Ариец поневоле. Книга 1

Глава 9. Идеологическая подготовка

Кому-то в верхах пришла в голову мысль укрепить нашу идейную подготовку. Вдобавок к политинформациям снова ввели обязательные политические уроки.

Несколько первых провели преподаватели: Хоффман, Баумайстер, Вебер и фрау Штрикер. Потом это дело переложили на нас самих. Потому приходилось читать газеты, слушать радио и готовить доклады.

Чувствовалось, что несмотря на хвастливые завывания о «великой Германии», мудрости фюрера, превосходстве арийской расы и удачно проведенной олимпиаде, в руководстве страны тревожатся. Массы неспокойны. Газеты твердят об «агентуре Коминтерна», которой пронизаны рабочие кварталы больших городов типа Берлина, Гамбурга, Мюнхена. О том, что граждане Рейха должны быть бдительны, неустанно искать и разоблачать внутренних врагов.

И курсанты, выступая друг перед другом, говорили это с пафосом, особо нажимая на то, что мы и есть будущий авангард этой идеи и никакой враг от нас не скроется! Понятно, что внешне каждый из них усердно показывал верность идеям национал-социализма. Но я-то видел глубже, видел каждого из них.

Видел я, что Михаэль и Феликс — упертые и твердолобые юные нацисты, и вырастут из них упыри, которым самое место в могилах с осиновыми колами вместо крестов.

У обоих дар — ударная сила. Пока без мозгов. Поэтому силой своей они управляли крайне неумело. Как Михаэль тогда в коридоре. Хотел вдарить одному обидчику, а досталось всем.

Впрочем, если быть точнее, мысли Михаэля большей частью были не о национал-социализме, а о еде. В детстве он сильно голодал, и теперь не наедался, хотя ему в столовой всегда накладывали больше каши и гарнира. В своем голоде он винил коммунистов и евреев. Евреев даже больше. В причинах не разбирался, так ему сказали, значит, так оно и есть.

Феликс — из семьи упертых нацистов. Отец начинал штурмовиком, дослужился до фельдфебеля, в стычках с коммунистами сделал карьеру. Теперь он какой-то чинуша в СС. Гитлера боготворит в буквальном смысле. Запретил жене ходить в церковь, вместо этого всей семьей ходили на партийные собрания.

Феликс уже убивал. Случайно, но все-таки убивал. Он с отцом и его соратниками участвовал в одном из первых еврейских погромов. Тогда они еще не были законны. Взрослые пошли громить ювелирный магазин, а Феликс с дружком забрались в бакалейную лавку. На шум явился хозяин — крупный мужчина в спортивной куртке. Он застал погромщиков на месте преступления, схватил приятеля Феликса за шиворот и стал громко звать полицию. И тогда Феликс ударил его сзади доской по голове. В доске были гвозди. И они как-то очень легко вошли в голову этого большого еврея. А Феликс с дружком убежали. А через день этого еврея хоронили. И Феликс понял, что убил. Но не раскаялся, а даже наоборот — хотел убивать еще.

Клаус — совсем другой. Ловкий, умный, смекалистый парнишка, но раздолбай и пройдоха. Уличная шпана из Маобита. Сирота. Повезло с даром, взяли на полный пансион — он и рад. Случилось так, что очутился здесь, будет служить Рейху. А повернись жизнь иначе — служил бы другим. Носке, Эберту, Гинденбургу… Беспринципный карьерист. Такой… может пригодиться.

А вот Юрген и Лотар по-прежнему оставались для меня загадкой.

Во-первых, Юрген точно не был сиротой. И с происхождением Юргена было что-то темное, непонятное. Мне в библиотеке как-то попалась книга, которую он раньше брал почитать. В табельном листке была его фамилия. Но написано было «Юрген фон Фризе». Правда, это «фон» было густо зачеркнуто. Так он из бывших баронов? И на свидание к нему приезжала дама в темной вуали на большой черной машине с охраной. А порой наоборот прикатывал потрепанный мужичок на старом велосипеде. Юрген ходил на свидания к обоим, но с этих встреч возвращался какой-то нервный и злой. Вот этот постоянный нервяк и злость не позволяли читать его мысли.

А вот Лотар… Лотар в первый же день, как прибыл в пансион, поставил блок на чтение своих мыслей. Он умел это делать. И даже тихонько прощупал меня. Поняв, что я тоже не готов делиться своими тайными помыслами, попытки прекратил.

