально помог тебе найти место силы?
— Да, без него бы я не справился.
— Ну, хорошо, — смилостивился Лингард. — Если так, то хорошо… Кажется, приехали.
Мы вышли из машины. Я посмотрел в сторону леса.
Ну, в общем-то как я и предполагал. В чаще появилась просека. Судя по спилам деревьев — совсем свежая.
Видимо от этого, сила, исходящая от Кривой рощи, здесь была явно мощнее, чем в прошлый раз. Особо это отразилось на Генрихе, его буквально затряс мандраж, так что Лингарду пришлось прикрикнуть:
— Штрайх! Что с тобой, черт возьми? Уж не со страху ли трясешься?!
— Нет, герр Лингард. Нет… Сейчас все будет в норме, я справлюсь…
Тем временем подъехал наш школьный автобус и еще грузовик, из которого начали выпрыгивать эсэсовцы с карабинами. Карабины-то здесь зачем?
Наши ребята вышли из автобуса, по команде Аксельбаума сразу построились. Впрочем, чего там строиться, всего три курсанта. Лингард кивнул нам с Генрихом, и мы поспешно заняли свои места в строю.
Идти к Кривой роще по просеке было не так страшно, как пробираться по чаще. Но на поляне перед рощей и у меня холодок по спине пробежал. И хотя я чувствовал себя увереннее, чем в прошлый раз, но от рощи тянуло такой же угрозой. Те фантомы уже словно чуяли меня, а заодно и спутников. Словно уже нечто незримое, но сильное и даже властное соединяло нас.
— Ну вот, — сказал Лингард, встав перед нами. — Мы, господа курсанты, на Ведьминой поляне! Курсант Фризе, я ведь верно говорю? Вы же изучали этот вопрос в своих умных библиотеках?
— Так точно, герр штурмбанфюрер! — тут же ответил Юрген. — В средневековых хрониках и в протоколах следствия по делу ведьм из Бернау упоминается поляна перед Кривой рощей, на которой ведьмы устраивали свои шабаши.
— Так это она! — кивнул Лингард и указал на изогнутые деревья. — А это и есть Кривая роща или Чертов лес.
А что, Чертов лес — тоже очень подходящее название. Исковерканные стволы деревьев и безобразно-плешивая поляна яснее ясного говорили о сущности места.
Вновь было возникла пауза, но вот Лингард спохватился. Он сначала посмотрел на свою притихшую охрану, обряженную в такие же черные мундиры, на их карабины. Потом жестом поманил меня, велев стать рядом, и громко спросил:
— Так. Кто-то что-то чувствует?
Все сразу подняли руки.
Лингард усмехнулся.
— Еще бы! Ну, кто хочет отличиться? Всего-то и надо, что отнести туда это…
Лингард забрался рукой в карман плаща и вытащил грамоту, свернутую в рулон. С нее свисала красная печать, на которой я разглядел свастику.
— Ну, я жду добровольца, — снова пригласил Лингард.
А вот тут возникла заминка. Отличиться хотели все, идти в лес — никто. И только Генрих… Мне было видно, как ему тяжело, как трудно поднять руку.
«Нет, не надо, не делай этого, — мысленно приказывал я ему. — Это много сильнее тебя»!
Но, видно, Генрих очень не хотел домой. И он вызвался добровольцем.
— Хорошо, Штрайх! Ступай туда, — указал Лингард в сторону рощи и вручил ему свиток.
Боевой приказ. Как в армии. Ослушаться нельзя. Я видел, как в глазах Генриха мелькнуло отчаяние. Но запнувшись на миг, он все же пошел. Тут-то я и увидел со стороны то, что вчера пережил лично.
Генрих сделал несколько шагов по едва видной тропе, и кривые деревья словно потянулись к нему ветвями. Он вдруг дернулся так, как будто его ударило током. А затем его сотрясла конвульсия, снизу доверху, все тело крутануло, изогнуло так, что я мгновенно понял, почему окрестные деревья такие изувеченные.
Парнишка вдруг закинул голову назад так, что не увидел бы — не поверил. Он завыл, как волк, ввысь вырвался-взлетел протяжно-звериный вой.
Все стояли, с ужасом глядя на происходящее. И Лингард, похоже, тоже обалдел. Растерялся. Не растерялся только я. И сам бросился за Генрихом.
Вокруг мгновенно потемнело.
Сам не знаю, когда и как вокруг меня образовалось голубоватое, искристое сияние. Даже не зрением, а неким внутренним взором, который мгновенно включился, я уловил призрачную мразь, которая только и ждет жертву. Но я не жертва! Я — боец!