Вот и ладно, решил я, пока живем, а дальше видно будет.

Видно стало через пару дней, когда пришла моя очередь готовить патриотический доклад.

Мне досталась тема «Тевтонский орден — светоч в кромешной тьме варварства».

Я дисциплинированно прибыл в библиотеку, а надо отметить — в особняке она была довольно обширна, особенно по части культов и мистики. Набрал книг по этой теме. И случайно увлекся монографией английского чернокнижника Бекона о сути чародейства.

Интереснейшая оказалась книга, я так и просидел за ней до позднего вечера, пока фрау Штрикер меня не выгнала и не закрыла читальную комнату. Она куда-то очень торопилась. Едва удалось выпросить у нее фигурку конного рыцаря с черным крестом на плаще.

Утром я решил наверстать упущенное на уроке алгебры.

Быстро выполнить задание — решить пару задач, на которые у меня обычно уходило минут десять, а за оставшееся время составить краткий доклад по книге «Истинные Крестоносцы». Но вдруг вместо алгебры нам объявили контрольную по геометрии. С геометрией у меня было плохо. Едва за урок с заданием управился. В общем, толком подготовить доклад я не успел. И когда урок истории начался…

Я вышел к доске, посмотрел в лица моих однокашников, на профессора Хоффмана, усевшегося на заднюю парту и… Неожиданно понял, что могу убедить их всех, что успел подготовить доклад… просто убедить!

Мне приходилось бывать в Прибалтике, осматривать сохранившиеся рыцарские замки, откуда немецкие бароны и несли этот «светоч» огнем и мечом. Так что тема была мне знакома. Едва озвучив тему доклада, я кратко рассказал, как прибывшие на суровые балтийские берега рыцари без страха и упрека несли культуру диким славянам и финно-уграм.

Выдав все, что знал по теме, я поставил на стол фигурку рыцаря в доспехах с черным крестом на щите и мысленно приказал всем в классе «самим увидеть, как это было».

Не могу сказать точно, на какой эффект я рассчитывал, но эффект меня самого поразил.

Все в классе безотрывно смотрели на фигурку рыцаря. И даже доктор Хоффман, решивший специально послушать мой доклад, пялился на всадника через свои толстые линзы в золотой оправе.

Я осторожно отошел к окну, потом к двери. Никто даже и головы в мою сторону не повернул. Все смотрели только на рыцаря. И только…

Лотар. Он сидел на своей задней парте рядом с Феликсом, смотрел на меня вполне осмысленно и криво улыбался.

— Пошалить со своим даром решил? — спросил он.

— Ну… если честно, доклад не успел подготовить, — откровенно признался я.

— Смело, но рисково, — сказал Лотар и указал на Хофманна. — Этот мог и не повестись. У него ведь хорошие способности к гипнозу, не замечал? Но сейчас, видно, расслабился, не ожидал от тебя такого.

Лотар взял со стола карандаш, макнул его тупой конец в чернила и подрисовал Феликсу усики, как у Гитлера. А сам карандаш вставил меж пальцев активиста. Тот и ухом не повел, все так же пялился на фигурку тевтона на столе.

— Сука нацистская, — сказал он брезгливо. — Урод, недоносок.

— Ты не любишь нацистов? — спросил я осторожно.

— Такие же, как этот, убил моего отца, — щелкнул пальцем по носу Феликса Лотар.

— За что?

— Ни за что. Он даже не был коммунистом. Отец был докером и вышел на забастовку. На них натравили штурмовиков с дубинками и цепями. Отцу попали цепью в висок. Он умер. Мать требовала наказать убийц. Обратилась в суд. А ее за это забрали в лагерь. Ты знаешь, что такое лагерь?

Вот это я знал. По фильмам.

«Судьба человека»: «Извините, герр комендант, я и после второго стакана не привык закусывать».

А Лотар вдруг как-то подался ко мне, словно увидел в моих глазах тот отрывок из фильма с Бондарчуком.

— Это откуда?

— Как-нибудь расскажу, — пообещал я, поняв, что я нашел здесь если не друга, то союзника. Конечно, если это не какая-нибудь очередная проверка. Или провокация.

Я посмотрел на рожу Феликса с косой челкой и чернильными усами и понял, что нет, не проверка.

— Кстати, а ты что умеешь кроме художеств? — спросил я, с трудом подавляя смех. Вид Шульца с нарисованными усами был просто уморительный.

— Как-нибудь покажу, — пообещал Лотар.

Я подошел к Лотару и протянул ему руку. И он мне крепко ее пожал.

Перед звонком я встал к доске и резким движением схватил фигурку рыцаря и спрятал ее под стол.

Группа начала очухиваться.

Первым снял очки и начал их смущенно протирать доктор Хоффман. Тут Лотар вдруг громко крикнул: «Браво! Это лучший доклад, что я слышал!» и начал громко хлопать. Хоффман нацепил дужки очков на уши и тоже хлопнул пару раз не очень уверенно. Остальные к аплодисментам присоединились.

Я скромно раскланялся и Лотару подмигнул.

Следующий политический доклад готовил Феликс Шульц. В политподготовке он был дока — сразу видно. Видимо, поднатаскался в своем Лейпциге. И особо — по части чистоты крови.

Доску он украсил плакатами с изображением евреев в черных пальто и в шляпах, с пейсами. Морды у евреев были противные, с огромными крючковатыми носами. Тут же были плакаты со сравнительными изображениями представителей разных рас. От нордических арийцев до вышеуказанных евреев. Евреи были чернявые, носатые, мерзкие.

Шульц очень обстоятельно объяснил нам, какой страшный вред уже нанесли Германии евреи. Упор сделал на итоги Первой мировой войны. В итоге так распалился, что сам стал похож на Гитлера во время произнесения речей, с такой же мимикой и жестикуляцией:

— Ни один вражеский сапог не стоял на немецкой земле, когда жиды уже продали Германию! — сжимал кулачки Феликс. — Наши же солдаты удерживали позиции во Франции, на Балканах, в России. Вся хлебная Украина была в наших руках! И до победы оставалось всего пара решительных шагов. И тут евреи продали нас за английское и американское золото…

Я думал, что парня сейчас от перенапряжения кондрашка хватит. Но тот сделал паузу, стравил воздух и уже гораздо спокойнее продолжил, что евреи вредят и сейчас. Что надо быть бдительнее, потому что евреи собирают важную информацию о состоянии Рейха и передают ее врагу через коммунистическое подполье посредством радиопередатчиков.

Я и так про это думал, но выступление Шульца даже придало моим размышлениям некую целенаправленность. А конкретно, мне действительно требовалась связь с подпольем, у которого имелся бы мощный радиопередатчик.

Этот передатчик, почему-то в холщовом рюкзаке с комплектом запасных батарей, мне приснился даже ночью. И все следующее утро я думал тоже про передатчик.

Видимо, мысли действительно иногда имеют свойство материализоваться.

Это я подумал, когда вдруг увидел в коридоре учебного корпуса странную процессию. Впереди вышагивал Лингард, а за ним два солдата в форме связистов. И в руках одного была рация. Такой зеленый ящик со шкалами и ручками.

Сам не знаю зачем, я пошел за ними, хотя фрау Штрикер послала меня за мелом в хозблок.

Лингард привел солдат к кабинету, велел им заходить и вдруг замети меня. Сначала нахмурился:

— Зильбер? Ты что здесь делаешь?

— Меня фрау Штрикер… за мелом…

— Ладно, ладно, давай-ка позови мне этого, из Лейпцига. Феликса Шульца. И побыстрее.

Я задание выполнил и Феликса к двери привел. Когда он заходил в комнату, я успел заметить, что рация стоит на столе, а рядом сидит один из солдат с наушниками и настраивает что-то с помощью ручек.

Лингард Шульца в комнату запустил, а на меня зло глянул и сказал, чтобы я не шлялся, а шел учиться.

Признаюсь, эта рация надолго лишила меня покоя. Рация — это связь! Но… Этих «но» было слишком много.

Ну, допустим, я найду подпольщиков. И что я смогу им предложить?

Рассказать, что в предместье Берлина существует тайная школа, где обучают детей с экстрасенсорными способностями.

Во-первых, не такая уж и тайная. Вход-выход из особняка стал почти свободным, один сторож на воротах, а в ограде полно дыр. Уж кто-кто, а мальчишки это знают.