Я взмахнул рукой, от купола мгновенно отделился искрящийся шар и врезался в мразь, отбросив ее назад.
Но темнота вокруг сгущалась, я заозирался по сторонам, совершенно потерявшись в темном пространстве. И стал разбрасывать искрящиеся шары, как осветительные ракеты.
И заметил Генриха.
Он стоял перед вкопанным в землю древним идолом маленький, одинокий, слабый. Над ним нависало что-то огромное и темное. Но… Оно не угрожало. Оно его словно рассматривало, изучало.
Раздумывать я не стал, схватил Генриха за шиворот и поволок, еще не будучи уверенным, что тащу в правильном направлении. И что у меня хватит сил дотащить его и добраться самому.
Но все же удалось! Грань леса и поляны обозначилась как грань миров, нормального, привычного обычным людям и темного, потустороннего. Только что меня обступали привидения, злые и голодные — и вот уже поляна, а сзади просека в обычном лесу с нормальными деревьями.
От сильного рывка оба мы, я и Генрих, повалились на траву. Я совершенно обессилел.
Вот почему они назвали это — «место силы». Помимо прочего оно отнимало силы. Мне почудилось, будто я провел боксерский поединок минимум в восемь раундов.
Над нами склонился Лингард:
— Эй Вы как? Давайте, вставайте, вставайте!
— Пытаемся, — пробурчал я.
— Грамота! Ты передал грамоту?! — крикнул Лингард Генриху.
Тот не отвечал. Генрих был в полной отключке. Я даже не был уверен, жив ли он. Но свитка в его руках больше не было.
— Помогите же им, — прикрикнул Лингард на свою охрану.
Те засуетились довольно бестолково, карабины им только мешали. Но все-таки я с их помощью встал, а вот Генрих не смог. Но он дышал и даже хлопал глазами. Поднять-то его подняли, но на ногах парень не держался, был в прострации. Видно, темные призраки зашли в него слишком глубоко, буквально отравив его. Он смотрел бессмысленно, изо рта текла слюна.
— Ч-черт! — выругался Лингард. — Ну, что стоите, тащите его к автобусу! Надеюсь, по пути отойдет.
Это уже — остальной группе, притихшей и испуганной. Мы вчетвером подхватили Генриха за руки, за ноги и потащили. Около автобуса мы положили его в траву.
Я заметил, как водитель Пфайфер высунулся из своего автобуса и перекрестился.
А Генрих вроде бы пришел в себя, открыл глаза, пробормотал:
— О-о… Где я?!
— Все нормально, Генрих! Все нормально, — ободряюще сказал я. — Мы в Бернау. Все кончилось. Сейчас домой поедем!
— Ох… Пауль! Это… Это было нечто, я не могу передать. Ужас… Это ужас…
Лингард цыкнул на него, и Генрих притих.
— Что стоите? — прикрикнул офицер уже на нас, указывая на Генриха — грузите это!
Он так и сказал — «это»…
Домой доехали без происшествий, но Генрих в себя так окончательно и не пришел. Он лежал на заднем сидении автобуса, слабо стонал и вдруг начал бредить. Его буквально корежило от судорог. И он как-то «потяжелел».
Когда приехали, нам с трудом удалось усадить его. Лицо его странным образом изменилось от какой-то звериной гримасы.
А лицо Лингарда тоже было недовольным и злым. Я чувствовал, что парнишку ему ничуть не жаль. Но жаль «ценный материал», каковым мы все и были в его людоедских представлениях.
Едва приехали, он заглянул к нам в салон, посмотрел на Генриха и тут же бросился докладывать куда-то.
Через минуту явились встревоженный Хоффман и двое крепких, спортивного вида молодцов в белых халатах. Я их видел впервые.
— Штрайх! — Хоффман нагнулся к безвольно сидящему на полу Генриху. — Что с тобой, мой мальчик?
Генрих не отвечал, лицо его продолжали искажать гримасы. Доктор достал что-то из кармана, дал Генриху вдохнуть из какого-то флакона. Генрих резко дернулся и открыл глаза.
— Штрайх, ты меня слышишь? Что ты чувствуешь? — быстро спросил Хоффман.
— Не знаю, доктор, — Генрих вяло замотал головой. — Не знаю. Я не могу это объяснить… Я не могу вспомнить. То есть, как будто и могу… Но как подумаю, что надо вспоминать, так страх охватывает. И холод, — он показал пальцем в середину груди. — Вот тут. Холод, как будто сейчас насмерть замерзну…
Хоффман выпрямился.
— Да, — произнес он задумчиво. — Что ж, без этого не обходится…
И обратился к санитарам:
— Отведите его пока в изолятор, дайте успокоительное. Лучше всего ему сейчас заснуть.