Во-вторых, никакой ощутимой пользы для Германии и вреда для СССР от наших занятий я пока не замечал. Даже наших преподавателей гораздо больше интересовали итоги прошедшей Олимпиады, чем, допустим, события в Испании. Там разгоралось все сильнее, а здесь внимания никто не обращал…

Но я же знал, как все будет дальше! Каким путем пойдет история. Что уже отправились блондинистые красавцы в Испанию воевать против республики. Что скоро туда полетят «Мессеры» бомбить испанские города.

И это только цветочки. А потом будут Австрия и Чехословакия. Вроде пока договорятся мирно. А вот Польша будет уже со всеми прелестями — с бомбежками. И не помогут польским шляхтичам лихие кавалерийские атаки на танковые колонны.

А потом…. Почти вся Европа под свастикой, и танки с крестами на башнях под Москвой.

Но как это довести до «Центра»? И поверят ли мне? Может и не поверят, но информацию получить должны в любом случае. Пока это самое меньшее, что я могу сделать для своей настоящей Родины.

Вечером я специально прошелся вокруг учебного корпуса и обнаружил, что около одной из труб установлена радиоантенна. Судя по размерам — довольно мощная.

Странное дело, на занятиях ничего такого про радиодело у нас не было. И азбуку Морзе я не знал. Но это мелочи, азбуку можно выучить.

Пока что я решил приглядеться получше к Лотару и разобраться, что у него за дар. Пока ясно, что он не подвержен гипнотическому внушению. По крайней мере моему.

Свои способности Лотар показал всем нам уже на следующий день.

Утром сразу после завтрака нас всех загрузили в школьный автобус и зачем-то повезли в Берлин для участия в большом параде гитлерюгенда в честь праздника урожая.

Не знаю уж, чья это была идея, но мы просто потратили время зря.

На въезде в город мы даже попали в пробку, состоявшую большей частью из автобусов со школьниками. Потом нас выгрузили на Левен плац. Аксельбаум ушел отмечаться, вернулся злой, сказал, что нам велели встать в колонну из Потсдама.

Как назло, день выдался жаркий, на небе — ни облачка. Пока ждали, прилично так запарились.

Тут заревели фанфары, и какой-то вождь гитлерюгенда стал толкать с трибуны, украшенной ржаными снопами, пафосную речь о важности уборочной компании для Великой Германии.

После этого мы торжественно промаршировали мимо той самой трибуны, снова влезли в свой автобус и поехали назад. И, естественно, опять попали в пробку.

В свой Штеглиц мы добирались с черепашьей скоростью, водитель Пфайфер свернул с шоссе к школе по короткой дороге, через лес. И мы стали упрашивать его остановиться у лесного озера. Хотя бы на полчасика, очень уж хотели искупаться. Но водитель буркнул, что такого указания не было. И тогда Лотар мне подмигнул, смотри, мол.

Как только за окнами мелькнула гладь озера, сзади что-то прилично так бахнуло.

Пфайфер чертыхнулся, автобус остановился. Водила пошел смотреть поломку. И хотя немецкая ненормативная лексика уступает в образности выражений русскому мату, но рев там стоял такой, что даже лесные птицы затихли.

Я вытянул шею, пытаясь увидеть, на что же так страшно ругается наш водитель. Оказалось, что Пфайфер держал в вытянутой руке большой гвоздь.

— Ну откуда здесь гвоздь?! — кричал он. — Ни одного дома вокруг, ни одного забора! Откуда вообще мог появиться гвоздь на лесной дороге?

Пфайфер, чертыхаясь, полез за домкратом, а мы бегом бросились к озеру.

— Это что, ты устроил? — спросил я Лотара, сбрасывая на ходу рубашку.

— А то кто же, — самодовольно улыбнулся Лотар.

— Но где ты нашел гвоздь?

— Он сам как-то нашелся.

Мы здорово искупались и, вернувшись, даже помогли водителю закрутить гайки на запаске.

Глава 10. Навстречу съезду!

Мы продолжали интенсивно заниматься по школьной программе.

Впрочем, математике, физике, химии и прочим естественным наукам места уделяли совсем немного.

История, литература, география — да, вот это было довольно объемно, хотя с перекосом. Словно на этом свете были только германская история, только немецкие поэзия и проза, только образные пространства: Тюрингия дубовая, Саксония сосновая, Вестфалия бузинная… И наследие древних ариев.

Вообще, образование у нас получалось с уклоном, оккультно-эзотерическое.

А на политзанятиях все затмила одна тема — Восьмой съезд НСДРП в Нюрнберге. Только о нем писали газеты, только о нем вот уже неделю трещало без остановки радио. Собрание было названо громко — «Съезд чести», с программным докладом выступил доктор Геббельс, озвучивший цели и задачи на текущий момент. Цитата из его выступления была написана на кумаче и украсила стены Багряного зала: «Пропаганда помогла нам прийти к власти. Пропаганда поможет нам удержать власть. Пропаганда поможет нам завоевать весь мир»!

Четко и очень цинично.

Нам же дали задание конспектировать речи Гитлера. Мне попалась его речь на недавнем выступлении в отделении гитлерюгенд Нюрнберга. Конспектировать было особо нечего. Речь была короткой и как-то пугающе циничной.

«Эта молодёжь — она не учится ничему другому, кроме как думать по-немецки, поступать по-немецки. И когда эти мальчики и девочки в десять лет приходят в наши организации и зачастую только там впервые получают и ощущают свежий воздух, через четыре года они попадают из Юнгфолька в Гитлерюгенд, где мы их оставляем ещё на четыре года, а затем мы отдаём их не в руки старых родителей и школьных воспитателей, но сразу же принимаем в партию или Рабочий фронт, в СА или СС, в НСКК и т. д. А если они там пробудут полтора или два года и не станут совершенными национал-социалистами, тогда их призовут в „Трудовую повинность“ и будут шлифовать в течение шести-семи месяцев с помощью кое-какого символа — немецкой лопаты. А тем, что останется через шесть или семь месяцев от классового сознания или сословного высокомерия, в последующие два года займётся вермахт. А когда они вернутся через два, или три, или четыре года, мы их тотчас же возьмём в СА, СС и так далее., чтобы они ни в коем случае не взялись за старое. И они больше никогда не будут свободными — всю свою жизнь!»

Я долго пытался вспомнить, говорил ли про свободу кто-то из политических лидеров. Как правило, национальные вожди наоборот бились за свободу своего народа. А тут такое…

Теперь политзанятиям уделялось по два часа в день. Говорили и о четырехлетнем плане государственного развития, принятом на съезде. О невиданном подъеме производства, о километрах построенных автобанов. Отдельно — в который раз уже — о великолепной победе германских атлетов на Олимпиаде и о росте уровня жизни народонаселения.

С последними доводами было не поспорить. Голодных и бездомных, ночующих под мостами, никто здесь не видел. А Михаэль как-то признался, что впервые наелся, только когда нацисты пришли к власти в 1933-м. Тогда на площади в их городке поставили столы и давали еды, сколько хочешь. Он съел столько, что чуть не помер. Фельдшер едва его откачал.

Однако, съезд, оказывается, коснулся и нашей школы самым непосредственным образом. Наши научные руководители постарались отчитаться перед руководством Рейха об огромных успехах воспитанников. И главным достижением указали… обнаруженные мной «Ведьмину поляну» и «Кривую рощу».

Видимо, чего-то в этом отчете наши руководители перемудрили. Разнос последовал незамедлительно.

В школу приехали серьезные мужчины на серьезных авто.

Доктора Хоффмана вызвали в его собственный кабинет, и, несмотря на добротные и толстые стены дома, все мы слышали, как орал на него приехавший.

— Нужны не графики и схемы! — гремел грозный бас по коридорам. — Нужны реальные достижения! Что вы можете мне показать? Что я могу показать рейхсминистру?

И высокий чин громко и четко сообщил доктору Хоффману, как он с ним грубо и противоестественно поступит, если в ближайшее время не будет конкретных достижений. И посоветовал хорошенько подмыть зад.

После завтрака нам объявили, что уроков не будет, что воспитанники будут заниматься со своими кураторами.

Доктор Вебер вызвал меня в кабинет. Был он очень взволнован.

— Послушай, Пауль, я хотел бы тебя попросить…

Доктор не договорил, он нервно комкал в кулаке носовой платок, словно старался найти подходящие слова.

— Все так серьезно? — спросил я и предположил. — От вас требуют результатов?

— Да, Пауль, результатов и немедленных.

— Что-то случилось?

— Ну, ты слышал, наверняка, про комиссию. Это — очень важные люди. Завтра они хотят посмотреть, на что в школе потрачены огромные средства.