Те, так не промолвив ни слова, забрались в автобус, спустили Генриха на землю, увели, точнее — унесли.
Хоффман повернулся ко мне:
— Ты как, Зильбер?
— Я в порядке.
— Сможешь рассказать о произошедшем?
— Конечно.
— Докладывай.
Я рассказал все в подробностях, ничего не упустив. Хоффман выслушал внимательно, подумал.
— Что ж, благодарю за рассказ. Вполне информативно… Хорошо! Сейчас иди отдыхай, завтра еще потолкуем. Потом повернулся к группе:
— Всем — муть руки и на обед. Обо всем произошедшем — молчок!
И прижал палец к губам.
В спальне никто не вспоминал о произошедшем. О Генрихе никто и слова не сказал. Табу. На пустую кровать мы старались не смотреть. И все как-то притихли.
Михаэль после той ночной разборки вообще молчал и держался особняком. Юрген с Клаусом вполголоса говорили о каких-то пустяках. А я, пользуясь разрешением от роттенфюрера, сразу завалился спать, и, хотя уснул не сразу, чувствовал, как восстанавливаюсь после убойных энергозатрат. И проспал весь оставшийся день. И меня не разбудили.
Генрих в школе больше не появился. И когда я пошел в медчасть его проведать, фрау фельдшер сказала, что его увезли.
— Куда?
— Да кто ж тебе скажет?
Я зашел к доктору Веберу. Тот сидел над каким-то древним свитком, изучал его с помощью лупы.
— Я про Генриха. Меня не пустили. Сказали, что увезли. Он так и не пришел в себя? — спросил я.
— Увы. Нечто вроде реактивного психоза. Нет, это все поправимо. Все пройдет со временем. Но…
Вебер развел руками:
— Но из Юнгенербе его, конечно, спишут. Слабоват оказался. Не выдержал перегрузок в ходе испытаний.
Тут я улыбнулся — мысленно перевел название на русский.
Просто доктор назвал нашу школу старым названием «Юнгенербе». Понятно, что сначала нашу школу назвали по аналогии с взрослым «Аненербе», но получалось… наследие юных. А какое у юных бывает наследие? Смешно.
А вот Генриха жалко. Кажется, мы с ним подружились. И я его обязательно найду. Если… если он жив.
— Скажи, правда ли, что ты вчера спас Генриха Штрайха? Вытащил его из очень опасного места? — спросил доктор.
— Да, так получилось.
Доктор хотел что-то добавить, но передумал и махнул рукой.
Прошла неделя.
По-прежнему все старательно не вспоминали Генриха. Будто и не было его. И будто не было пустой койки, с которой уже сняли табличку с именем. А она стояла, эта безымянная койка, рядом с моей. И память мою никто не отменял.
Что дальше? Я как-то завел разговор об этом с Клаусом, и он ответил сразу, словно ждал вопроса:
— А что дальше? Да ничего! Думаю, нового кого-то подселят. Отбор же идет постоянно. Мы же — авангард нации! Помнишь, что Зиверс сказал? Так что скоро новенького подселят, а то и новеньких. Так что не волнуйся.
— Да я и не волнуюсь.
Соврал я. Волновало меня, кого еще приведут в нашу группу.
С Генрихом я мог поговорить по душам, с остальными у меня как-то общение не складывалось. Трое оставшихся в группе мне точно не союзники. Все — нацисты до мозга костей. Это единственное, что у них было общим. Нациста можно использовать, как орудие, но не как союзника.
Клаус как в воду глядел.
Нас собрали в Багряном зале и объявили:
— В ваших рядах пополнение! И придется немного потесниться. Прибудут двое новобранцев. Завтра познакомитесь.
Вечером в комнату внесли еще одну кровать. Стало теснее. А на следующий день в особняк привези двух новых ребят.
Конечно, мы глазели на них с любопытством. Оба по внешности и по всем физическим данным были стопроцентные арийцы.
Первого представили с помпой: «Активист Гитлерюгенда из Лейпцига Феликс Шульц. Отличился в выявлении коммунистических шпионов». Он уже был одет в коричневую рубашку с повязкой на рукаве, с черным галстуком. И шорты у него были из замшевой кожи.
Второй — просто Лотар Гейнеке из Берлина в дешевеньких брючках и в простой брезентовой куртке. Как потом выяснилось, этот никакого отношения к Гитлерюгенду не имел. Но его соседом по дому оказался один из «индукторов» Аненербе, почуявший особую одаренность парнишки. И того привлекли с вердиктом: «ладно, посмотрим, что получится».