— Огромные? Наше содержание обходится так дорого? Сегодня на завтрак опять была ячневая каша. Никто на нее больше смотреть не может. Кроме Кремерса, конечно. Он сожрал две миски.

Доктор невесело улыбнулся:

— Ваше содержание — мелочь, но расходы школы, они велики. Командировки доктора Хоффмана по местам силы, его путешествие в Тибет. Но и это — не так много по сравнению с…

Вебер посмотрел в сторону двери, словно боялся, что нас могут подслушать и сказал очень тихо:

— Штурмбанфюрер Лингард, как куратор проекта по линии СС… несколько вольно распоряжался средствами школы. По линии закупки необходимого оборудования проведен его новый «Хорьх» и его кабинет с приемной в центре Берлина. Здесь его кабинет тоже отделан с излишней роскошью. Мебель из Италии — натуральный кедр. Все это, безусловно, очень нужно, но тоже проходило по статье «расходы на экспериментальную работу». А результатов от экспериментов практически нет.

Все понятно, везде одно и тоже. Этот Лингард не чист на руку. Коррупция, мать ее. Нецелевое расходование бюджетных средств.

Вебер тяжело вздохнул:

— Ведь не подошьешь к делу результаты наших посещений балаганов.

— А та роща в Бернау? — спросил я после долгой паузы.

И снова Вебер вздохнул:

— Как бы тебе это лучше сказать… Доктор Зиверс… Уважаемый глава Аненербе представил эту тему своим, так сказать, личным достижением и в выгодном плане подал ее начальству. И справедливости ради надо отметить, что в чем-то он прав, искать места силы путем медиумов — его идея. Говорят, рейхсминистр лично выезжал в Бернау, видел эту рощу сам и был впечатлен. Что касается нас… Нам нужно показать что-то этакое…

И доктор защелкал пальцами.

Конечно, фразы «что-то этакое» в немецком языке, скупом на подобные образные эпитеты, не было. Но я понял, что именно доктор Вебер хотел от меня. Показать, что я не зря отдыхал все лето в уютном пригородном особняке, тогда как остальные немецкие подростки весело вкалывали в трудовых лагерях.

— Вот я и хотел бы спросить у тебя, Пауль, что наши ребята могут показать комиссии? Именно показать. Ты понимаешь меня?

Я понимал. Доктора интересовало, не только то, что могу я. Но и вся наша группа. Видимо, такие же примерно доверительные беседы проходили и в еще пяти комнатах особняка. Что ж, не лишено логики. Порой дети замечают то, что упускают из виду или считают не столь важным взрослые.

Нет, доктор Вебер не предлагал мне «настучать» на однокашников, просто просил проинформировать об их тайных способностях. Но что я мог сказать? За все время здесь я своими глазами видел… нет, не видел, а испытал незримый удар там, в коридоре у спальни. Когда Михаэль Кремерс врезал нам всем. Неизвестно чем и неизвестно как.

Но про этот случай всем было известно, и с Кремерсом после этого занимались по отдельной программе. Что касается остальных, я понятия не имел, у кого какой дар и есть ли он вообще. Разве что несчастный Генрих...

— Не знаю, — сказал я неопределенно. — Юрген, кажется, умеет летать. И Генрих Штрайх, вот тот мог бы показать. Жаль, что его от нас забрали.

— Штрайх? И что же именно он мог? — заинтересовался Вебер.

Я в выгодном свете описал способности Генриха в отгадывании закрытых картинок и в «подслушивании голосов» через стены.

Доктор меня внимательно выслушал, сделал пометку в своей записной книжке.

— Хорошо, теперь давай подумаем, что можем показать мы с тобой. Кажется, у тебя получалось что-то в стиле Мессинга.

— Мессинга? — теперь уже удивился я. — Но Мессинг, кажется, еврей.

— Ну да, еврей, и что с того? — повеселел доктор. — Знаешь, я как-то был на его представлении. Что я могу сказать. Либо он — жуткий пройдоха, и все представление подстроено. Либо он реально ясновидящий. Он вызвал из зала человека, взглянул ему в глаза и рассказал о нем все. Где родился, на ком женился, сколько детей. Представляешь? А потом и вовсе, не видя человека, рассказал все про него, лишь подержав в руках его портсигар. Ну ладно, давай попробуем, как это получится у тебя. Видишь эти часы? Что ты можешь сказать об их владельце?